Колесо Фортуны

      «Это что такое?»       Потолок.       «Потолок вижу. Но где этот потолок?» — Женевьева, пересилив головную боль и боль в мышцах, повернула голову, оглядывая помещение. От вида шёлковых обоев цвета слоновой кости затошнило.       Она лежала в огромной кровати с балдахином, утопая в перинах. На ней было чужое ночное платье из тончайшего шёлка, которое явно стоило больше, чем весь её гардероб за последний год, если не учитывать последний наряд, подаренный Виндой.       Меньше пить нужно, — язвительно фыркнула Серена.       «Заткнись, — мысленно прохрипела Женевьева. — Где я?»       В гостевых покоях Малфой-Мэнор. Если точнее — в западном крыле. Обои, кстати, ручной работы, XVIII век. Не давись.       Женевьева осторожно приподняла веки. Комната действительно была роскошной: высокий потолок с лепниной, камин из тёмного мрамора, в котором тихо потрескивали остатки волшебного огня, тяжёлые портьеры из бархата. Она лежала на огромной кровати с балдахином. На стуле у туалетного столика было аккуратно сложено её вечернее платье — тёмно-фиолетовое, с золотой вышивкой, которое выбрала для нее Элизабет. Оно выглядело помятым.       «Как я тут оказалась?»       Пошагово или кратко?       «Кратко. Голова раскалывается.»       Фиакр Эйвери подливал тебе игристого, как будто это лимонад. Ты, в свою очередь, развлекала общество стихами собственного авторства. Вальбурга Блэк смотрела на тебя, как на новую диковинную птицу в своей коллекции, а мужская половина зала… — Серена сделала паузу, полную ядовитого удовольствия. — Ну, скажем так, ты произвела впечатление. Даже Элизабет не ожидала такого размаха.       Женевьева сглотнула. Во рту было сухо и горько. Чтоб это чёртово похмелье!       «Кто такой Фиакр Эйвери? Ладно, неважно. Что я натворила?»       О, ничего особенного. Только продемонстрировала пару танцевальных движений, которые явно не из программы светских раутов, и заставила Абраксаса и Брендиса подраться. В остальном — образец благородства.       «Ты врёшь. Я чувствую. Я, когда напиваюсь, так себя не веду!»       Конечно, вру. У тебя же похмелье, тебе всё кажется враньём. Но факт остаётся фактом: ты блистала, моя дорогая. И, насчёт того, ведешь ты так себя или нет: неужели не помнишь, как праздновали победу Гриффиндора на шестом курсе? Ты на пару с оставшимся семейством Уизли чуть всю башню не разнесла от счастья. Хотя, судя по алкогольной амнезии, неудивительно, что не помнишь.»       Женевьева с трудом села, охватив голову руками. В висках стучало.       «Моргана… А Бэтти? Где она?»       В соседней комнате отходит своим чередом. Ей, кстати, досталось не меньше, но она, в отличие от тебя, помнит, как её укладывали. И кто.       «Кто?»       А вот это уже интересно. Но не скажу. Сама вспоминай.       Женевьева с раздражением промычала под нос что-то нечленораздельное, подняла голову и сморщилась — комната была слишком светлой, а воздух был слишком душным.       — Больше я не пью, — сама себе пообещала Женевьева, потихоньку перелезая через кровать. Опустив ватные ноги на холодный пол, она оттолкнулась и, пошатываясь, двинулась к окну, нагло его распахнув. В лицо подул ледяной ветер.       Тебе вообще не стоило пить, я хочу сказать.       — Я планировала ограничиться парой бокалов с этим… с другом Аневрина. — Женевьева начала усиленно вспоминать весь предыдущий день, параллельно оглядывая комнату в поисках заботливо оставленного графина с водой. Ну не деспоты же Малфои, в самом деле? Раз уж у себя в покоях оставили, так и водой могли поделиться!       Этот друг Аневрина, которого зовут Фиакром, тебя и споил.       «А он мне показался хорошим мальчиком», — расстроенно подумала Женевьева, но её плохое настроение на миг улучшилось, когда она наконец обнаружила на низком столике у камина хрустальный графин с водой и чистый бокал. Рядом лежала записка на плотной кремовой бумаге аккуратным, чётким почерком:

«Для облегчения утренних последствий. При необходимости позовите эльфа — Тинки. А. М.»

      Женевьева налила воды, выпила залпом, почувствовав, как холодная влага немного рассеивает туман в голове. Она посмотрела на инициалы. «А. М.» — Абраксас Малфой. Заботливый, чёрт бы его побрал.       Как там твои синяки?       «Что? Синяки?» — Женевьева вдруг обратила внимание на свои руки. И точно — они были все покрыты фиолетовыми пятнами, кое-где красовались благородные царапины, а боль в спине была явно из-за какого-то ушиба, причём сильного, а не из-за неудобной позы во время сна или жёсткой кровати — малфоевские перины были удивительно удобными. Женевьева простонала и уткнулась лицом в прохладное стекло графина. Память начала возвращаться. Нервно и отрывочно, складываясь из безумного калейдоскопа несовместимых ситуаций в одно целое.       — Моргана, — взмолилась Женевьева, стекая на пол с желанием спрятаться где-нибудь в тонкой щелочке между досками паркета. Ну, или хотя бы забиться под кровать. Впервые она готова была с чувством и расстановкой проклинать свою гриффиндорскую натуру.

***

      А ведь вчера всё начиналось весьма неплохо.       Конечно, поначалу вечер казался ужасно скучным. Да и ощущался он очень спокойно.       Настолько спокойно, что Женевьева никогда не могла бы представить, что на следующее утро проснётся с дичайшим похмельем, синяками, царапинами, да и всё ещё находясь в поместье Малфоев — причём это было какое-то другое поместье, точно не то, в котором её пытала Беллатриса. Иначе она не могла объяснить настойчивое чувство, что здесь никогда раньше не была.       Хотя мрамор на полу в одном из залов и вернул её в реальность: судя по всему, спустя пятьдесят лет Люциус и Нарцисса сделали поистине капитальный ремонт, и это было точно то же самое место, где она и была в своем времени в заложниках. Сейчас помещения не казались мрачными или слишком вычурными, а наоборот восхищали своей изящностью и своего рода уютом. Уютом с малфоевской точки зрения. Кроме кафеля и высоких потолков ничего не напоминало Женевьеве о том, что с ней здесь происходило. И к лучшему. Хотя и от их вида слегка подташнивало. Не в том смысле, что они ей казались безвкусными или страшными, — несмотря на свое предвзятое отношение к Малфоям в целом, она с удивлением могла отметить, что обстановка ей даже нравится, — скорее, ей становилось плохо от воспоминаний о том, что именно здесь с ней случилось. И как бы она ни хотела от этого абстрагироваться, первую половину вечера она продолжала вспоминать девяностые, надеясь, что её нервно подрагивающие пальцы незаметны. Она часто скрывала ладони за спиной под саркастические смешки Серены. Попробовала бы она сама через такое пройти! Гадюка.       Держась рядом с Элизабет, Женевьева скучающе обводила зал. Ужаснейшее зрелище. Где-то в глубине души она ещё надеялась, что здесь будет хоть какое-то веселье, но нет. Скука буквально заполонила каждый миллиметр воздуха вокруг неё. Какие-то важные шишки Министерства, члены Палаты Лордов, их избалованные детишки… всё это было противно Женевьеве. Даже бал в Хогвартсе на неё столько скуки не нагонял. Хотя там она и не скучала.       — А вот это Паркинсоны, — шепнула Элизабет, едва заметным кивком указывая на каких-то седых мужчин. — Они должны моему отцу около пятисот тысяч галлеонов.       Женевьева уже собиралась спросить, не должен ли кто-то из присутствующих ещё и душу, но в этот момент краем глаза заметила знакомую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу у дальней стены. Аневрин. Он выглядел не по-праздничному строгим: тёмный, почти чёрный камзол, безупречно белая рубашка, никаких излишеств. Его взгляд метнулся к ним, задержался на Женевьеве, и в глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Но когда он перевёл глаза на Элизабет, что-то в его осанке изменилось — плечи слегка подались вперёд, подбородок опустился. Он замедлил шаг, будто оценивая, стоит ли подходить. Рядом с ним шёл другой молодой человек — высокий, светловолосый, со спокойным, почти отсутствующим выражением на правильных, но ничем не примечательных чертах. Он был одет скромнее Аневрина, но со вкусом — тёмно-зелёные одежды без гербов, лишь тонкая серебряная цепочка на жилетке. Он что-то негромко говорил Аневрину, и тот в ответ лишь кивал, не сводя глаз с девушек.       — Смотри-ка, — тихо произнесла Элизабет. В её голосе прозвучала не столько неприязнь, сколько холодное любопытство. — Наш интриган решил показаться на свет.       — А с ним кто?       — Его дружок.       Аневрин, словно набравшись решимости, направился к ним, а Фиакр последовал за ним с той же неторопливой, почти ленивой грацией. Подойдя, Аневрин слегка склонил голову — жест скорее вежливый, чем почтительный.       — Леди Маккиннон. Мисс Робер. — Его голос звучал ровно, но Женевьева уловила в нём лёгкую хрипотцу усталости. — Разрешите представить моего друга, Фиакра Эйвери.       Фиакр кивнул. Его светло-серые глаза внимательно, но без навязчивости скользнули по обеим девушкам.       — Очень приятно. Аневрин много рассказывал о вас, — произнёс он. Голос у него был низким, приятным, без следов волнения или заискивания.       — Только хорошее, надеюсь, — сухо парировала Элизабет, не протягивая руки.       — В основном, — Фиакр позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. — Особенно о вашей… прямоте, мисс Робер. Говорит, с вами не соскучишься.       Женевьева фыркнула.       — Он, наверное, имел в виду, что я постоянно влипаю в истории.       — Возможно. Но истории, судя по всему, интересные, — Фиакр пожал плечами. — На этом фоне светские рауты кажутся пресными.       — Согласна на все сто, — с искренним чувством сказала Женевьева, и Аневрин неожиданно рассмеялся.       — Видишь, Фиакр? Я же говорил. Она ненавидит это вот всё не меньше нас.       Элизабет молча наблюдала за ними. Аневрин, почувствовав её взгляд, снова слегка ссутулился.       — Элизабет… — начал он, но запнулся.       — Мистер Розье, — холодно перебила она. — Я рада, что вы нашли приятную компанию. Надеюсь, ваше положение не мешает вам наслаждаться вечером.       Аневрин побледнел, но кивнул.       — Спасибо. Я… да.       Фиакр, ничуть не смутившись атмосферой, посмотрел на стол с напитками, где эльфы в ливреях разливали искрящееся вино и какой-то янтарный ликёр.       — Может, немного развеем скуку? — предложил он. — Шампанское у Малфоев, говорят, отменное.       — Я не пью, — быстро сказал Аневрин, и в его голосе прозвучала твёрдая, почти оборонительная нота.       — Знаю, — Фиакр кивнул, как будто это было давно известным фактом. — Поэтому я и предложил шампанское. Для дам.       Он посмотрел на Женевьеву с лёгким вопросительным подъёмом брови. В его спокойствии было что-то заразительное.       — А что, шампанское хорошее? — спросила Женевьева, уже чувствуя, как скука начинает отступать перед возможностью хоть какого-то развлечения.       — Достаточно, чтобы согреть, но не сбить с ног. Если, конечно, знать меру, — ответил Фиакр, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки.       — Жизель, — предостерегающе произнесла Элизабет, но та уже махнула рукой.       — Один бокал шампанского, Бэтти, просто чтобы не уснуть стоя от скуки.       Элизабет посмотрела на неё, потом на Аневрина, который стоял, глядя в пол, словно виноватый школьник. Вздохнула.       — Тогда я и сама не откажусь, — она обвела зал светло-голубыми очами. — Признаюсь честно, не знаю как здесь провести хотя бы час в трезвом состоянии и не умереть от уныния, несмотря на всю эту… помпезность.       Фиакр кивнул, как будто её слова лишь подтвердили его собственные мысли.       — Подождите здесь. Я сейчас.       Он удалился к столу с напитками с той же неторопливой уверенностью, будто шёл не по бальному залу, а по собственной гостиной. Аневрин же остался стоять рядом. Его взгляд метался между Элизабет и узором на паркете.       — Как поживаете, Аметист? — спросила Женевьева, стараясь звучать легко. — Уже освоились в роли изгоя высшего света?       Он вздрогнул, но уголок его рта дрогнул.       — Аневрин, — поправил он. — Стараюсь. Фиакр помогает. Его семья… менее требовательна к моим текущим… репутационным сложностям.       — То есть им плевать, что ты в опале?       — Примерно так, — он наконец поднял на неё взгляд. — Они считают, что если человек полезен или… интересен, то временные трудности не в счёт.       Фиакр вернулся с бокалами, ловко удерживая четыре хрустальные флейты между пальцами. Он раздал их с той же неторопливой грацией, словно это был самый обычный жест. Бокал, сунутый в руки Аневрину, переливался чем-то оранжевым, похожим то ли на тыквенный, то ли на апельсиновый сок. Будь Женевьева на его месте, то предпочла бы апельсиновый. Тыквенный уже в печёнках сидит.       — За избавление от скуки, — произнёс Фиакр, слегка приподняв бокал в сторону Женевьевы.       Они чокнулись. Игристое вино оказалось лёгким, с тонкими яблочными нотами и едва уловимыми пузырьками, которые щекотали язык. Женевьева сделала глоток и почувствовала, как приятное тепло разливается по груди, немного рассеивая тяжёлое напряжение вечера.       — Действительно, неплохо, — признала Элизабет, хотя её взгляд оставался настороженным. Она наблюдала за Аневрином, который стоял, сжимая свой бокал с соком, будто это был обруч, удерживающий его на плаву.       — Расскажите, Фиакр, — неожиданно сказала Женевьева, переводя взгляд с шампанского на спокойное лицо Эйвери. — Розье говорит, вы не особо церемонитесь с условностями. Как вы вообще выживаете в этом, — она жестом обвела зал, — инкубаторе высокомерия?       Фиакр усмехнулся, не спеша отпивая.       — О, мисс Робер, тут всё просто. Главное — понимать, кто есть кто, и не пытаться играть по правилам тех, чьи правила тебе не подходят. Мы с Аневрином, например, давно усвоили: лучше быть полезной экзотикой, чем скучным винтиком.       — Полезной экзотикой? — Женевьева подняла бровь.       — Именно. — Фиакр кивнул в сторону группы пожилых магов, о чём-то оживлённо беседующих у камина. — Видите вон того лысого с орденом Мерлина второй степени? Это мистер Нотт, отец нашего Нотта. Он считает, что молодёжь нынче испортилась. Но если подойти к нему с вопросом о законодательстве XVIII века — он расцветёт. Потому что это его ниша. Он в ней король. А вне её — просто старик с предрассудками.       Аневрин тихо фыркнул, впервые за вечер выглядев чуть расслабленным.       — Фиакр всех так раскладывает.       — Это же интересно! — Фиакр повернулся к Женевьеве, и в его глазах вспыхнул азарт исследователя. — Вот смотрите, мы стоим тут, пьём шампанское, смотрим на этот зверинец. А ведь за каждым лицом — своя история, свои слабости, свои козыри. И если знать, куда нажать…       — Вы говорите как шпион, — заметила Элизабет, но без прежней холодности.       — Нет, просто как наблюдатель. — Фиакр пожал плечами. — В конце концов, это же наш мир. Слизерин, я имею в виду. Мы все здесь друг друга знаем, друг друга используем и друг от друга прячемся. Это как… огромная шахматная доска, где все фигуры ядовитые.       Женевьева задумчиво покрутила бокал в руках. Шампанское начало действовать, снимая острые углы восприятия.       — А вам не надоело? Всё время играть, высчитывать?       — Иногда, — признался Фиакр. — Но с другой стороны, это же своего рода вызов. Особенно когда появляется кто-то новый… — он посмотрел на Женевьеву, — кто приносит с собой ветер из другого мира. И наблюдаешь, как наша отлаженная система начинает давать сбой.       Аневрин вздохнул.       — Фиакр, не пугай её.       — Да я не пугаю! Я восхищаюсь. — Фиакр сделал ещё глоток, затем поставил бокал на поднос проходящего эльфа. — Кстати, раз уж речь зашла о нашей «системе»… хотите, поведаю вам о, так скажем, «внутряках» нашего гордого змеиного факультета?       Аневрин, потягивая апельсиновый сок, начал внимательно изучать лучшего друга, словно следил за каждым его словом.       — Внутряках? — не поняла Женевьева.       — Их самых! — Фиакр сунул в рот канапе. — Вы ведь не шибко знакомы с нами. А стоило бы.       — Ну так просветите!       — В общем, для начала глядите вон туда, — Фиакр заговорщицки перекинул руку через плечо Женевьевы, положив ладонь на дальнее от него, и ткнул бокалом в компанию слизеринцев у фуршетного стола. — Это Нотты, Паркинсоны и Гойлы. Они, на мой взгляд, самые тугодумы. Без обид, Аневрин, — он тут же посмотрел на друга, — но Паркинсон точно тугодум!       Аневрин промолчал, глубоко вздыхая. Фиакр продолжил, снова обратив внимание на тех, про кого начал вести речь.       — Сами по себе они — никто, — с высокомерием заявил он. — Разве что Нотты хоть что-то из себя представляют. Однако без заветных пинков под… Э-э-э…       — Под зад, — без стеснения подсказала Женевьева.       — Именно! — кивнул Фиакр. — Они совершенно бесполезны. Хотя стоит отметить, что если понадобится помощь с Отделом Тайн, стоит пару раз польстить Гойлу. А если нужны редкие ингредиенты, что очень вряд ли, учитывая, что у вас есть мисс Макмиллан и мисс Аббот, можно обратиться к Ноттам. За определённую цену, конечно же.       Женевьева без удивления фыркнула.       — А там, — Фиакр перевёл бокал на одно из окон, где стояли Блэки, — лучшие из лучших. Орион и Сигнус Блэки в сопровождении своих прелестных дам, имён которых, увы, не знаю.       — Врёшь, — буркнул Аневрин, сделал шаг к Женевьеве и ткнул в девушку рядом с Орионом Блэком. — Это Летиция Гринграсс. Ты ей не нравишься, Жизель.       — Я даже не знаю, кто она, а я уже ей не нравлюсь?       — Именно. — Аневрин кивнул. — Ты кажешься ей страшной.       — Да кто ж такое в своём уме говорит в лоб? — Фиакр с упрёком посмотрел на Аневрина.       Женевьева усмехнулась.       — Ничего. На Розье я не в обиде. — Она бросила взгляд на Гринграсс, разодетую так, словно она была главной звездой этого дня. — А вот о том, чтобы испортить ей платье, я подумаю.       — Предлагаю не торопить события, мисс Робер, — цокнул языком Фиакр. — Летиция — леди мстительная.       — У неё на зеркале, — заговорила Элизабет, — видимо, защитное заклятие «отврати правду». Я однажды видела, как она полчаса пыталась одним взглядом сразить мороженое, которое капнуло на её перчатки. У мороженого получилось лучше.       Фиакр рассмеялся, явно довольный тем, что Элизабет включилась в беседу.       — Точно! У неё этот взгляд… ледяной и одновременно плаксивый. Как у обиженного пушистика, который задумал месть. Но, кстати, о Блэках, — он снова жестом указал бокалом на группу у окна. — Орион и Сигнус. Лучшие из лучших, не спорю. Но лучшие в чём? Орион — малолетний — о, а я могу так заявлять, он на целый год младше меня! — ходячий архив древних законов и семейных договоров. Заговори с ним о политике — он процитирует тебе устав Визенгамота 1632 года. Но предложи сыграть в шахматы или обсудить последнюю книгу о драконьей анатомии — и увидишь совсем другого человека. Под этой маской совершенства скрывается… скучающий перфекционист.       — А Сигнус? — спросила Женевьева, с интересом наблюдая за двумя тёмноволосыми юношами, чья осанка действительно кричала о врождённом превосходстве.       — Сигнус? — Фиакр задумался на секунду. — Он мастер тихой дипломатии — может заставить тебя рассказать все свои секреты, просто поправив манжету в нужный момент. Его боятся меньше, чем Ориона, хотя Ориону всего пятнадцать, и зря. Он, пожалуй, опаснее. Потому что его никогда не видно за первой линией атаки.       Элизабет кивнула, делая небольшой глоток шампанского.       — С Сигнусом Блэком лучше иметь дело через третьих лиц. И никогда — по личным долгам.       — Мудрый совет, — согласился Фиакр. — Теперь, Лестрейнджи… — Его взгляд скользнул по залу, выхватывая знакомое лицо с нахальной ухмылкой. — Брендиса, думаю, ты уже оценила. Ходячий хаос в дорогих одеждах. Но не обманывайся его клоунством. Весь клан Лестрейнджей держится на двух вещах: на деньгах, которых у них куры не клюют, и на умении быть нужными. Они не самые могущественные, но они всегда там, где что-то происходит. И у них есть доступ буквально ко всем. От уборщиков в Министерстве до личных парикмахеров лордов. Брендис эту сеть наследует. И, как ни странно, неплохо ею пользуется. Информация — она разная бывает. Иногда сплетня о павлине важнее отчёта о заседании. Главное — знать, кому её продать. А еще, милая наша беглянка, берегись его внимания, особенно если желаешь жить спокойно и подозреваешь, что его внимание — это внимание его дядюшки. Семейка в почёте у Тёмного Лорда. А вот Малфои… — Он чуть снизил голос, хотя вокруг и без того стоял гул голосов. — С ними всё просто и сложно одновременно. Абраксас, который, как я вижу, уже пару раз посматривал в нашу сторону, — идеальный продукт их системы. Безупречный, холодный, расчётливый. Но вся семья держится на одной простой идее: Малфои всегда на стороне победителя. Они как барометр! Куда склонится их лояльность — туда и дует ветер власти. Сейчас они поддерживают статус-кво, игру с Министерством и осторожные связи с… более радикальными элементами. Но если ветер переменится, не сомневайся, они первыми отрастят новые перья.       В этот момент взгляд Фиакра задержался на высокой, одинокой фигуре, стоящей чуть в стороне от общего потока, у высокого книжного шкафа. Том Реддл. Он казался погружённым в созерцание переплёта какого-то древнего фолианта, но угол его рта был поджат в тонкую, задумчивую линию. Рядом с ним находились неизвестные волшебники. Фиакр наклонился чуть ближе к Женевьеве, и его голос стал тише, доверительнее.       — А вот и он. Гвоздь программы, которого все ждут. Ему, кстати, дорогу не переходите.       — Это ещё почему?       — Потому что он немного странный парень, — просто сказал Фиакр, отхлёбывая шампанское. — Не в плохом смысле. Просто… он живёт по каким-то своим, неочевидным правилам. И играет в игру, где доски не видят даже самые проницательные. У Аневрина с ним несколько натянутые отношения. — Он помолчал, наблюдая, как Реддл отрывает взгляд от книги и медленно обводит зал, и слушая, как Розье фыркает в бокал, намеренно отворачиваясь. Взгляд старосты Слизерина, главного красавчика Хогвартса и просто самой ядовитой змеи, нарекающей себя Волдемортом, скользнул по их группе, на мгновение задержался на Женевьеве, и от этой секунды контакта у неё похолодело внутри. — Кстати, о нём и о тебе уже шепчутся.       — О чём? — резко спросила Элизабет.       Фиакр сделал лёгкое, развязывающее жест рукой.       — О, ничего серьёзного. Просто после той истории в Хогвартсе, на балу… — он посмотрел на Женевьеву, — знаешь, когда он тебе тот «знак внимания» оказал, сунув тебе букет с цветами из самого дорогого цветочного салона, а потом ваш танец! Ох, вы так смотрелись… Появился слушок.       Женевьева почувствовала, как земля уходит из-под ног. Даже шампанское в горле застряло.       — Какой слушок? — выдавила она.       Фиакр посмотрел на неё с лёгким удивлением, как будто она спросила, почему трава зелёная.       — Ну, что между вами что-то есть. Романтическое, я имею в виду. — Он увидел её выражение лица и вдруг рассмеялся, тихо, но искренне. — О, Мерлин, успокойтесь, Жизель! Это же и так понятно, что ничего нет! Все, кто хоть немного вас видел вместе, понимают, что как минимум вы его терпеть не можете. Но слухи — они такие. Им подавай драму, интригу. «Загадочный Слизеринец со связями и странная австрийка-беженка из Когтеврана» — звучит куда интереснее, чем «два человека, которые взаимно раздражают друг друга». Не переживайте, это пройдёт. Особенно если вы не будете в ярости опровергать это при всех. — Он подмигнул ей. — А то все точно поверят.       Аневрин, до этого молча слушавший, тихо вздохнул.       — Фиакр прав. Самые нелепые слухи цепляются именно к тем, кто на них бурно реагирует. Проигнорируй — и забудут через неделю.       