Глава 7: Суаре. — Часть 2.
24 марта 2026 г., 16:44
Аневрин и Женевьева продолжили идти по коридорам. Однако, чувство, что за ними следят, накатывало на Женевьеву с каждым чертовым шагом по этой мраморной плитке цвета слоновой котсти. В конце концов, она замерла на месте и обернулась. Никого.
— Эй, — вдруг отозвался Аневрин позади, заметивший, что Женевьева остановилась.
— Тут кто-то есть, — сказала Женевьева, прищуриваясь. Пол нещадно волновало. Шторм, что ли, начинается?
«Нужно зонт достать», — промелькнула в голове безумная мысль.
— В поместье очень много людей, поэтому тут точно есть кто-то. Это неизбежно, — осторожно произнёс Аневрин. — Пойдём. Элизабет…
— Нет, ты не понял, — хмурясь, сказала Женевьева. — Тут кто-то есть.
Аневрин поправил воротник, ещё раз провёл пальцем по ранке на шее и посмотрел вслед скрывшемуся Реддлу.
— Нам нужно найти Элизабет, — сказал он, поворачиваясь к Женевьеве, — и убраться отсюда, пока этот параноик не вернулся с подкреплением в виде своих верных шестёрок. Пойдём.
Женевьева кивнула, но голова всё ещё гудела, а мысли путались. Она сделала шаг в сторону, откуда доносилась музыка, откуда лился тёплый свет и слышались пьяные голоса компании, направляющейся к фонтану с русалками. Сделала — и замерла.
Слишком ярко. Слишком шумно. Слишком много людей.
Там, в зале, её снова накроет. Она это чувствовала каждой клеткой своего продрогшего, несмотря на высушенное платье, тела. Паника снова поднимет голову, и тогда — кто знает, кого она в следующий раз примет за Пожирателя Смерти и во что превратится реальность.
— Нет, — выдохнула она, пятясь от света. — Не туда. Не могу. Там… там людно. Там стены… они давят.
Аневрин внимательно посмотрел на неё. В темноте коридора его глаза казались почти чёрными, но в них читалось понимание. И усталость. Бесконечная усталость человека, который слишком хорошо знаком с тем, когда собственный разум становится вражеской территорией. Ну или он не очень хотел спорить с вдрызг пьяной девицей, до того упрямой и серьёзной, что аж сводило челюсти.
— Хорошо, — просто сказал он. — Тогда в обход. Есть другой путь к парадной лестнице — через галерею и мимо библиотеки. Там меньше народа.
Он развернулся и, не дожидаясь ответа, двинулся в противоположную от музыки сторону. Женевьева, спотыкаясь о собственный обсохший фиолетовый подол, но цепляясь за остатки решимости, последовала за ним, размышляя, заметно ли со стороны то, что она ходит босиком, и фантазируя о трагической судьбе потерянных туфель.
Коридоры здесь были уже, освещённые редкими бра, чей свет дрожал и метал тени по стенам, обитым тёмным шёлком с вычурным золотым узором. Ковровые дорожки под ногами были такими толстыми, что шаги тонули в них совершенно бесшумно. Тишина давила на уши после садового ветра и гомона зала. Женевьева слышала только собственное прерывистое дыхание и стук сердца, который, казалось, отдавался во всём теле.
Аневрин шёл быстро, но то и дело оглядывался, проверяя, поспевает ли она. Женевьева тащилась, цепляясь за стены, чувствуя, как ватные ноги подкашиваются на каждом шагу. Алкоголь всё ещё плотным туманом окутывал мозг, смешиваясь с выбросом адреналина после встречи с Реддлом и ледяным купанием в фонтане. Реальность плыла, то приближаясь до пугающей чёткости, то отдаляясь, оставляя после себя лишь ощущение, что она плывёт в густом, тягучем киселе. Захотелось просто сесть и уснуть.
— Розье, — позвала она, и голос прозвучал сипло, почти неслышно. — Адулярин, постой.
Он остановился мгновенно, развернувшись к ней. Называние чужим именем он проигнорировал. Привык? Забил?
— Что? Плохо?
— Нет, просто… — она прислонилась плечом к стене, пытаясь перевести дух. — Просто дай секунду. Всё плывёт.
Он ждал молча, не сводя с неё настороженного взгляда. Женевьева закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом ещё один. В висках стучало ритмично и больно.
«Меньше пить надо было», — пронеслась в голове вялая, запоздалая мысль. Она открыла глаза и уже собиралась сказать, что готова идти дальше, когда взгляд её, скользнув по коридору вперёд, замер.
Там, где коридор делал плавный поворот, уходя вправо, у самой стены, на долю секунды возник силуэт. Тонкий, женский. В длинном платье. А потом исчез за углом, словно его и не было. Мерещится?