Женевьева, всё ещё чувствуя, как кровь стучит в висках, сжала бокал так, что хрусталь чуть не треснул. Она бросила взгляд на Реддла. Тот уже отвернулся, словно потеряв к ним всякий интерес, но угол его губ, ей показалось, всё ещё был поднят в той же загадочной, недоступной усмешке.       Элизабет положила руку ей на локоть, осторожно отводя бокал.       — Дыши, — тихо сказала она.       — Добро пожаловать в мир, где сплетни — валюта, — заметил Фиакр, снова подзывая эльфа с подносом. Он взял ещё одну флейту шампанского, но на этот раз не протягивал её Женевьеве, а оставил себе. — Хочешь совет от профессионала? Используй это.       — Использовать? — Женевьева смотрела на него с недоверием.       — Конечно. — Фиакр отпил, его светло-серые глаза блеснули под светом люстр. — Если уж про тебя говорят, пусть говорят то, что тебе выгодно. Ты же не хочешь, чтобы тебя считали просто «странной австрийкой»? Пусть думают, что ты загадочная, связанная с самим Реддлом. Это даёт тебе вес. Пусть и иллюзорный.       — Это опасно, — тихо вставил Аневрин, наконец оторвав взгляд от пола. — Том не из тех, кто позволяет использовать своё имя.       — А кто сказал, что мы будем спрашивать разрешения? — Фиакр улыбнулся, но в улыбке не было тепла. — Мы просто не будем опровергать. Молчание — тоже ответ. И куда более многозначительный.       Элизабет покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на расчёт.       — Фиакр прав в одном: в этом змеином гнезде лучше иметь хоть какую-то репутацию, чем быть никем. Но нужно быть осторожной. Реддл… он не прощает фамильярности.       — Я и не собираюсь с ним фамильярничать, — проворчала Женевьева, всё ещё чувствуя на себе незримый вес того взгляда. — Я хочу, чтобы он вообще меня не замечал.       Далее еще около получаса точно Фиакр болтал Женевьеве на ухо обо всех присутствующих на этом суаре. Под конец она ощутила то, что магглы называют взрывом мозга. Казалось, вот-вот и черепушка точно не выдержит количества имен, фактов биографии, советов того, как с ними себя вести и чего лучше не делать. До этого дня Женевьева справедливо считала Аневрина кладезем информации, но, видимо, просчиталась, ибо то сколько всего знал о гостях Малфоев Эйвери и восхищало, и убивало.       Пока Фиакр «знакомил» Женевьеву со светским обществом, Элизабет незаметно ускользнула, оставив троицу в гордом одиночестве. Куда она ушла и зачем, Женевьева узнала только после того, как Эйвери принялся рассказывать про семейство Поттеров, которое, на его же удивление, присутствовало здесь чуть ли не в полном составе. «Лебедушка Маккиннон», как её благородно назвал Фиакр, что Женевьева аж вновь наполненный бокал из рук не выпустила, с блеском в глазах беседовала с одним из Поттеров. Фиакр сказал, что это был Чарльз. Или Флимонт? К тому моменту Женевьева уже почти не слушала ничего из того, что он ей говорил.       Фиакр, заметив, как побелели костяшки пальцев Женевьевы на бокале, мягко взял её под локоть и отвёл к группе у высокого окна.       — Дам-ка я мисс Робер передышку от моей болтовни, — сказал он. В его голосе прозвучала лёгкая, извиняющаяся усмешка. — Послушайте лучше местные споры. Не менее познавательно, зато куда громче. Обычно в них и проявляется закономерность в поведении и взглядах.       Женевьева прислонилась к прохладному стеклу, позволив волне чужого разговора накатить на себя. Брендис Лестрейндж как раз размахивал бокалом, едва не задев стоящего рядом Нотта.       — …и этот Арчибальд Флинт мнит себя голосом поколения! Поколения чего, спрашивается? Умеющего стащить папин огненный виски и при этом не обжечь гортань?       Летиция Гринграсс аж вспыхнула.       — Вы просто не чувствуете пульс эпохи! В нём — сталь и шёлк! Это же очевидно!       Вальбурга Блэк, не поворачивая головы, поправила перчатку.       — Сталь и шёлк, милочка, — её голос был томным и острым одновременно, — это про бронированное бельё. Весьма специфический образ для народного любимца.       Элизабет, неожиданно возникшая позади Летиции, тихо фыркнула.       — Лестрейндж заговорил о поколениях. Дело определённо пахнет апокалипсисом. Кто на этот раз виноват?       «Флинт? Это ещё кто?» — тупо подумала Женевьева, чувствуя, как в висках отдаётся её собственная паника от вида стен, которые слишком внезапно снова напомнили о том, где именно она находится.       Кассиус Мальсибер, хмурясь, отставил бокал с ликёром.       — Вся эта болтовня — детский лепет. Вот Годрик Блэкторн — мужчина. Провёл дуэль на прошлой неделе без единого заклинания. Только хитрость.       — И сила духа! — вставил Годфри Пакли, его глаза горели. — Потом он ещё и пожалел побеждённого!       Брендис, заметив Элизабет, мгновенно переключился. Его ухмылка стала шире, наглее.       — Элизабет! Орлица вышла на охоту. Помоги разобраться: Флинт — гений или просто хорошо упакованная хандра?       Элизабет повернула к нему голову. Медленно.       — Я не занимаюсь распаковкой чужих амбиций, Брендис. Особенно таких кричащих. Но если это гений, то он страдает явным несварением.       Уголок рта Вальбурги дрогнул.       — Маккиннон, вы сегодня в ударе. Позволю себе насладиться.       Брендис сделал шаг вперёд, нагло сокращая дистанцию.       — А что по твоему вкусу, Элизабет? Что растапливает этот лёд? Кроме, разумеется, всеобщей глупости в качестве фона?       Она посмотрела на него так, словно он был пятном на дорогой ковровой дорожке.       — Мой вкус, Лестрейндж, начинается там, где кончается твоё навязчивое щебетание. Увы, этой границы ты, кажется, не видишь.       Летиция обиженно фыркнула.       — Вы все просто не понимаете! Он выражает томление! Боль!       Элизабет перевела на неё тот же ледяной взгляд.       — Томление, Гринграсс, успешно лечится работой или хотя бы интересным занятием. Пластинки с завываниями — слабое подспорье.       «А Блэкторн? Он чем лучше?» — мелькнуло у Женевьевы в голове. Но вступать в диалог не решилась, вместо этого она поднесла к губам новый бокал шампанского.       — Блэкторн — ходячая альтернатива для тех, кому не хватило мускулов в собственной биографии, — словно угадав и глянув на подругу, тихо процедила Элизабет. — Предпочитает секиру сонетам. Скучновато.       — В вашем мире, Маккиннон, и секира, должно быть, должна быть инкрустирована! — проворчал Кассиус. — Блэкторн — про дело! Поступки!       Элдридж Нотт, до этого молча копавшийся в кармане, вдруг вставил, поправляя очки:       — Любопытно, его прадед, Эдгар Блэкторн, усмирил речного тролля в 1888-м, зачитав ему вслух регламент рыболовного сбора. Тролль заснул. Возможно, ораторское искусство — фамильная черта.       Брендис фыркнул.       — Прогресс, однако! Прадед усыплял словами, внук — кулаками. Элизабет, ты ведь ценишь эволюцию?       Терпение Элизабет лопнуло. Это было видно по тому, как чуть дрогнула её нижняя губа, прежде чем сомкнуться в тонкую, безупречную линию.       — Я ценю логику, Брендис, — её голос стал тише, отчего каждое слово резало явственнее. — И людей, которые умеют её создавать. Ты — живое опровержение этого умения. Жизель, здесь нечем дышать. Пойдём.       Она резко развернулась. Её движение было отточенным и не оставляющим пространства для возражений. Женевьева, словно привязанная, последовала за ней, чувствуя, как на спину ей давит смесь взглядов: восхищённый — Брендиса, оценивающий — Вальбурги, раздражённый — Кассиуса.       Брендис проводил их глазами, потом медленно выдохнул. Его лицо расплылось в глуповатой, довольной ухмылке.       — Видели? Высший класс. Это дорогого стоит.       Вальбурга подняла бровь.       — Ты воспринимаешь социальную экзекуцию как знак отличия, Лестрейндж. Это клинический случай.       Летиция, красная от обиды, что-то прошипела Агате Паркинсон. Вскоре Женевьева каким-то волшебным образом оказалась в разношерстной компании, играющей в игру, чем-то напоминающую маггловскую «Мафию». Она не уследила за тем, каким боком она успела познакомиться с Поттерами и вместе с ними облюбовать уголок в нише, чуть скрытый за плотной портьерой. Там находились пара диванов, столик, очень мягкий ковёр, который у Женевьевы даже возникло желание под шумок спереть, и, что самое главное, шампанское. Множество лиц, карты, алкоголь, сигареты — всё это неловким образом смешалось, и Женевьева даже забыла о том, что находится у Малфоев. До того момента, пока их облюбованный уголок не нашёл Абраксас. С Брендисом «на поводке», конечно же.       — О! Так и знал, что Робер здесь будет прятаться! — воскликнул Брендис, тут же усаживаясь на диван рядом с Элизабет без приглашения. Приклеился, что ли? — Да тут что-то более интересное намечается! Во что играете?       Элизабет, даже не повернув головы в его сторону, сухо ответила, медленно отодвигаясь на край подушки:       — В «Салоны Авалона» играли. Только закончили. Ты опоздал, Лестрейндж. Не успел предать никого в особенно драматичный момент.       — Жёстко, Маккиннон, жёстко, — Брендис приложил руку к сердцу с преувеличенной скорбью. — А я так надеялся кого-нибудь предать с особым цинизмом и потом три дня ходить с тайным знанием. Ну ладно, значит, что дальше? Карты? Кости? Рассказывание страшных историй про школьных привидений? Я знаю одну про Даму в сером из библиотеки…       Фиакр, удобно развалившись рядом с Аневрином и забрав себе половину декоративной подушки, лениво поднял почти пустой бокал:       — Карты. Проще, быстрее и меньше шансов, что Брендис начнёт изображать из себя невинную жертву коварных заговоров под аккомпанемент выдуманных стонов.       — Обижаешь! — Брендис ухмыльнулся, уже разглядывая колоду. — Так что, карты? Покер? Блэкджек? Или во что там играют когтевранцы — в «Угадай руну по закорючке» или «Назови автора трактата по третьей строчке сноски»?       Выбрали покер.       Игра началась неспешно. Первые несколько кругов прошли в ленивых подкалываниях, сплетнях и обмене анекдотами про преподавателей. Флимонт Поттер, оказавшийся азартным игроком с невозмутимым лицом статуи, делал ставки с такой расслабленной уверенностью, будто раздавал леденцы на Хэллоуин. Его жена Юфимия, хрупкая брюнетка с тёплыми карими глазами и внезапно острым, как бритва, взглядом, сидела, примостившись на подлокотнике его кресла. Она то и дело шептала ему что-то на ухо, после чего он либо невозмутимо повышал ставку, либо сбрасывал карты с лёгким, почти невесомым вздохом, как человек, отпускающий надоевшую бабочку.       — Супружеская телепатия — это нечестно, — заметил Брендис, после того, как Флимонт в очередной раз забрал банк, показав пару дам. — Вы что, заранее условленные сигналы выработали? Моргание, почёсывание носа, тайные жесты под столом?       — Нет, просто я знаю, когда он блефует, — улыбнулась Юфимия, и её лицо сразу стало лукавее. Она обернулась к Женевьеве, будто ища союзника в этой преимущественно мужской компании. — У него левое ухо дёргается. Микроскопически, но дёргается. Заметила в первую же неделю после свадьбы, когда он попытался убедить меня, что наш садовый гном — это авангардная скульптура.       Флимонт прикрыл ухо рукой.       — Предательница! Раскрываешь все мои секреты перед сборищем змей и хищных птиц! Теперь мне конец.       — Зато теперь ты не проиграешь состояние, — ласково ответила она, поправляя ему галстук с материнской заботливостью. — И оставишь деньги на ту поездку в Альпы, о которой мечтаешь.       — Альпы? — оживился Чарльз. — Опять за ингредиентами для его новой идеи для зелий?       — В этот раз за эдельвейсами, — поправила Юфимия. — Романтично и безопасно. Почти.       