Женевьева застыла, вцепившись взглядом в пустой теперь проём. Её мозг, работающий на остатках алкоголя и адреналина, лихорадочно перебирал варианты.
Цвет. Какого цвета было платье? Тёмное. Нет, не тёмное. Оно блеснуло в свете бра... Фиолетовым.
И волосы. Мелькнули тёмные волосы, собранные в причёску. Такую же, как у нее? Кажется, да. Или просто показалось?
Женевьева моргнула, пытаясь прогнать видение. Очередной приступ белой горячки? Она же только что искупалась в фонтане, может, галлюцинации вернулись?
Но видение не исчезало, не расплывалось. Угол коридора оставался пустым, но в воздухе, казалось, ещё витал призрачный силуэт.
— Обалдеть, Реддл был прав. — Мысль ударила внезапно, остро, прорезав алкогольный туман, как молния. Она сама не поняла, откуда она взялась, но она въелась в сознание и засела там тупым, не отпускающим гвоздём.
Реддл говорил про какое-то платье. Про то, что она, Женевьева, отвлекала его внимание. Он был уверен, что она с кем-то в сговоре. Она списала это на паранойю, на удар по голове, на безумие.
Но если… если он видел не её? Если он видел кого-то другого? В точно таком же платье? С точно такой же внешностью?
— Жизель? — голос Аневрина донёсся будто издалека. — Ты чего застыла? Что там?
Она не ответила. Вместо этого она оттолкнулась от стены и, пошатываясь, но с неожиданной решимостью, двинулась вперёд — туда, где только что мелькнул силуэт. К повороту.
— Жизель! — Аневрин рванул за ней, его шаги бесшумно, но быстро нагоняли её. — Ты куда? Там библиотека, туда нам не надо, нам в другую сторону…
Она не слушала. Дойдя до поворота, она резко завернула за угол, ожидая увидеть пустой коридор, очередную галлюцинацию, игру света и тени.
Но коридор был пуст. Однако в самом его конце, у массивной дубовой двери, ведущей, видимо, в библиотеку, на мгновение мелькнул подол фиолетового платья, исчезая за ней.
Женевьева рванула вперёд, забыв про усталость, про ватные ноги, про стучащую голову. Инстинкт гнал её, подстёгиваемый смесью страха, любопытства и гриффиндорского безрассудства, которое уже столько раз доводило её до беды.
— Стой! — крикнула она, но голос прозвучал глухо, придушенно.
Она почти бежала, слыша за спиной торопливые шаги Аневрина. Дверь библиотеки приближалась, массивная, тёмная, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Женевьева налетела на неё, толкнула створку. Та поддалась с тяжёлым, маслянистым скрипом.
Она ворвалась внутрь и замерла.
Библиотека была огромной. Высоченные, до самого потолка, стеллажи из светлого дерева с книгами в кожаных переплётах уходили в темноту. Горело лишь несколько изящных бра, разбросанных по стенам, и в их неверном свете ряды корешков казались бесконечной, молчаливой армией. Пахло пылью, старым пергаментом и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. Неужели парфюмом? Тем же, каким пахло от неё самой? Тем, чем пахло платье, которое выбрала для неё Элизабет? Чем-то со смесью апельсина и абрикоса. А может, это от неё пахнет так и она только сейчас начала всё замечать?
— Здесь кто-то есть, — выдохнула Женевьева, обводя взглядом залы. — Я видела… фигуру. В таком же платье.
— В таком же… — начал Аневрин, входя следом и тоже оглядываясь. — Жизель, это невозможно. Таких платьев…
— Я знаю! — перебила она резче, чем следовало. — Я знаю, что это невозможно! Но я видела! И Реддл… он говорил про платье! Он видел кого-то в платье, думал, что это я, а это была не я!
Аневрин замер. Его лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным. Он смотрел не на Женевьеву, а куда-то вглубь библиотеки, в пространство между стеллажами. Его глаза расширились, зрачки дрогнули.
— Что? — тихо спросила Женевьева, заметив его реакцию. — Аневрин, что там?
Он не ответил сразу. Его голова медленно поворачивалась, следуя за чем-то, чего она не видела. Губы его шевелились беззвучно, словно он считал или перебирал что-то невидимое.
— Там… — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, ледяная оторопь. — Там след. Энергетический след. Очень яркий.
Тишина в библиотеке стала абсолютной. Даже её собственное сердце, казалось, перестало биться на мгновение.
— Там кто-то есть, — прошептала Женевьева, эхом повторяя свои же слова из коридора час назад.
Аневрин медленно кивнул, не сводя взгляда с пространства между стеллажами.
Женевьева почувствовала, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с недавним купанием в фонтане. Сознание, и так шаткое, зацепилось за единственную внятную мысль.
— Мы должны узнать, кто это, — сказала она твёрдо, насколько позволяли остатки сил. — Должны пойти за ней.
Аневрин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты еле стоишь на ногах. Мы не знаем, кто это и чего от неё ждать. Это может быть ловушка.
— Реддл не врал, — перебила Женевьева. — Он кого-то видел. И это не была я. А теперь этот кто-то здесь. И у неё моё лицо, моё платье и моя магическая сигнатура. Я хочу знать, почему.
Она сделала шаг вперёд, в темноту стеллажей.
— Жизель… — начал Аневрин, намереваясь поинтересоваться причем тут ее магическая сигнатура, если энергии друг на друга не похожи.
— Ты идёшь? — спросила она, не оборачиваясь. — Или мне одной искать ответы, раз уж ты всё равно видишь, куда она пошла? Бросишь девушку в беде?
Аневрин выдохнул, пробормотав: «У девушки бы не было беды, если бы она меня слушала».
— Иду, — тихо сказал он и двинулся следом, вглядываясь в невидимые для неё энергетические нити, ведущие в самое сердце малфоевской библиотеки. Мысленно он уже обругал пьяное состояние Женевьевы всеми грубыми словами, которые знал. — Куда ж я денусь.
Аневрин шагнул следом за Женевьевой в темноту библиотеки, но не успел он сделать и трёх шагов, как сзади послышался звук, от которого оба замерли на месте. Тишина в библиотеке была столь глубока, что первые шаги прозвучали как раскаты грома среди безмолвия.
— Ну конечно, — раздался из полумрака голос, низкий и холодный. — Кого же ещё я мог здесь найти.
Том Реддл вышел из тени у входа, и даже в скудном свете библиотечных бра, дрожащем на корешках старинных фолиантов, можно было разглядеть, как на его скулах перекатываются желваки — единственное внешнее проявление бури, что бушевала под безупречной маской спокойствия. Синяк на виске, багровый и уродливый, приобрёл ещё более угрожающий оттенок на фоне мраморной бледности кожи, но тёмные глаза полыхали холодным пламенем, способным испепелить всё вокруг, не оставив даже пепла.
— Ты следил за нами, — констатировал Аневрин.
— Я наблюдал, — поправил Реддл, приближаясь с грацией хищника, который уверен в своей неуязвимости, словно это неоспоримый факт мироздания. Его палочка покоилась в руке, опущенная вниз, — жест кажущегося миролюбия, за которым скрывалась готовность к мгновенному удару. — После нашей содержательной беседы в коридоре мне стало любопытно, куда вы направитесь. И, как видите, моя так называемая паранойя, Розье, снова оказалась всего лишь здравым смыслом. Вы здесь, в библиотеке. Среди ночи. Вдвоём.
Он перевёл взгляд на Женевьеву, и в этом взгляде было столько ледяной отстранённости, что у неё свело скулы. Она почувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом — объектом изучения, не более.
— И ты, Робер. В этом платье. — Он выделил последнее слово с особым, ядовитым нажимом. — Моё терпение небезгранично. Объяснитесь. Немедленно.
Женевьева почувствовала, как внутри закипает знакомая, обжигающая ярость. Гриффиндорская гордость, придавленная алкоголем и страхом, вдруг распрямилась во весь рост.
— Объясниться? — переспросила она, и её голос, хоть и хриплый, звенел металлом. — Это ты нам объяснись, Реддл! Ты ворвался сюда, как… как Армеец на шабаш! Мы тут вообще-то…
— Что? — перебил он, делая ещё один шаг вперёд. Теперь их разделяло не более двух метров, и воздух между ними, казалось, искрил от напряжения, готовый воспламениться от любой искры. — Что вы тут делаете? Ищете что-то еще, что вам нужно украсть? Или, быть может, ждёте сигнала от своего сообщника?
— У нас нет сообщников! — рявкнула Женевьева, сжимая кулаки до белизны костяшек. — И мы ничего не крали! Если бы ты хоть на мгновение перестал считать, что весь мир вращается вокруг твоей гениальной персоны, то, возможно, заметил бы, что здесь происходит нечто…
— Нечто, — перебил Реддл, — расплывчатое понятие, Робер. Я предпочитаю факты. А факты таковы: час назад я был атакован, оглушён и ограблен. И первыми, кого я вижу после этого, оказываетесь вы двое. Вы, кто весь вечер не сводил с меня глаз. Ты, — его палочка указала на Аневрина, и в этом жесте читалась брезгливость хирурга, обнаружившего заражение в здоровой ткани, — со своими неизменными навязчивыми подозрительными действиями, и ты, — палочка переместилась на Женевьеву, — которая умудрилась сегодня стать центром всеобщего внимания, отвлекая всех, включая меня, на себя в этом вульгарном платье.
Он ищет заговор, потому что не может принять случайность или своё бессилие, — совсем невовремя хихикнула Серена — Забавный.
— Вульгарном? — Женевьева ахнула от возмущения, забыв, что минуту назад сама готова была это платье проклинать. — Да это Элизабет выбирала! И вообще, не тебе судить о моде, ты выглядишь так, будто только что с похорон!