Женевьева долго вглядывалась в эту троицу, напрягая мозги и вспоминая кто кому кем приходится. А точнее, кем приходится Гарри этой троице. К её сожалению, мужчины из семьи Поттеров имели общие черты — серые глаза, тёмные волосы, которые хрен уложишь, лукавая улыбка и высокий рост. Юфимия же напоминала Блэков. В голове, сквозь расслабление от выпитой бутылки шампанского Робеспьер предполагала, что она и есть самая что ни на есть настоящая Блэк. В конце концов Женевьева приняла закономерное решение не напрягать мозги, что получалось сравнительно тяжело: так или иначе она всё равно следила за обстановкой, движениями, тонами голосов. То ли это было из-за того, что она сама по себе редко расслабляется, то ли из-за того, что находится в поместье Малфоев, то ли из-за количества слизеринцев на квадратный метр.       Женевьева к тому времени уже успела проиграть половину своих галлеонов и как раз размышляла, не спереть ли ей со стола пару фишек — чисто для антуража, — когда пространство вокруг дивана внезапно стало более тесным.       Сперва она просто почувствовала лёгкий аромат — не то жасмина, не то миндаля, смешанный с запахом старинного пергамента и дорогого табака. Потом край её платья кто-то отодвинул, и на соседнем пуфе, который ещё секунду назад был пуст, устроилась девушка. Высокая, бледная, с волосами цвета воронова крыла, убранными в сложную причёску. На ней было платье глубокого изумрудного оттенка, которое, казалось, впитывало весь свет комнаты, чтобы потом излучать его едва уловимым бархатным сиянием.       Девушка — Вальбурга, как вспомнилось, — не представилась. Она просто взяла со столика недопитый бокал шампанского (чужой, что характерно), отхлебнула, поморщилась и поставила обратно.       — Слишком сладко, — заявила она голосом, в котором холодный металл сочетался с ленивой томностью. — У Малфоев всегда перебарщивают с сахаром.       Рядом, прислонившись к стене в проёме между портьерой, через который в основном и попадало хоть какое-то более-менее яркое освещение, возник ещё один молодой человек — худощавый, с лицом, которое запоминалось не чертами, а скорее отсутствием выражения. Вроде как Нотт. Он молча наблюдал за игрой, изредка поправляя очки в тонкой золотой оправе.       — Ставлю на Поттера, — сказал он вдруг, обращаясь, казалось, к пустоте. — У него в рукаве не туз, но он ведёт себя так, будто там целая колода.       Третий — Мальсибер — подошёл уже потом, принеся с собой целую бутылку какого-то тёмного, почти чёрного вина и три бокала. Он разлил, не спрашивая, протянул Вальбурге и Нотту, потом налил себе, после чего устроился прямо на ковре, прислонившись к дивану у ног Брендиса.       — Лестрейндж, — произнёс он, поднимая бокал. — Напоминаю, ты должен мне пять галлеонов за тот случай с летучим лопухом в классе зелий.       — Забыл, — беззаботно отмахнулся Брендис, не отрывая взгляда от карт. — И вообще, это был коллективный творческий порыв. А коллективная ответственность, как известно, — утопия.       — Я тебе напомню, — беззлобно пообещал Мальсибер и сделал глоток вина.       Женевьева наблюдала за этой экспансией с ленивым интересом. Ей, в общем-то, было всё равно. Чем больше людей, тем больше шума, тем легче затеряться и тем меньше шансов, что кто-то обратит внимание на её постепенно нарастающее желание снять эти дурацкие неудобные туфли. Она уже мысленно прикидывала, под каким предлогом это сделать. «О, у меня нога затекла!» — банально. «Мне нужно срочно проверить, целы ли шёлковые банты!» — уже интереснее. «Я чувствую, как мои пальцы ног медленно превращаются в ласты, надо срочно их освободить!» — идеально. Вот только произносить это вслух она, конечно, не стала. И как только дамы постоянно в таких туфлях ходят? Она поймала взгляд Элизабет — та слегка приподняла бровь.       Вальбурга тем временем уже успела прокомментировать ход игры, усомниться в блефе Фиакра и предложить перейти на «что-то более осмысленное, чем эта тоска».       — Осмысленное, например? — спросил Флимонт Поттер, разыгрывая терпеливую вежливость, как карту.       — Ну, я не знаю, — Вальбурга провела пальцем по краю бокала, и тот издал тихий, чистый звук. — Гадание на картах Таро. Или вызов элементаля. Огненного! Или просто… болтовня. Но болтовня о чём-то стоящем. О смысле бытия. О природе магии. О том, почему ананас в шампанском — это преступление против хорошего вкуса и всех законов мироздания.       — Ананас? — переспросил Чарльз, явно заинтригованный этим поворотом.       — Да! — Вальбурга оживилась, и её глаза, до этого казавшиеся просто тёмными, вспыхнули холодным синим огнём. — Это же очевидно. Шампанское — это воздух, лёд, звёзды. Ананас — это… тропическая агрессия. Они несовместимы. Это как пытаться сочетать Мерлина и домашнего эльфа в одном ритуале. Технически возможно, но этически сомнительно и приведёт только к хаосу.       Она сделала театральную паузу, её тёмные глаза медленно скользнули по лицам собравшихся и остановились на Женевьеве. Взгляд был подобен щупальце — холодной, любопытной и липкой.       — Или, — продолжила Вальбурга, и в её голосе зазвучала томная, ядовитая сладость, — мы можем обсудить настоящую загадку вечера. Мисс Робер.       Женевьева невольно стиснула бокал в руке крепче.       — Просветите наше скромное общество. Какими именно чарами вы умудрились заставить Тома Реддла смотреть на вас так, будто вы — неразрешённая головоломка, а он отчаянно жаждет найти в правилах пункт, позволяющий вас… разгадать?       В нише воцарилась мгновенная, оглушительная тишина. Даже Брендис замер с бутылкой на полпути к бокалу. Фиакр медленно облокотился на спинку дивана, готовясь к спектаклю. Нотт перестал поправлять очки.       Женевьева почувствовала, как вся кровь, с такой силой прилившая к щекам от шампанского, разом отхлынула куда-то в район ледяных ступней.       — Я… простите? — выдавила она. — Он… смотрел?       — О, да, — протянула Вальбурга, наслаждаясь моментом. — С тем же выражением, с каким мой дядя Альтаир рассматривает новый, особенно хитрый магический договор. Это, знаете ли, производит впечатление. На всех. Так что — признавайтесь. Вы ему родственную душу по древним ритуалам открыли? Или пообещали сжечь его библиотеку?       — Я… я предпочла бы сжечь сама себя, — искренне, с придыханием, проговорила Женевьева, совершенно не задумываясь о том, что говорит.       Вальбурга рассмеялась — коротко, звонко, как удар хрустального колокольчика.       — Вот видите! — воскликнула она, обращаясь к остальным. — Это и есть тот шарм, который сводит с ума наших лучших и самых беспокойных умов. Неприкрытый, животный ужас. Дорогая, если ты когда-нибудь решишь избавиться от его внимания — просто перестань его бояться. Для человека вроде Реддла это будет смертельной скукой.       — Или смертельным оскорблением, — мрачно пробурчал Аневрин, отхлёбывая свой апельсиновый сок.       — Тем веселее будет наблюдать, — парировала Вальбурга, и её глаза снова блеснули холодным огнём. — Но вернёмся к нашим ананасам. Или, может, всё-таки к элементалям?       Игра в покер тихо скончалась, задавленная весом этой бессмысленной, но удивительно увлекательной дискуссии. Фиакр с Аневрином перешли на диван к Поттерам, Брендис забрал бутылку у Мальсибера, а Нотт, к всеобщему удивлению, оказался кладезем знаний по истории магической кулинарии.       — В XVIII веке, — говорил он монотонным, но чётким голосом, — ананас действительно считался символом статуса. Его арендовали для вечеров. Один ананас мог обойтись в сумму, равную годовому жалованью младшего клерка Министерства. Его не ели — им любовались. Потом, конечно, начинали есть, но это уже был акт своеобразного вандализма.       — Как грустно, — протянула Вальбурга, закутываясь в шаль, которой до этого не было. Откуда взялась? — Прекрасный плод, низведённый до роли денежного фетиша. Почти как мы все.       Женевьева слушала этот разговор, нервно вдохнула душный воздух в надежде, что этого никто не заметил и покосилась на сигару в руках Нотта. Она сейчас с удовольствием выкурила бы таких штук десять. Чтоб наверняка. Она взяла со стола свежий бокал — кто-то подлил, — и подняла его в немом тосте. За ананасы, конечно же. Вальбурга заметила этот жест и едва заметно кивнула, как будто приняла невысказанное посвящение в какой-то тайный клуб. Потом повернулась к Нотту и спросила что-то о совместимости граната с игристым вином.       Время в бархатной нише текло иначе — густо, сладко, замедленно, как патока, как сон под колдовским зельем. Воздух там был насыщен ароматами: табачным дымком от трубок Флимонта и Мальсибера, терпкие духи Вальбурги, сладковато-пряный запах горячего глинтвейна, который кто-то из эльфов подсунул в их убежище. Но всему приходит конец. Первой это уловила Вальбурга Блэк. Она замерла, изящным движением запрокинув голову, будто поймала звук далёкого прилива.       — Слушайте, — прошептала она, и её голос, обычно такой томный, стал острым, как лезвие. — Менуэт кончился. Слышите? Это джаз.       И правда — сквозь плотную портьеру пробивались теперь несдержанные переливы арфы, а наглый, весёлый перебор контрабаса, лёгкие как дождь удары тарелочек и вкрадчивый, игривый голос саксофона. Гул в зале стал гуще, сочнее, в нём теперь звенел несдержанный смешок, а хохот, взрывающийся как пробка от шампанского.       Брендис, дремавший, растянувшись на ковре, вскочил как ужаленный.       — Наконец-то! Эти ходячие портреты наконец-то свалили в свои фамильные склепы! Пойдёмте, друзья мои, пойдёмте! Наше время пришло!       Это был сигнал: компания поднялась единым, немного нестройным организмом. Подушки полетели на диваны, бокалы были допиты одним махом (Вальбурга вылила остатки своего вина в кадку с пальмой со словами: «Пусть и она повеселится»), и потоком — шумным, весёлым, слегка пошатывающимся — они выплеснулись из уютного гнезда обратно в сияющую пасть бального зала.       Женевьеву захватил водоворот. Кто-то — то ли Чарльз Поттер, то ли незнакомый веснушчатый юноша — сунул ей в руку высокий бокал с дымящимся синим коктейлем, в котором плавало что-то, похожее на миниатюрное северное сияние.       — Пей, красавица! Это «Поцелуй феникса»! С одной стороны горит, с другой — воскрешает!       Она отхлебнула. Огонь прошёлся по горлу, а потом разлился тёплой, золотой волной по всему телу. Мир стал чуть более размытым, но бесконечно более дружелюбным. И было то к лучшему или к счастью, но дальше воспоминания Женевьевы напоминали лоскутные обрывки.       Сначала она спорила с кем-то о джазе. Она оказалась в кольце молодых львов — отпрысков влиятельных семей, уже получивших свои первые посты в Министерстве. Один, с усиками и надменным взглядом, размахивал сигарой.       — Эта маггловская музыка — просто шум! У них нет тысячелетней традиции, нет гармонии сфер, нет…       — Вы просто не слышали! — перебила Женевьева, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала. Все взгляды устремились на неё. Она почувствовала прилив безумной храбрости. — Джаз — это не музыка. Это состояние души. Это магия, рождённая не в тишине библиотек, а на грязных улицах, в горечи и в радости! Это заклинание свободы! Вы слышите этот саксофон? Он плачет и смеётся одновременно. Как наше собственное сердце, когда мы творим заклинание, исход которого не знаем!       Потом кто-то — кажется, сама Юфимия Поттер, с лукавым блеском в глазах — громко сказала: «Я слышала, наша новая муза ещё и стихи слагает! Не поделитесь?» И вот её уже ведут, почти несут, к парадной лестнице, которая изгибалась, как раковина моллюска. Её усаживают на третьей ступени, будто на троне. Вокруг встают, садятся на ступени, обступают полукругом. Лица оживлённые, любопытные, насмешливые, восхищённые. Не чувствуя никакого смущения, как было с ней раньше (а она некогда делилась своими стихами только с Гарри, Роном и иногда Гермионой, но чаще всего это кончалось её лекцией о том, насколько это бесполезное занятие), она читала первое, что приходило ей на ум.

Любовь пьянит, кружит в хмельном тумане,

И сердце просит сладостных оков.

Но трезвый ум твердит в житейской саге:

Увы, мой друг, шампанское — любовь.