— Довольно! — рявкнул Реддл, и в его голосе впервые проскользнула потеря контроля. — Я не намерен…
Он не договорил.
Потому что в этот самый момент, в проходе между бесконечными стеллажами, метрах в двадцати от них, что-то мелькнуло.
Тень. Тонкий, женский силуэт. Тёмно-фиолетовое платье, блеснувшее золотой вышивкой в дрожащем свете библиотечных бра, — и исчезнувшее за рядом тяжёлых фолиантов.
Реддл замер. Его глаза, только что источавшие ледяное презрение, сузились, превратившись в две чёрные щели, в которых угадывалась мгновенная, безжалостная работа ума. Он смотрел туда, где только что мелькнула фигура, и всё его тело подобралось, готовое к броску, — поза змеи, замершей перед атакой. А затем, прежде чем кто-либо из них успел произнести хоть слово, он рванул вперёд. Движение было столь стремительным и бесшумным, что казалось, само пространство расступилось перед ним.
Женевьева и Аневрин переглянулись. Во взгляде Аневрина читалась вся гамма чувств, которую невозможно было выразить словами: торжество собственной правоты, ужас перед неизвестностью и горькое осознание, что выбора у них больше нет.
— За ним! — выдохнула Женевьева и, спотыкаясь, но не позволяя себе упасть, побежала следом.
Они неслись по лабиринту стеллажей, и мир вокруг превратился в смазанное пятно теней и книжных корешков, в бесконечный коридор, где каждая пара секунд приносила новый поворот, новую арку, новый просвет, в котором на долю мгновения возникал и тут же исчезал силуэт в фиолетовом.
Реддл мелькал впереди тёмным пятном, двигавшимся с пугающей плавностью — он не бежал в привычном смысле этого слова, он скользил, вплетаясь в темноту, становясь её частью, и Женевьева вдруг поймала себя на мысли, что за ним просто невозможно угнаться, потому что он сам будто создан из этого мрака и для этого мрака.
Фигура в платье появлялась в просветах между стеллажами с грацией, которая казалась танцем, и исчезала с той же лёгкостью, словно дразнила, словно проверяла, насколько далеко они готовы зайти, и каждое её появление отзывалось в груди Женевьевы ледяным спазмом: она двигалась слишком резво для той, кто мог быть гостем этой малфоевской попойки, слишком уверенно для той, кого преследуют.
— Стоять! — крикнул Реддл, и его голос эхом заметался под высокими сводами, многократно отражённый тысячами книг, превратившись в зловещий хор, в котором тонули их шаги и собственное дыхание.
Фигура не остановилась, напротив, она прибавила ходу, свернув в боковой проход, они вылетели из библиотеки в узкий коридор с каменными стенами, где не осталось ни ковровых дорожек, ни уюта — только голый, холодный камень, только сырость, только запах вековой пыли, смешанный с чем-то ещё, неуловимым и тревожным, отчего у Женевьевы защипало в носу и пересохло во рту.
Женевьева задыхалась, хрипела, лёгкие горели огнём, но она неслась вперёд, подгоняемая адреналином и ледяным страхом потерять единственную ниточку к разгадке, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью, а перед глазами плыли цветные пятна, в которых тонули очертания коридоров. Аневрин бежал рядом, его дыхание тоже сбилось, но он не отставал, и Женевьева краем глаза замечала, как он то и дело водит палочкой, пытаясь удержать невидимый след, который для неё оставался загадкой.
Мраморная лестница, ведущая на второй этаж, встретила их каменной прохладой, ступени уходили вверх и вниз, теряясь в темноте, и топот их ног заметался под сводами, многократно усиленный акустикой пустого холла. Третий этаж оказался ещё темнее и уже, здесь пахло затхлостью и старым деревом, и факелы горели редко, оставляя длинные промежутки абсолютной тьмы, в которой могло скрываться что угодно. Четвёртый одарил их ледяным сквозняком, гуляющим по бесконечным коридорам, и этот ветер был настолько пронизывающим, что Женевьева на мгновение забыла о боли в рёбрах и сосредоточилась только на одном: не отстать, не упасть, не потерять из виду тёмный силуэт Реддла, который продолжал скользить впереди с той же пугающей неутомимостью.
Коридор четвёртого этажа был узок и длинен, освещён лишь парой магических факелов в самом конце, чей свет дрожал и метал причудливые тени на стены, обитые выцветшим шёлком, на котором проступали разводы сырости и тёмные пятна, похожие на засохшую кровь.
Фигура добежала до окна в торце и замерла, прижавшись к нему спиной, беззащитная, одинокая, прижатая к стеклу, за которым зияла пустота зимней ночи, и в этом жесте было столько отчаяния или, наоборот, столько расчётливой театральности, что у Женевьевы перехватило дыхание.