И ты, дрожа, разбитый и усталый,

Готовый пасть к ногам в немом обете,

Вдруг сознаешь с улыбкою печальной:

Оно хотя бы в магазине ещё есть.

      Когда она замолчала, тишина повисла на несколько секунд, тяжёлая и полная. Потом — взрыв. Не просто аплодисменты, а гул одобрения, восклицания: «Блестяще!», «Мрачно и гениально!» То ли сами они все были уже настолько пьяны, что действительно были восхищены её стихами, то ли просто издевались (хотя судя по лицам, они восхищались вполне искренне), Женевьева не понимала даже сквозь всё то количество алкоголя, что в неё успело влиться. А может быть, она просто читала не только эти стихи, но ещё и какие-то другие, но не сумела это уместить в своей черепной коробке.       Вскоре всё та же Юфимия Поттер сказала, что на антресоли стоит прекрасный старинный рояль. Женевьеву понесло туда, как пушинку на ветру. Рояль и вправду был прекрасен — чёрный, лакированный, с инкрустацией из перламутра. Рядом с ним стояла девушка, которую Женевьева раньше не видела — министерский клерк или младшая из какого-то не самого знатного рода. Она робко перебирала клавиши одной рукой.       — Играете? — спросила Женевьева, опираясь о крышку рояля.       — Немного… — смутилась та.       — Давайте вместе. Что-нибудь весёлое.       И они заиграли. Сначала неуверенно, потом, по мере того как Женевьева вспоминала мышечную память своих уроков, — всё смелее. Это была какая-то безумная импровизация, смесь магического вальса, блюзовых аккордов и мелодии, которая вертелась у неё в голове с детства. Пальцы Женевьевы летали по клавишам с такой лёгкостью и точностью, что даже она сама удивилась. Девушка рядом подхватывала, добавляла свой простой, но чистый аккомпанемент. Внизу собрались слушатели, некоторые начали танцевать прямо там, на паркете. Аплодисменты заглушили последние аккорды.       Потом она танцевала.       Женевьева кружилась в самом центре этого водоворота. Сначала её подхватил кто-то высокий в изумрудных робах — пахнущий сандалом и дорогим виски, его руки были твёрдыми и уверенными. Они сделали несколько стремительных, почти падающих оборотов, и он, смеясь, отпустил её прямо в объятия рыжеволосой пуффендуйки с глазами, как у испуганной совы. Та визжала от восторга, и они, сплетя руки, отплясывали какую-то дикую плясовую, выкрикивая строчки похабной частушки про Слизнорта и его коллекцию сливочных кремов. Воздух рвал лёгкие, смех вылетал клочьями.       Потом её выхватил лихой слизеринец с веснушками и безумным блеском в глазах. Он носился, как ураган, и Женевьева, едва успевая переставлять ноги, летела за ним, волосы хлестали по лицу, платье трепалось. Ноги горели, в висках стучал набат, но остановиться было невозможно, немыслимо. Это было сродни полёту — пьяному, опасному, восхитительному. Воздух в зале спёрся, пропах вином, потом, расплавленным воском от свечей и густой, сладковатой пудрой — той самой, что используют светские львицы, чтобы скрыть усталость. И поверх всего — запах свободы. Мимолётной, сиюминутной, пьянящей, как сам этот безумный вечер.       И тут, в одном из заплывов этого человеческого водоворота, зацепив краем взгляда, она увидела их.       Элизабет. И Брендис Лестрейндж.       Они танцевали на периферии, в полутени у высокой колонны. И это не был тот развязный танец, что плясала вся остальная молодёжь. Это был… почти вальс. Рука Брендиса лежала на её талии не с привычной наглой небрежностью, а с сосредоточенной, почти нежной твёрдостью. Элизабет, обычно такая прямая и незыблемая, слегка наклонила голову. Её светлые волосы почти касались его щеки. Они не смотрели друг на друга, их лица были обращены в сторону зала, но пространство между ними вибрировало таким напряжённым, почти осязаемым током, что у Женевьевы даже дыхание перехватило.       «Нихуя себе», — глухо пронеслось у неё в голове, заглушая даже голос Серены, который, казалось, на миг тоже остолбенел.       Брендис что-то сказал, наклонившись к её уху. Элизабет не отстранилась.       Завихрение танца снова подхватило Женевьеву и понесло прочь, закрутив в карусель новых лиц, смеха и звонких аккордов с рояля. Но образ — Элизабет, прижатая к тёмному камзолу Брендиса, два силуэта, слившиеся в медленном, почти интимном вращении, — на мгновение отпечатался в сознании ярче любой вспышки. Исчезла леди Маккиннон. Исчез напыщенный плейбой.       Потом было ещё вино. Или не вино. Что-то розовое и игристое, в длинных бокалах, которые постоянно кто-то подносил. Женевьева пила, смеялась, ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды и чувствовала, как её гриффиндорская натура, обычно такая строптивая, растворяется в этом сладком, дурманящем потоке всеобщего обожания.       Вспышка! У вдрызг пьяной Женевьевы возникло ощущение, словно кто-то резко перемотал сюжет фильма вперёд.       Она стояла на широком мраморном подоконнике в одном из дальних залов, где было тише. Высоко. Очень высоко. Ночной ветер трепал её растрёпанные локоны, а внизу, в саду, мерцали волшебные светлячки. Она декламировала что-то громовым, хотя и слегка заплетающимся языком — видимо, ещё одни стихи. Вокруг столпились смеющиеся, полупьяные фигуры. Абраксас Малфой смотрел на неё с ледяным, неодобрительным интересом. Вальбурга Блэк — с восхищённым, хищным любопытством.       И он. Том Реддл. Подошёл бесшумно, как тень. Его лицо в лунном свете было вырезано из мрамора — безупречное и совершенно бесстрастное.       — Слезьте, — сказал он. Голос был тихим, но он прорезал шум, как лезвие. — Прежде чем вы свернёте себе шею и испортите всем настроение.       — Я не порчу! — парировала Женевьева, размахивая пустым бокалом. — Я… освежаю атмосферу! Она здесь слишком… слишком се… серьёзная!       Кто-то захихикал. Брендис, прислонившись к дверному косяку с бутылкой в руке, крикнул:       — Оставь её, Реддл! Ты, как всегда, портишь всё веселье. Такой скучный. Иди лучше законы поучи. Или призраков позови, с тобой им будет веселее.       Реддл даже не взглянул на него. Его тёмные глаза были прикованы к Женевьеве.       — Последний раз, мисс Робер. Слезьте.       — А что ты мне сделаешь? — вызывающе бросила она, теряя равновесие и едва не грохнувшись назад в комнату. Руки схватили её мгновенно, и он стащил её с подоконника с одной потрясающей, почти небрежной лёгкостью. Она споткнулась о его ногу и грузно облокотилась ему на грудь, успев уловить тонкий запах старой кожи, пергамента и его неизменного хвойного парфюма.       — Осторожнее, — произнёс он всё тем же ровным тоном, отстраняя её и поправляя манжету, будто только что убрал со своего пути надоедливое насекомое. — Ваш спектакль был достаточно эффектен. Не стоит его усугублять трагедией.       Потом он развернулся и ушёл, растворившись в полумраке коридора, оставив её стоять посреди хихикающей компании с ощущением полнейшего, пьяного унижения.       Потом она как-то оказалась в другом зале, поменьше. Библиотека или кабинет? Кожаные кресла, тяжёлые фолианты. Она сидела, поджав под себя ноги, на огромном диване, окружённая кем-то из младших Ноттов, каким-то рыжеватым клерком из Отдела Тайн и… кажется, той самой пуффендуйкой с совиными глазами. На низком столике разложены пергаменты с начертанными рунами. В воздухе висит густой дым дорогой сигары.       — …поэтому сочетание Ансуз и Пертхо в обратном начертании, — она водила пальцем по пергаменту, и кончик её пальца чуть светился голубоватым, — это не «открытие скрытого», как в стандартном трактате Флая. Это приглашение для всего, что уже скрыто и ждёт выхода. Очень опасно. Почти как вызвать дементора и предложить ему чаю.       — Но в работе Троя 1892 года говорится… — начал Нотт, поправляя очки.       — Трой был идиотом, — с пьяной убеждённостью заявила Женевьева, неожиданно вспоминая то, что некогда прочла в книжке с названием «Преимущество спонтанной руны перед бабушкиными солениями». — Он перепутал исландский защитный став с любовным зельем викингов. Из-за него три семьи в Бордо до сих пор не могут развестись. Проверьте, если не верите.       Все замерли, впечатлённые. Пуффендуйка аж приоткрыла рот.       — Вы… вы так глубоко это изучали?       — Мне было скучно, — отмахнулась Женевьева, чувствуя прилив звёздной, пьяной уверенности. — А когда скучно, либо сочиняешь стихи, либо разбираешь руны до той поры, пока они не начинают сниться. Иногда и то, и другое одновременно.       Ей подлили ещё вина — тёмного, пряного. Она выпила, и мир снова поплыл. Танцы. Снова танцы. Её кружил в бешеном вальсе кто-то в маскарадной полумаске — изящной, серебряной. Его руки были сильными, а шаги — такими точными, что даже её заплетающиеся ноги послушно следовали за ним.       Но затем, как после каждой вспышки, наступала тягучая, тёмная пауза. Шум приглушался, лица расплывались, и оставалась только нарастающая, тошнотворная усталость. И желание — острое, почти физическое — тишины. Исчезнуть.       И, судя по всему, исчезла успешно. Следующее, что она помнила — это то, как она бродила по тёмным коридорам, освещённым свечами. Здесь её голова закружилась. Стены, пол и потолок, казалось, были готовы схлопнуться. Белая мраморная плитка вызывала рвотные позывы и от слишком невовремя вернувшихся неприятных воспоминаний и от слишком большого количества выпитого алкоголя. На некоторых из плит Женевьеве даже привиделась кровь. Или не привиделась? А кое-где ей казалось, что вот-вот из-за угла на неё выпрыгнет Пожиратель Смерти.       Женевьева с трясущимися руками на подкашивающихся ногах и со смешавшимся с тошнотой чувством удушья неожиданно вырвалась наружу в один из заснеженных садов, и, не чувствуя холода, двинулась к неработающему фонтану. Буквально свалившись на холодный гранит, отбивая колени, она зачерпнула руками ледяную воду и облила ею лицо. Сейчас было не до макияжа. И не до того, что в одном только платье на морозе она простудится.       Вода в чаше фонтана жгла кожу, как кислота, но это было лучше, чем то, что творилось внутри. Женевьева, тяжело дыша, уставилась на своё отражение в чёрной, покрытой тонкой ледяной плёнкой воде. Отражение моргало ей в ответ, но лицо было не её. То есть её, но… из другого времени. Бледное, исхудавшее, с тёмными кругами под глазами и длинными волосами, собранными в тугую косу.       Она зажмурилась, вжалась спиной в шершавый камень бордюра. В ушах звенела тишина сада, но это была обманчивая тишина. Она знала. Сейчас начнётся.       «Не возвращайся внутрь. Не возвращайся. Они там. Они все там.»       Снег под её босыми ногами (куда делись туфли?) перестал быть белым. Он окрасился ржаво-красным, распространяясь от Женевьевы, словно от центра, пульсирующими жилами. Это была кровь. Она знала этот запах — медный, сладковатый, тошнотворный. Запах смерти, в которой она оставила часть себя.       Женевьева подняла голову. Луна, прежде холодная и серебристая, повисла в небе огромным кровавым диском. Её свет лился на землю багровым сиянием, окрашивая снег в оттенки запёкшейся раны. Ветви деревьев, покрытые инеем, скрипели, будто кости. Они тянулись к ней, тонкие и острые, как пальцы скелетов.       А статуя в центре фонтана, изящная каменная наяда с кувшином, повернула к ней голову. Скрип камня был оглушительным в этой искажённой тишине. Пустые глазницы наполнились красным лунным светом, каменные губы растянулись в беззвучной гримасе, и Женевьева услышала голос. Не ушами, а внутри черепа. Шёпот, знакомый до тошноты.       «Предательница крови… играешь в героиню… мы поиграем с тобой в другие игры…» — это был голос Беллатрисы. Весёлый, безумный, певучий.       «Оставь её, Белла, нам нужна информация», — прозвучал другой голос, низкий, методичный. Долохов? Чёрт бы его побрал!       Женевьева вжалась в камень сильнее, пытаясь стать частью этого холодного бордюра. Она обхватила себя руками, но пальцы наткнулись на шёлк платья, и ткань внезапно стала липкой, мокрой. Она посмотрела вниз. Фиолетовый бархат почернел от крови, которая сочилась из невидимых ран на её животе, груди. Руки тоже были в крови.       — Нет, — прохрипела она. — Этого нет. Это было. Это уже было! Здесь этого нет. Я в сороковых. В сороковых!       Раздались шаги. Чёткие, размеренные, тяжёлые шаги по снегу, топот сапог. Тяжёлых, грубых сапог Пожирателя.       Она метнула голову в сторону звука. Из-за тёмной арки, ведущей в сад, вышла фигура, высокая, в чёрном балахоне, лицо скрыто капюшоном. В одной руке — палочка. В другой — что-то блестящее, металлическое. Наручники? Треверс!       Паника, острая и абсолютная, сжала её горло ледяной рукой. Она не думала. Тело среагировало само. Рука рванулась в карман платья (как хорошо, что Элизабет настояла на платье с карманами!), пальцы нащупали холодное дерево её палочки. Она выхватила её, даже не вставая, и выкрикнула первое заклинание, что пришло в измождённый, пьяный, напуганный мозг.       — Ступефай!       Вспышка рванулась из кончика палочки, осветив багровый снег, кривое лицо каменной наяды, приближающуюся фигуру. Заклятие ударило прямо в грудь незнакомца. Тот отлетел назад, тяжело рухнув в сугроб с глухим стоном.       Женевьева вскочила. Её ноги подкосились, мир закачался. Она упёрлась рукой о край фонтана, пытаясь отдышаться. Кровь на платье исчезла. Снег снова был белым, а луна — серебряной. Но статуя… статуя всё ещё смотрела на неё и шевелила каменными пальцами в её сторону.       — Отстань, — прошипела она статуе. — Отстань от меня!       — Жизель?.. Жизель, это ты? — хриплый, сдавленный голос донёсся из сугроба. Это был не голос Треверса. Это был… знакомый голос.       Фигура в сугробе пошевелилась, села, отряхивая снег с тёмного камзола. Капюшон свалился, открыв каштановые, растрёпанные волосы и бледное, искажённое болью и недоумением лицо.       Аневрин?       Юноша смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, боль и какая-то детская растерянность. Он одной рукой растирал грудь, куда пришёлся удар.       — Что… что с тобой? — выдавил он. — Ты совсем? Я же просто… я увидел, как ты выбежала. Ты выглядела… я пошёл за тобой.       Женевьева стояла, дрожа как в лихорадке. Её разум отчаянно пытался совместить два мира: тот, где из темноты выходили Пожиратели, и этот, где перед ней сидел помятый, испуганный Аневрин. Его лицо плавало перед глазами, то становясь чётким, то расплываясь, заменяясь лицом с капюшоном и пустыми глазницами.       — Не подходи, — хрипло сказала она, всё ещё целясь в него палочкой, хотя рука тряслась так, что она могла попасть куда угодно. — Не… не подходи. Ты не… ты не можешь быть здесь.       — Я где же ещё мне быть? — Аневрин медленно, очень медленно поднялся на ноги, держа руки на виду, как перед диким зверем. — Мы на балу у Малфоев, помнишь? Бал. Музыка. Шампанское. Много шампанского. Слишком много, судя по всему. — Он сделал шаг вперёд.       — Стоять! — визгнула Женевьева, отступая. Её пятка наткнулась на скользкий край фонтана. — Ты… ты с ними? Ты пришёл за мной? Где Беллатриса? Где Треверс?! Скажи им, что я ничего не знаю! Я уже всё сказала!       Аневрин замер. Его лицо стало совершенно пустым от непонимания.       — Белла… кто? Треверс? Жизель, о чём ты? Никого здесь нет! Ты… ты что-то перепутала. Тебе плохо. Ты в бреду.       — Бред? — она дико рассмеялась, и этот звук был похож на треск ломающегося стекла. — Это не бред! Они были здесь! Я их видела! Слышала! Они в доме! Все они в доме! Надо бежать! Надо… в Лондон… к Гарри и… — Она попятилась ещё, отчаянно ища взглядом путь к отступлению, к калитке, к чему угодно. Её мысль о побеге была яркой, ясной, единственно верной. Но ноги не слушались. Они стали ватными, тяжеленными, будто вросли в кроваво-красный снег. Паралич паники сковал мышцы, оставив только мелкую, безумную дрожь.       — Жизель, — тихо, но очень чётко сказал Аневрин. Это прозвучало как заклинание, на мгновение пробившееся сквозь пелену кошмара. — Посмотри на меня. Только на меня. Никого больше нет. Только я и ты. Никаких… кого ты там назвала. Просто ты напилась до чёртиков, и тебе стало плохо. Пошли внутрь. Там тепло. Я помогу.       — Нет! — она замотала головой, и мир снова поплыл, завертелся. Стены поместья вытянулись, почернели, превратились в стены Малфой-Мэнора из её кошмаров. В окнах мелькнули огоньки — зелёные, как свет от Авады, сменившиеся на красные лучи Круциатусов. О нет, только не Круциатусы! — Не пойду! Ни за что! Они убьют! Или… или снова… — её голос сорвался, превратившись в стон. Обрывки воспоминаний, которые она так тщательно хоронила, полезли наружу, подогретые алкоголем и паникой: грубые руки, запах пота и крови, боль, унижение, смех где-то над головой…       Она отчаянно отпрянула от этого видения, от Аневрина, который казался теперь частью угрозы. Её нога, скользнув по обледеневшему камню, поехала назад.       — Осторожно! — крикнул Аневрин, бросившись вперёд.       Но было поздно. Женевьева, широко раскрыв глаза, полные немого ужаса, опрокинулась назад, прямо в чёрную, ледяную чашу фонтана.       Вода захлестнула её с оглушительным грохотом, который заглушил все звуки мира. Холод, пронзительный и абсолютный, ударил по всему телу, как миллион игл. Он проник под кожу, в мышцы, в кости, в самую сердцевину мозга. На миг всё исчезло: и багровая луна, и каменная наяда, и голоса, и страхи. Осталась только всепоглощающая, шоковая ледяная пустота.       Потом инстинкт вытолкнул её на поверхность. Она вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух, который обжёг лёгкие. Она была по грудь в ледяной воде, дрожа так, что зубы выбивали дробь. Платье, тяжёлое от воды, тянуло ко дну. Но её глаза были ясны. Снег был белым и чистым. Луна — холодной и серебряной. Статуя стояла неподвижно, изливая в тишину струйку воды из своего кувшина. Никакой крови. Никаких теней. Только Аневрин, стоящий на краю фонтана, с выражением полнейшего потрясения на лице, его рука всё ещё была протянута вперёд в пустоту.       Она смотрела на него, и паника медленно, мучительно отступала, оставляя после себя леденящий стыд, истощение и пронизывающий до костей холод. Её зубы стучали.       — А-Аневрин? — прохрипела она, и её голос был крошечным, потерянным.       — Да, — он выдохнул, его рука опустилась. — Да, это я. Выходи. Сейчас же. Ты замёрзнешь насмерть.       Он снова протянул руку, на этот раз медленно, осторожно. Женевьева, всё ещё дрожа конвульсиями, послушалась. Её пальцы, посиневшие от холода, вцепились в его ладонь с такой силой, будто это был единственный якорь в тонущем мире. Он потянул, помогая ей выбраться из ледяной чаши. Она вывалилась на снег, мокрая, жалкая, с трясущимися коленями. Вода с неё лилась ручьями, тут же замерзая на ткани платья инеем. Аневрин снял с себя плащ — тот самый, тёмный, почти чёрный — и накинул его ей на плечи поверх промокшего платья. Ткань была тёплой от его тела и пахла дымом, каким-то лёгким парфюмом и апельсиновым соком. Он им обливался, что ли?       — Идти можешь? — спросил он тихо.       Она попыталась кивнуть, но это вышло неуверенно.       — Ничего, — бормотал он себе под нос, а может быть, ей. — Ничего, Жизель. Всё кончилось. Это просто… белая горячка. Алкоголь и усталость. Всё пройдёт. А теперь пойдём…       — Нет, — её голос прозвучал резко, почти скрипуче от холода. — Не… не внутрь. Я не могу туда вернуться. Они там.       Аневрин замолчал, изучая её лицо. Он видел не просто испуг, а настоящий, глубинный ужас, который сводил её челюсть.       — Хорошо, — сказал он мягко, без споров. — Не внутрь. Но здесь ты замёрзнешь насмерть за десять минут. Ты уже синеешь. Я знаю одно место. В саду есть беседка, она закрыта от ветра. Пойдём туда.       Женевьева молчала, её взгляд блуждал по тёмным аркам, ведущим обратно в дом. Она снова начала дышать чаще.       — Я не трону тебя, — добавил он, и в его голосе прозвучала странная, усталая честность. — Клянусь. Мы просто сядем. Там тихо.       Он сделал шаг в сторону от дома, в глубь сада, по узкой, припорошенной снегом дорожке, не выпуская её руки. Его движение было неторопливым, не требующим, словно он предлагал, а не приказывал. Женевьева, всё ещё дрожа, сделала шаг, потом другой. Ноги почти не слушались, они онемели, но страх перед тёплыми, яркими залами был сильнее.       Они шли медленно. Аневрин почти вёл её, поддерживая под локоть. Плащ волочился по снегу. Через несколько минут из-за высоких, подстриженных тисов показался контур небольшой каменной беседки. Внутри стояла мраморная скамья, и она была укрыта от прямого ветра перегородкой.       — Вот, — Аневрин остановился у входа. — Садись.       Женевьева практически рухнула на холодный камень, обхватив себя руками поверх плаща. Дрожь била её, как в лихорадке. Аневрин постоял мгновение, глядя на неё, потом решительным движением достал из внутреннего кармана камзола свою палочку. Женевьева вздрогнула, увидев движение. Её глаза расширились, тело напряглось, готовое к бегству, которого не было сил совершить.       — Нет! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — Убери! Не… не тронь меня!       — Я не буду тебя трогать, — повторил он терпеливо, но в его тоне появилась слегка раздражённая нота. — Ты промокла насквозь. У тебя гипотермия. Я просто высушу тебя. Это всё. Смотри.       Он не стал направлять палочку на неё напрямую. Вместо этого он начертал ею в воздухе медленный, широкий круг, бормоча заклинание так тихо, что она не разобрала слов. От кончика палочки потянулась струйка тёплого, сухого воздуха, который мягко обволок её, как невидимое одеяло. Женевьева сжалась, ожидая удара, боли, контроля — но ощутила только приятное, рассеянное тепло. Мокрый бархат платья и волосы начали сохнуть, тяжёлая влага — испаряться. Дрожь не прекратилась, но стала чуть менее мучительной.       Он сделал ещё одно движение — более сложное, с лёгким щелчком запястья. Вокруг них, в пределах беседки, воздух замер, потом сгустился, будто образовалась невидимая стеклянная стена. Внезапно стих даже слабый ветерок, и морозный воздух потерял свою лезвийную остроту, став просто холодным.       — Теперь согреем, — пробормотал Аневрин, уже больше для себя. Его лицо было сосредоточенным, бледным. Он провёл палочкой по скамье под ними, и камень потерял свой леденящий холод, излучая ровное, мягкое тепло, словно его часами грело солнце. Потом он коснулся кончиком палочки своего собственного плеча, и от него тоже потянулось слабое тепло.       Тепло, исходившее теперь от скамьи и от самой атмосферы внутри зачарованного пространства, было похоже на дыхание спящего дракона — глухое, ровное, живое. Оно медленно проникало сквозь промокший бархат, оттаивая кожу, разминая закоченевшие мышцы. Женевьева разжала пальцы, впившиеся в шерстяную подкладку плаща, и увидела, что они больше не синие, а просто бледные, с красными прожилками. Она выдохнула, и пар уже не был таким густым. Молчание, повисшее между ними, было тяжёлым. Она посмотрела на Аневрина. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, Его профиль чётко вырисовывался в серебристом свете, пробивавшемся сквозь ветви тисов. Женевьева сидела, обхватив себя руками. Дрожь всё ещё била её, но теперь это была не ледяная судорога, а мелкая, нервная дрожь, как будто внутри что-то вибрировало.       — Ты… — голос сорвался. Она попробовала снова. — Ты не пьёшь.       Аневрин молчал.       — Почему? — она смотрела на него пустыми глазами. — Все пьют.       — Мне нельзя, — тихо сказал он.       Она кивнула, забыв, о чём спрашивала. Уставилась в темноту. Мысли путались, набегали клочьями.       — А я… напилась, — прошептала она вдруг, как будто делая открытие. — И увидела…       Голос снова пропал. Она закрыла глаза, прижалась лбом к коленям. В ушах зазвенело.       — Всё прошло, — сказал Аневрин. — Это был бред.       — Бред, — повторила она без выражения. Потом снова: — Бред?       