Они остановились в десяти метрах от неё, тяжело дыша, но не смея приблизиться, и тишина повисла в воздухе такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.
Реддл вскинул палочку, направив её прямо в сердце тени, и в его голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений:
— Ни с места. Попробуешь сбежать — и ты пожалеешь, что вообще появилась на свет.
Женевьева всматривалась в фигуру, пытаясь разглядеть черты, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая даже собственное дыхание, и с каждым ударом пульса перед глазами вспыхивали и гасли цветные круги.
Фигура была знакомой. До боли, до дрожи в коленях знакомой, до холодного пота на спине и ледяного комка в горле. Тот же рост, та же хрупкая, но прямая осанка, которая выдавала породу, воспитанную поколениями аристократов. Светлые волосы, уложенные в такую же причёску — локоны, собранные на затылке, несколько прядей выпущены, чтобы обрамлять лицо. Платье — точь-в-точь как на ней, до последней золотой нити, до последней складки на подоле, до мельчайшего узора, вышитого на корсаже, и Женевьева вдруг поймала себя на мысли, что это не просто совпадение, это невозможно, это не укладывается в голове, потому что Элизабет заказывала это платье специально для неё, у лучшего портного в Косом переулке, и существование второго такого же было абсурдом, насмешкой, злой шуткой.
Но лица не было видно. Фигура стояла против света, и окно за её спиной было тёмным, безлунным, только далёкие звёзды мерцали где-то в вышине, не в силах разогнать тьму. Только смутный, размытый овал там, где должны быть глаза, губы, дыхание, и этот овал казался провалом, пустотой, маской, за которой скрывалось нечто, не предназначенное для человеческого взгляда.
— Назовись, — приказал Реддл, и в его тихом голосе было столько угрозы, что у Женевьевы мурашки побежали по коже — не от страха, а от ледяного осознания, что этому человеку нельзя перечить, что он не остановится ни перед чем, что палочка в его руке — лишь продолжение его воли, такой же холодной и неумолимой, как зимний ветер за окном. Но в то же время где-то глубоко внутри, там, где жил гриффиндорский дух, закипало знакомое упрямство, и она уже знала, что как только они с этой копиркой разберутся, она первым делом пошлёт его куда подальше, к мамаше или к папаше, она ещё не решила, но обязательно пошлёт, и это будет громко, красочно и с большим удовольствием.
Фигура не назвалась.
Вместо этого она сделала нечто, от чего у всех троих перехватило дыхание. Медленно, очень медленно, с грацией, не принадлежащей этому миру, с плавностью, которая казалась неестественной, почти пугающей в своей совершенной текучести, она подняла руку и прижала палец к тому месту, где должны быть губы. Тсс.
Это было движение, полное такой интимной насмешки, такого абсолютного превосходства, что даже Реддл на мгновение застыл в изумлении, и Женевьева увидела, как на его лице мелькнуло нечто, похожее на растерянность, впрочем тут же исчезнувшее за маской ледяного спокойствия.
А затем, прежде чем кто-либо успел среагировать, прежде чем Реддл успел произнести заклинание, прежде чем Женевьева успела сделать шаг вперёд, фигура развернулась с той же пугающей грацией, толкнула створку окна — та распахнулась с протяжным, жалобным скрипом, который эхом разнёсся по пустому коридору, и шагнула в пустоту.
— НЕТ! — закричала Женевьева, бросаясь вперёд, протягивая руки, словно могла поймать, удержать, остановить, словно её пальцы могли сомкнуться на чём-то большем, чем просто холодный ночной воздух, ворвавшийся в распахнутое окно.
Реддл рванул быстрее неё, его движение было столь стремительным, что Женевьева даже не успела моргнуть, а он уже стоял у подоконника, вглядываясь в темноту. Они подлетели к окну одновременно, вглядываясь вниз, туда, где в темноте должен был белеть снег, ожидая увидеть распростёртое тело, фиолетовое пятно на белом, изломанные как у куклы конечности, тёмную кровь, расползающуюся по нетронутой белизне.
Внизу было пусто.
Абсолютно, совершенно, до звона в ушах пусто, до тошноты, до головокружения, до ощущения, что реальность дала трещину и сквозь неё хлынуло нечто, не подчиняющееся законам мироздания. Снег под окном лежал нетронутый, девственно-белый, искрящийся в свете далёких звёзд, и эта белизна казалась насмешкой, издевательством, вызовом самой логике. Ни следа, ни вмятины, ни намёка на то, что кто-то только что выбросился с четвёртого этажа. Ни тела, ни тени, ни пятна крови, ни даже примятого снега — ничего, что подтверждало бы реальность произошедшего, и от этого зрелища хотелось закрыть глаза и закричать, потому что так не бывает, потому что человеческое сознание отказывалось принимать пустоту там, где должно было быть нечто ужасное, но хотя бы реальное.
Женевьева смотрела вниз, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, и её мозг, и без того перегруженный алкоголем, страхом и бешеным бегом, просто отказывался обрабатывать увиденное. Тишина за окном была такой плотной, что давила на барабанные перепонки, и в этой тишине слышно было только, как ветер шевелит волосы на затылке и как где-то далеко, внизу, скрипит под напором стихии одинокое дерево.
— Этого… этого не может быть, — прошептала она, и голос её прозвучал жалко и тонко, как у ребёнка, столкнувшегося с чудовищем под кроватью, и этот шёпот утонул в тишине, не найдя отклика.
Аневрин стоял рядом, вцепившись одной рукой в подоконник, другой сжимая палочку так, что костяшки побелели до синевы, и даже в полумраке было видно, как мелко дрожат его пальцы. Его лицо было белее снега, искрящегося внизу, белее того самого нетронутого покрывала, которое издевательски сияло внизу, но в глазах, за толстыми стёклами очков, горел тот особый, цепкий огонь, который позволял ему видеть то, что скрыто от других, и сейчас этот огонь метался, не находя опоры.
— Там… там нет следа, — выдохнул Розье, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная, леденящая растерянность, та самая, которая возникает, когда привычная картина мира рушится на глазах, не оставляя даже обломков, за которые можно было бы уцепиться. — Вообще никакого. Как будто… как будто её никогда не существовало. — Он провёл рукой в воздухе, словно пытаясь нащупать невидимую нить, и покачал головой, и в этом жесте было столько отчаяния, сколько Женевьева не видела в нём за всё время их знакомства. — Ничего. Абсолютно ничего, пустота, ноль, будто она была призраком, миражом, игрой света и тени.
Реддл молчал. Он стоял у самого окна, вцепившись пальцами в каменный подоконник с такой силой, что, казалось, гранит мог треснуть под этой хваткой, и в этом напряжении читалась вся ярость, которую он сдерживал за маской внешнего спокойствия. Его профиль, освещённый дрожащим светом факелов, был безупречен — античная маска, высеченная из мрамора холодным безжалостным скульптором, и ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна эмоция не посмела нарушить эту ледяную гармонию. Только желваки на скулах, перекатывающиеся под тонкой кожей, выдавали ту бурю, что бушевала внутри, и в этой буре смешались ярость, унижение и нечто новое, доселе незнакомое: растерянность человека, чья безупречная логика дала трещину, рассыпалась на осколки, которые невозможно было собрать обратно.
— Этого не может быть, — наконец произнёс Реддл, и голос его был ровен, как поверхность замерзшего озера, и так же смертельно опасен для того, кто рискнул бы ступить на этот лёд. — Это противоречит законам магии и… физики. — Он говорил так, словно пытался убедить не столько их, сколько самого себя, словно слова могли восстановить порядок там, где порядок рухнул, оставив после себя только зияющую пустоту.
— Ну и где оно, это «противоречит»? — Женевьева перегнулась через подоконник, вглядываясь в темноту, и тут же пожалела об этом — голова закружилась, и перед глазами поплыли цветные пятна. Она вцепилась в каменный край с отчаянной решимостью, чуть не вывалившись вслед за пропавшей копиркой. Затошнило. — Моргана всемилостивая, она же точно!.. мы все видели…
— Видели, — подтвердил Аневрин. — Она прыгнула. Я точно видел, как она прыгнула. — Он говорил об этом так, словно констатировал погоду за окном — бесстрастно, но с оттенком мрачной обречённости.
Реддл медленно повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд у него был такой, что человек, обременённый совестью или страхом, непременно опустил бы глаза. Но Женевьева, во-первых, была гриффиндоркой, для которой отвести взгляд означало признать поражение, во-вторых, пребывала в той стадии опьянения, когда инстинкт самосохранения заменяется упрямством, а в-третьих, слишком устала, чтобы играть в игры, в которых она заведомо была в проигрыше.
— Иллюзия, — произнёс он наконец голосом, подобным лезвию, извлечённому из ножен, — он был так же холоден, остр и смертоносен. — Сложная, многослойная иллюзия. Кто-то потратил уйму сил, чтобы заманить нас сюда.
— Чтобы заманить вас, — поправила Женевьева. — Мы, знаете ли, случайно мимо проходили. Это вы за ней погнались.
Реддл медленно перевёл на неё взгляд. Тёмный, тяжёлый. Секунду назад он смотрел сквозь них, теперь — внутрь.
— Вы хотите сказать, мисс Робер, что оказались в библиотеке в час ночи случайно? — спросил он с ледяной вежливостью. — Просто гуляли? Любовались архитектурой?
— Мы искали Элизабет. — Женевьева выдержала его взгляд, хотя сил на это почти не осталось. — И, между прочим, если бы не ваша подозрительность, мы бы уже давно её нашли и убрались отсюда.