Она не понимала. Всё ещё не понимала, где заканчивается кошмар и начинается реальность.       — Да, — он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Всё прошло.       Она снова замолчала. Долго. Потом спросила, как ребёнок:       — А я… я ещё пьяная?       — Да, — честно сказал Аневрин. — Но уже не так сильно.       Чтобы разбить тишину, которая начала снова сгущаться, превращаясь из покоя в предвестник тяжёлых мыслей, она проговорила, и её голос всё ещё звучал непривычно хрипло:       — Ты… как ты это… — она запнулась, слова путались, как будто язык не слушался. — Шампанское не пьёшь… а тут… колдуешь. Как так?       Аневрин медленно повернул к ней голову, словно в этот момент попытался понять связь между шампанским и тем, как именно он колдует. Не найдя связи, он мысленно махнул рукой.       — Практика, — отозвался он сухо. — Много свободных вечеров, пока остальные упражняются в искусстве терять разум и достоинство.       — Но почему?       Уголок его губ дрогнул в чём-то, что могло быть усмешкой, но в нём не было ни капли веселья.       — Недостаточно устойчив. В буквальном смысле. Мой разум… он и так балансирует на краю. Добавлять к этому дестабилизирующие вещества — всё равно что пытаться тушить пожар нефтью.       Он замолчал. Тишина навалилась густо и страшно. В ушах снова начало звенеть высоким, пронзительным тоном, из-за которого в висках пульсировало. Звон нарастал, и она знала, что если он станет громче, картинки вернутся.       — «Балансирует на краю»? — мягко настаивала она. — Это… как я сейчас?       — Ты была в нестабильном состоянии, — сказал он тихо. — Алкоголь, страх, память — они смешались. Такое бывает.       — А с тобой бывает? — спросила она, поднимая на него глаза.       Он вздохнул долгим, уставшим выдохом, в котором слышалось сопротивление и странное облегчение.       — Жизель, не надо. Мнение окружающих обо мне и так стремится к нулю. Не стоит опускать его в отрицательные значения.       — Не понимаю… Что может сделать хуже? Ты падаешь в обморок при виде кружев?       Он посмотрел на неё долгим, проницательным взглядом.       — Зелья, — произнёс он наконец, и слово прозвучало тихо, но чётко, как капля, падающая в бездонный колодец. — Я на зельях. Стабилизирующих. С тех пор, как себя помню. Не пить их значит добровольно сойти в ад, который только я могу видеть.       Женевьева медленно моргнула. Слово отозвалось в ней не мыслью, а горьким привкусом на языке, будто она сама только что проглотила какую-то микстуру. Она непроизвольно сморщилась.       — Психиатрические?       — Если хочешь дать им простое название, — он провёл рукой по лицу. — Мой разум… он воспринимает слои реальности, которые для остальных просто фон, белый шум. Или не воспринимаются вовсе. Без этих зелий всё смешивается. Границы стираются. И то, что должно оставаться фоном, выходит на первый план. Громко. Навязчиво.       — Что именно?       Аневрин отвёл взгляд, уставившись в тёмный проход между деревьями. Когда он заговорил снова, его голос приобрёл монотонную, почти клиническую окраску, будто он описывал симптомы давно изученной чумы.       — Каждое живое существо, каждый акт магии оставляет после себя… отпечаток. Шлейф, эхо. Я могу отличить одного человека от другого по этому эху, даже если он скроется под сотней масок или выпьет ведро оборотного зелья. Эта беседка, — он сделал лёгкое движение палочкой, — опутана ими. Старые, выцветшие, или новые, яркие. Твоё, кстати… сбивает с толку. Колючее, пёстрое. Словно его слепили из осколков разной природы. Двух… нет. Трёх. Серебристое, золотое и сиреневое.       Он замолчал, давая ей переварить. Женевьева молчала.       — И всё?       Он покачал головой, и тень скользнула по его лицу, делая его старше, печальнее.       — Нет. Есть кое-что похуже. Я называю их «скорбняки». Они растут везде: сквозь камень, сквозь дерево, сквозь плоть. Сквозь самое сердце. Их никто, кроме меня, не видит. И слава Мерлину. Потому что от них пахнет… — он искал слово, — гнилью. Несёт, как от вскрытой могилы, в которой тлеет всё, что ты когда-либо любил и всё, во что ты когда-либо верил. Когда уровень зелья в крови падает… я вижу их повсюду.       Она не ответила. Глаза её были закрыты, дыхание — ровным. Аневрин подумал, что она уснула, но через мгновение она вздрогнула и прошептала:       — Холодно. Всё ещё холодно.       Женевьева почувствовала, как холодная полоса пробежала по её позвоночнику, не имея ничего общего с морозом за пределами их магического пузыря. Ей вдруг представилось, что она видела их краем глаза — эти невидимые, ядовитые цветы, проросшие сквозь шёлковые обои цвета слоновой кости.       — И твоя семья… — начала она, не зная, как закончить. Мир вокруг неё от возникшего тепла начал расплываться. Алкоголь в крови напоминал о себе.       — По воле случая, я в семье такой не один. Весь наш проклятый род, — безжизненно подтвердил он. — Пращур, тёмный маг и пророк в одном лице, надругался над природой вещей. И с тех пор этот «дар», как его любят называть те, кому он не достался, кочует по нашей крови. Кому-то везёт. Моей сестре Друэлле, например. Она чиста. А кому-то… — Его голос сорвался. — Бабка моя умерла в лечебнице Св. Мунго. Она видела будущее так ясно, что переставала видеть настоящее. Винда Розье ушла к Гриндевальду тоже из-за видений. Только её они не сломали, а закалили. А я… — Он сжал кулаки на коленях. — Я просто пытаюсь казаться нормальным. Чтобы не выглядеть как блажной, которого водят на поводке и шепчутся за его спиной.       — А это… всё? — повторила она, понимая, что звучит как попугай.       Он медленно, будто против воли, покачал головой.       — Нет. Есть… существа. Не из нашего мира или из самых его тёмных, забытых уголков — откуда именно я ещё не разобрался. И вряд ли разберусь. Есть, например, те, что питаются мысленной энергией. Они садятся на тех, кто много думает, тревожится, мечтает… и высасывают. Оставляют после себя только пустоту, туман в голове и чудовищную, костную усталость.       В голове что-то дрогнуло. Картинка. Библиотека… чей-то смех… чьи-то светлые волосы…       Слово выплыло само, как пузырь из тёмной воды.       — Мозго… шмыги, — прошептала она, и язык заплёлся на странном сочетании звуков.       Аневрин медленно повернул голову. Слишком медленно, будто сквозь воду.       — Что? — спросил он, и в его голосе не было ни узнавания, лишь усталая настороженность.       Женевьева моргнула. Что она только что сказала? Слово уже уплывало, теряло смысл.       — Не знаю… — она протёрла лоб, пытаясь вспомнить, зачем это сказала.       Он не сводил с неё пристального взгляда.       — Странное название. Глупое, — произнёс он наконец. — Те, что вижу я… они похожи на бледных, полупрозрачных головастиков с щупальцами. Извиваются. Особенно много их там, где люди напряжённо думают: в архивах, в библиотеках во время экзаменов… — Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень. — Но да. «Мозгошмыги». Звучит… похоже по сути.       Он откинулся на спинку, и его лицо снова скрыла тень, но теперь в его позе читалось не только утомление, но и глубокое, привычное отчаяние.       — Есть и другие существа. Их много…       Женевьева слушала, глядя на его губы. Слова сливались в одно гудение. В висках застучало — тупо, навязчиво. Она прикрыла глаза, и мир завертелся. Её резко, без предупреждения, стошнило. Не едой, а жёлтой, горькой жидкостью. Она едва успела наклониться.       — Всё, — хрипло сказал Аневрин, не выражая ни отвращения, ни удивления. Он провёл палочкой, и следы исчезли, а во рту у неё остался мятный привкус. — Продолжать?       Она слабо мотнула головой, не в силах говорить. Но кивок означал и «да», и «нет», и «мне всё равно».       — И как ты… — хрипло произнесла она. — Ну… живёшь?       Он ответил что-то длинное. Она уловила «Фиакр», «почва», «Винда». Кивала, еле держа голову.       — Спасибо… — прошептала она в конце, не вполне понимая, за что.       Он кивнул, не глядя.       — Не за что. Просто не говори Фиакру, что я разоткровенничался до такой степени. Он и так слишком много берёт на себя. А его братская озабоченность — последнее, что мне нужно. Его и без того хватает.       Она слабо улыбнулась, впервые за этот долгий, бесконечный вечер чувствуя что-то отдалённо похожее на связь с другим человеком.       — Договорились.       — Ну и хорошо, — он выдохнул, и напряжение в его плечах, казалось, немного ослабло. — Тебе теперь теплее? Дрожь почти прошла.       Женевьева прислушалась к себе. Дрожь почти прошла, сменившись тяжёлой, тёплой ватой, которой, казалось, набили всё её тело изнутри. Голова была пустой и гудящей, как раковина после моря. Страх не «отступил» — он просто уснул где-то глубоко, уставший, как и она.       — Да. А ты? — она посмотрела на него, на его бледное, застывшее лицо. — Тебе не нужно… зелье? Или…       — Позже, — ответил он коротко, и в его голосе снова зазвучала та самая усталая, но несгибаемая воля, что звучала в голосе, например, когда он гостил у Элизабет. То есть до того, как они пошли грабить Архивы. — Когда вернёмся, и я буду уверен, что ты в порядке. Сейчас я должен контролировать картину, а тебе нужно просто сидеть и думать, если, конечно, твой мозг на такое способен.       «Способен ли?» — подумала Женевьева, закрывая глаза и прислоняясь головой к прохладной колонне.       Молчание в беседке стало густым, тягучим. Тепло, исходившее от скамьи, усыпляло. Женевьева уже почти забыла, где находится, когда голос Аневрина разрезал дремоту.       — Жизель. Нам нужно возвращаться.       Она замотала головой, не открывая глаз.       — Не-а.       — Ты не можешь тут ночевать. Рано или поздно тебя найдут, и это вызовет вопросы, от которых ни тебе, ни мне не станет легче.       — Пусть ищут, — пробормотала она, зарываясь лицом в складки плаща. — Я никуда не пойду.       — Даже ради Элизабет?       Это имя прозвучало как щелчок. Женевьева медленно приоткрыла один глаз.       — Что?       — Я оставил её там, — голос Аневрина стал тише, но от этого слова стали тяжелее. — В самом эпицентре. Брендис Лестрейндж, судя по всему, сегодня решил проявить… особую настойчивость. А у тебя, как я понял, с ним какие-то свои счёты? Мне показалось, он тебе не нравится.       Имя ударило по сознанию с новой силой. Оно вспыхнуло в голове целой ассоциативной цепью. Лестрейндж. Беллатриса Лестрейндж. Её смех. Её палочка. Боль. Женевьева резко выпрямилась, мир на секунду поплыл, но внутри что-то ёмко и ясно щёлкнуло.       «ОН ЛЕСТРЕЙНДЖ.»       Гриффиндорская часть её натуры, придавленная алкоголем, страхом и стыдом, вырвалась на поверхность одним чистым, яростным импульсом. Бросить Бэтти одну с ним? С Лестрейнджем? Нет. Ни за что. Никогда.       — Где она? — её голос, ещё секунду назад хриплый и слабый, приобрёл металлическую остроту.       — В поместье, если ничего не изменилось за последний час, — ответил Аневрин, внимательно наблюдая за переменами в её лице.       Женевьева сбросила с плеч плащ и встала. Ноги дрожали, но теперь это была дрожь адреналина, а не холода.       — Веди.       — Ты уверена? — переспросил он, тоже поднимаясь. — Ты еле держишься.       — Веди, Аскольд, — она бросила на него взгляд, в котором смешались решимость и остатки паники. — Или я сама всё сломаю, пока буду искать.       Он вздохнул, пробормотав, что его зовут «Аневрин», но кивнул. Магический пузырь вокруг беседки лопнул с лёгким хлопком, и ночной холод снова обнял их, но теперь он казался Женевьеве бодрящим.       Они шли обратно по той же дорожке. Женевьева шагала, цепляясь взглядом за спину Аневрина, её мысли лихорадочно крутились вокруг одного: Лестрейндж. Напористый. Бэтти. Поместье. В висках стучало, но уже не от страха, а от ярости, тупой и направленной. Когда они поравнялись с фонтаном, её нога на что-то наступила — что-то твёрдое и удлинённое, лежащее в снегу у самой кромки гранита. Она споткнулась, едва не упала, и машинально посмотрела вниз.       