— Подозрительность. — Он повторил это слово так, будто пробовал на вкус. — Вы называете подозрительностью то, что кто-то выдал себя за вас, выманил меня и едва не…
— Себя за меня? — перебила она. — Погодите. Вы серьёзно будете меня в этом обвинять? — Она ткнула себя пальцем в грудь. — То есть вы всерьёз полагаете, что я настолько жажду вас куда-то заманить, что надену на кого-то такое же платье и заставлю бегать по коридорам? Да я от вас на пушечный выстрел держаться стараюсь!
— До сегодняшнего вечера — да, — парировал он. — А сегодня вы почему-то оказались в центре внимания. Танцевали. Читали стихи. Привлекали интерес. И при этом, — пауза, короткая, как вдох перед выстрелом, — постоянно были рядом со мной. В зале. У окна. В библиотеке.
— Рядом с вами? — Женевьева аж задохнулась. — Да вы сами за нами увязались! Мы вообще-то первыми сюда пришли!
— Вы пришли, потому что знали: я пойду за вами. — В его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Классическая тактика.
— О, Моргана, — простонала Женевьева, хватаясь за голову. — У вас на всё теория заговора, да? Если у меня болит голова — происки авроров? Если суп пересолила — козни Гриндевальда?
— И если кто-то выбрасывается из окна и исчезает, — вмешался Аневрин, — это, видимо, тоже её происки? — Он обращался к Реддлу на «ты» с той естественной простотой, которая даётся либо долгим знакомством, либо полным отсутствием страха. — Реддл, ты сам-то слышишь, что говоришь?
Реддл перевёл взгляд на него. Медленно.
— А ты, Розье, с какой стати так рьяно её защищаешь? Вы знакомы всего пару месяцев. Или у вас какие-то общие интересы, о которых мне неизвестно?
— Да, у нас общий интерес: пережить эту ночь и не убить одного заносчивого типа, — огрызнулся Аневрин. В его голосе прорезалось такое раздражение, которого Женевьева раньше не слышала. — И если ты не заметил, мы сейчас стоим на четвёртом этаже, только что видели, как кто-то прыгнул из окна и исчез. И вместо того, чтобы думать, что это было, ты продолжаешь нас подозревать.
— Осторожнее, Розье. — Голос Реддла упал до опасного шёпота. — Я могу стерпеть многое, но не оскорбления.
— А я могу стерпеть многое, но не когда меня обвиняют в том, чего я не делал, на пустом месте. Ты видел ту фигуру? Видел. Мы видели. Мы все трое бежали за ней. Мы все трое стоим здесь и смотрим в пустой сад. Если это был спектакль, то мы все в нём зрители. — Он усмехнулся. — Или, может, ты думаешь, что я тоже с кем-то в сговоре? Что мы с Жизель специально разыграли этот цирк, чтобы ты полюбовался, как кто-то сигает из окна? Делать нам, право слово, нечего.
Реддл молчал, буравя его взглядом. Аневрин не отводил глаз. Женевьеву затошнило.
— Ладно, — наконец произнёс Реддл. Тон изменился. В нём появилось что-то похожее на неохотное признание. — Допустим, вы не причастны. Но это ничего не меняет. Кто-то очень сильный устроил этот спектакль. И, судя по всему, этот кто-то имеет отношение к вам, — он снова посмотрел на Женевьеву, — потому что фигура была вашей копией.
— Да что вы? — Женевьева подняла бровь. В этом жесте было столько врождённого, аристократического скепсиса, что даже Реддл на мгновение замер.
— А вы сомневаетесь? — усмехнулся он. — То же платье. Те же волосы. Та же фигура. Если бы я не знал, что вы стоите рядом с Розье, я бы поклялся, что это вы бросились из окна.
— Но это была не я. И я понятия не имею, кто это. Можете верить, можете нет, но я не лгу. У меня, знаете ли, есть понятия о чести.
— Или не хотите говорить.
— Слушайте. — Женевьева сделала шаг вперёд. Её покачивало, но в этом движении чувствовалась та самая гриффиндорская решимость, которая когда-то заставляла её бросаться в бой без шансов на победу. — Если бы я знала, кто это, я бы уже давно сказала. Потому что мне, знаете ли, тоже не нравится, что кто-то бегает в моём платье и выдаёт себя за меня. Это, между прочим, оскорбительно.
— Оскорбительно, — повторил Реддл с едва уловимой насмешкой. — Очень… точное описание для ситуации, которая может иметь серьёзные последствия.
— А вы бы предпочли, чтобы я расплакалась и упала в обморок? Извините, не в моём стиле. Я, знаете ли, привыкла встречать опасность лицом к лицу.
— Я уже заметил. — Реддл окинул её взглядом с головы до ног. В этом взгляде не было ни интереса, ни презрения. Только усталая констатация. — И понял, что с вами бесполезно разговаривать, когда вы в таком состоянии.