В синеватом свете луны, в рыхлом снегу, лежала её палочка. Она замерла, уставившись на неё. Мыслительный процесс был медленным, тягучим.       «Моя палочка. Она тут. Я её уронила. Когда падала. А потом… А потом был Аневрин. И скорбняки. И…»       — Моргана, — тихо, сдавленно выдохнула она. — Почему она тут… Почему я её…       Внезапный приступ стыда и отвращения к себе накатил с новой силой. Она вспомнила собственную палочку, направленную на Аневрина. Слышала свой визгливый шёпот. Чувствовала, как из неё вырывается заклинание.       Она наклонилась, схватила палочку. Дерево было холодным, почти ледяным. Она сжала его так, что костяшки пальцев побелели.       Аневрин, поняв, в чём дело, остановился в нескольких шагах.       — Нашла?       — Да, — прошептала она, не глядя на него. — Прости. За…       — Забудь, — он ответил слишком быстро. — Ты была не в себе. И мы теряем время.       Он был прав. Мысль о Бэтти снова затмила всё. Женевьева сунула палочку в карман (благословенные карманы Элизабет!) и кивнула.       — Идём.       Они вошли в поместье через боковую дверь, ведущую в служебный коридор. Тёплый, спёртый воздух, пропитанный запахом воска, дорогих духов и перегара, ударил в лицо после хрустальной садовой свежести. Звуки бала доносились приглушённо, как шум прибоя из-за стены. Здесь было темно, освещали лишь редкие магические факелы в железных бра.       Они шли быстро, Женевьева по-прежнему держалась за спинку камзола Аневрина — не столько для опоры, сколько чтобы не потерять его в полутьме и не свернуть не туда. Мысли её лихорадочно крутились вокруг оранжереи и Брендиса. Пока она не увидела Элизабет живой и невредимой, она не успокоится.       Повернув за угол, они почти наткнулись на него.       Фигура сидела на полу, прислонившись к стене из тёмного дерева, в небрежной, неестественной позе. На полу рядом валялся разбитый хрустальный флакон — от него исходил сладковатый, тошнотворный запах усыпляющего зелья.       — Что за… — начал Аневрин, замирая.       Женевьева заглянула ему через плечо и ахнула.       Это был Том Реддл.       Он был прекрасен. В этом не было никакой доли здравого смысла, только чистая, холодная эстетика поражения. Том Реддл лежал не просто без сознания — он был положен, устроен у стены с той же небрежной точностью, с какой кладут сломанную, но дорогую вещь, которую ещё надеются починить. Словно кто-то его заботливо усадил. Его стройная фигура обмякла, длинные ноги нелепо вытянуты, одна рука бессильно лежала на паркете ладонью вверх. Свет от дальнего факела скользил по высоким скулам, длинным ресницам, идеальной линии бровей — и обрывался на левом виске, где темнел неровный, жестокий цветок кровоподтёка.       Этот синяк был единственным нарушением совершенства. Багрово-лиловый, отливающий синевой у краёв, он казался живым, пульсирующим пятном на мраморной бледности кожи. Женевьева замерла, и первым, что прорвалось сквозь алкогольный туман и остатки паники, было почти физическое удовольствие. Красота его поражения пьянила сильнее любого шампанского. Хорошо. Пусть так. Пусть и у него хоть раз в жизни что-то пойдёт не по плану, оставив вот такой грязный, болезненный след.       Она невольно склонилась ближе, рассматривая детали: как тёмные волосы прилипли к влажному виску, как под тонкой кожей проступал рисунок набухших сосудов вокруг ушиба. Восхищение и злорадство сплелись в ней в тугой, горький узел. Это было так на него непохоже — эта беспомощность, эта публичная немощность. И это было так чертовски приятно видеть.       В этот момент бровь Реддла дёрнулась. Веки приоткрылись, обнажив мутный, невидящий взгляд, который тут же сфокусировался на фиолетовом бархате прямо перед его лицом. На платье. На этом платье.       Осознание ударило в него, как второй удар. Глаза вспыхнули, темнота в них сгустилась, стала абсолютной. Он вскинул голову и вскочил с кошачьей, нечеловеческой резкостью, покачнулся на мгновение, но инерция уже несла его вперёд. Его руки впились в плечи Женевьевы, швырнув её спиной в противоположную стену. Удар головой о резную панель прозвучал глухо и болезненно.       — Что это значит? — прошипел он, и его голос, низкий и хриплый от только что перенесённого беспамятства, не выдавал ни слабости, ни растерянности. Только сконцентрированную, чистую, кипящую ярость. Его пальцы впивались в бархат, почти достигая кожи.       — Хэй, Реддл! — Аневрин бросился вперёд, схватив его за рукав и резко оттаскивая. — Это ты объясни! Набрасываешься на неё так, словно это она тебя вырубила!       Том позволил себя оттащить, но его пальцы ещё мгновение впились в ткань, прежде чем разжались. Он перевёл взгляд на Аневрина, и его глаза, казалось, впитали весь скудный свет коридора, чтобы излучить обратно холодный, нечеловеческий гнев.       — Вот именно, Розье, — проскрежетал он. Неожиданно он прищурился, словно сложил в уме два факта и получил ядовитый результат. — Так это ты с ней всё это время был…       Его догадка, обрамлённая паранойей и унижением, заставила перейти к действиям. В ладонь Реддла, быстрее, чем глаз мог уследить, скользнула его палочка и её кончик тут же без колебаний уткнулся Аневрину прямо в кадык, прижимая шестикурсника к стене рядом с Женевьевой.       — Объяснись, — прошипел Реддл, и его лицо было так близко, что Женевьева видела мельчайшую дрожь в его ноздрях, напряжение каждой мышцы челюсти. — Какого Мордреда вы тут устроили? Где бумаги?       — Мы ничего не устраивали, — процедил Аневрин, не пытаясь отстраниться. Голос его был ровным, но напряжение выдавала тонкая белая полоска вокруг сжатых губ. — И если ты вдруг решил скинуть всё на нас просто потому, что первыми тебя нашли — стратегия провальная. Невменяемость — плохая защита в суде, даже для тебя.       — Водить меня кругами, — голос Реддла стал ещё тише, отчего каждое слово резало, как лезвие бритвы. — Шептаться о каких-то родовых трактатах из библиотеки Малфоев, морочить мне голову этим… этим фарсом — и после этого говорить, что вы ничего не устраивали? Где бумаги?!       Женевьева почувствовала, как её собственная ярость, кипевшая секунду назад, сменилась полной, ледяной растерянностью. Она протёрла затылок, на котором нащупала обещающую стать шишкой бугрину.       — Нас тут не было почти час, Реддл, — сказал Аневрин, и в его голосе впервые прозвучало не притворное, а настоящее недоумение. — Ты о чём? Какие бумаги?       — Я не понимаю… — выдохнула Женевьева, глядя на его искажённое лицо. Голова гудела от удара и остатков алкоголя. — Ты что, пьяный? Напился? Белая горячка тебя настигла?       «Прям как меня».       Её слова, казалось, ошпарили его. Холодный свет в его глазах вспыхнул ярче, приобрёл красноватый оттенок бешенства.       — Я трезвее, чем ты можешь себе представить, — прошипел он, наконец отрывая взгляд от Аневрина и впиваясь им в неё. — Ваш фарс был мастерским, Робер. Платье, волосы, эти дурацкие, наигранно-нервные жесты… Но ты перестаралась с бегством. Или твой сообщник, — он снова бросил взгляд на Аневрина, полный ледяного отвращения, — слишком спешил прикончить дело, раз уж я оказался устойчивее, чем вы рассчитывали? Не испытывайте моё терпение и то, сколько свободы вы имеете, при этом находясь в союзе со мной.       — Сообщник? — Аневрин фыркнул, но это был нервный, сухой звук. — Реддл, очнись. Ты говоришь бред. На тебя кто-то напал, и теперь ты ищешь, на кого бы списать собственную невнимательность. Или, что вероятнее, на кого бы спустить злость от того, что тебя, такого гениального и предусмотрительного, банально приложили по голове.       — Я видел тебя, — Реддл вновь приблизил лицо к Аневрину, игнорируя Женевьеву. — В коридоре у восточного крыла. С ней. Вы что-то искали. Потом она побежала, а ты скрылся. Или ты скажешь, что это был твой призрак, Розье? Или очередная галлюцинация, которую ты так любишь проецировать на других?       Аневрин побледнел, но не опустил глаз. Его собственные пальцы сжались в кулаки по швам.       — Ты ищешь лёгкую мишень. Потому что кто-то настоящий оказался умнее и быстрее тебя. И ударил тебя по голове, как последнего дурака, пока ты беззабвенно пялился на девушку в фиолетовом платье. Я угадал?       Палочка Реддла вонзилась в кожу Аневрина глубже. На шее выступила алая точка.       — Говори, — приказал Реддл, и в его тихом голосе зазвучала металлическая вибрация невысказанного заклинания. — Что ты с ней задумал? Она с тобой теперь работает на Гриндевальда? Или это ты, с помощью своих… особых талантов, решил добыть что-то для своей безумной тётушки?       — Отвали от него, — хрипло проговорила Женевьева, её рука инстинктивно полезла в карман, где лежала её собственная, только что найденная палочка.       Реддл даже не повернул головы. Его внимание было приковано к Аневрину, как хищника к раненой дичи.       — Не советую, Робер. Ты сегодня и так достаточно навредила. Или ты думаешь, твой новый поводырь защитит тебя? — Он язвительно выдохнул. — Он не может защитить даже собственный рассудок. С Розье лучше не связывайся, они людям головы морочат. И не только в переносном смысле.       — А ты, — Аневрин внезапно улыбнулся, и эта улыбка была острой, ядовитой, лишённой всякой тени страха, — так боишься того, что не можешь объяснить и загнать в свои логические схемы, что готов свалить всё на первого попавшегося «психа»? Поздравляю, Том. Ты только что сам поставил диагноз своей паранойе. Или ты действительно веришь, что я, с моими «эпилептическими видениями» и потребностью в горсти зелий, чтобы просто не сойти с ума, мог так чисто, так изящно провести тебя? — Он медленно, превозмогая давление палочки на горло, покачал головой. — Может, ты просто не так хорош, как думаешь? Может, кто-то просто оказался умнее?       Это было слишком. Контроль Реддла, и так висевший на волоске, лопнул. Алый свет в его глазах ослепительно вспыхнул. Лицо исказила маска чистой, неконтролируемой ненависти. Он отстранился на шаг, палочка дрогнула в его руке, её кончик сместился с горла Аневрина, готовый метнуть невыговариваемое проклятие прямо в его лицо. Воздух вокруг них зарядился статикой, запахом озона и крови.       И в этот момент из-за дальнего поворота коридора донёсся громкий, пьяный хохот и топот нескольких пар ног, подбитых каблуками.       — Говорю же, через зимний сад короче! Там и рассветать начнёт, самое то для первого глотка шампанского!       — Рассвет, Барнаби, через пять часов! Ты совсем уже?       — Неважно! Важен жест! А там, говорят, фонтан с русалками… они поют, когда пьяные! Проверим!       Голоса приближались. Реддл замер. Ярость на его лице не утихла, но поверх неё легла мгновенная, ледяная маска расчёта. Он не мог позволить себя видеть в таком состоянии — с синяком на виске, в разгар ссоры с Розье и Робеспьер. Это был позор. Это была уязвимость.       Мгновение он смотрел на них — на растерянную, пьяную Женевьеву и на бледного, но всё ещё дерзкого Аневрина. Взгляд его обещал расправу. Не сейчас, не здесь. Но позже. Обязательно.       — Это не конец, — тихо, но с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью произнёс он. — Ни для кого из вас.       И прежде чем пьяная компания появилась в поле зрения, он резко развернулся и растворился в тени бокового прохода, двигаясь бесшумно и быстро, как призрак, оставив их стоять у стены, под звуки приближающегося бессмысленного веселья, с тяжёлым осадком неразрешённой угрозы и полным непониманием того, что, чёрт возьми, только что произошло.       Женевьева выдохнула, дрожащей рукой снова потирая затылок.       — Что… что это было? — прошептала она.       — Это, — хрипло сказал Аневрин, поправляя смятый воротник и стирая каплю крови с шеи, — было то, что случается, когда кто-то впервые за всю жизнь Тома Реддла сумел его переиграть. Судя по всему, его эго на грани того, чтобы разбиться вдребезги.