— В каком таком?
— Вы напоминаете запойного трактирщика.
— Да вы…!
— Может, вы перестанете обмениваться любезностями? — вмешался Аневрин.
Голос у него был такой усталый, что оба замолчали и посмотрели на него.
— У нас, между прочим, предполагаемая воровка пропала. А вы тут выясняете, кто кого оскорбил.
Женевьева возмущённо открыла рот.
— Розье, мы не выясняем! Мы… дискутируем!
— Вы называете это дискуссией? — фыркнул Реддл.
— А вы как назовёте? Расследованием? — парировала она. — У вас паранойя человека, который привык, что весь мир крутится вокруг него. И который не может допустить мысли, что существуют вещи, ему неподвластные!
Реддл шагнул вперёд. Даже в полумраке было видно, как вспыхнули его глаза.
— Неподвластные? — повторил он. Голос упал до шёпота. — Вы не имеете ни малейшего представления о том, что мне подвластно, а что нет. И советую вам не проверять границы моего терпения на прочность. Сегодняшняя ночь и так выдалась… насыщенной.
— О, я заметила. — Женевьева склонила голову набок. — Особенно насыщенной выдалась ваша встреча с чьим-то кулаком. Или чем там вас приложили? Вазой? Надеюсь, хоть удовольствие получили?
Реддл открыл рот, чтобы ответить. В этот момент Женевьева поняла, что в коридоре стало слишком тихо.
Она резко обернулась.
За спиной было пусто.
— Аметист? — позвала она растерянно.
Тишина.
Реддл тоже замер. Палочка, до этого висевшая расслабленно в опущенной руке, снова взметнулась. Глаза сузились, сканируя коридор, тени, каждый тёмный угол.
— Где Розье? — спросил он тоном, не терпящим возражений.
— Я… не знаю. — Женевьева крутанулась на месте, вглядываясь в темноту.
— Ваша несдержанность начинает приносить плоды, — процедил Том.
— Моя несдержанность?!
Она не договорила.
Где-то в глубине коридора, метрах в тридцати, мелькнул свет. Не факельный — какой-то другой, приглушённый. Словно кто-то зажёг Люмос, но старался, чтобы свет не распространялся слишком широко.
— Моргана, — выдохнула она и рванула в ту сторону, не дожидаясь Реддла.
Он двигался следом бесшумной тенью. Женевьева кожей чувствовала его присутствие за спиной — холодное, напряжённое, готовое к любой неожиданности.
Они завернули за угол и замерли.
Аневрин сидел на корточках в нескольких метрах от них, прямо посередине коридора. Свет его палочки был направлен вниз, на пол, высвечивая небольшой тёмный предмет у самых плинтусов. Сам он не двигался, даже не тянулся к находке — просто сидел и смотрел.
— Розье? — позвала она тихо.
Он не обернулся. Только чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то.
— Тут кое-что есть, — произнёс он негромко. — Не подходите близко.
Реддл шагнул чуть в сторону, чтобы лучше видеть предмет. Женевьева последовала его примеру, стараясь не наступать на паркет слишком тяжело, словно боясь, что пол может провалиться.
В свете палочки стал виден предмет: небольшой, тёмный, тканевый. Платок. Мужской, из плотного тёмного шёлка, с вышитым в углу вензелем, который в дрожащем свете было не разобрать.
— Почему ты его не поднимешь? — спросила Женевьева.
Аневрин медленно повернул голову и посмотрел на неё.
— Потому что, — ответил он тихо, — если я его подниму, на нём останутся мои следы. Моя энергия, мои отпечатки. И тогда тот, кто его ищет, пойдёт по моему следу, а не по своему.
Реддл подошёл ближе, остановившись ровно на той границе, где заканчивался свет палочки Аневрина. Он смотрел на платок с холодным, аналитическим интересом.
— Разумно, — процедил он сквозь зубы.
— Ты сегодня в ударе, — усмехнулся Аневрин, аккуратно выводя кончиком палочки непонятные знаки над платком. — Не знал, что ты умеешь говорить комплименты.
— Не путай констатацию факта с комплиментами, Розье.
Реддл опустился на корточки слева от него, чуть прищурившись. Женевьева осталась стоять чуть позади Аневрина — если она сядет, то больше не встанет.
— Ты что-то видишь, чего не видим мы, — констатировал Том.
— Вижу.
Том исподлобья оглядел Аневрина, не поднимающего взгляда от платка.
— Тебе что-то нужно? — Словно чувствуя его взгляд, первым нарушил тишину Розье.
— Что ты видишь? И как?
— На второй вопрос не отвечу.
— Ответить на оба вопроса — в твоих интересах.
Женевьеву закачало. Она, стараясь сильно не двигаться, оглядела коридор — ваз не было. Устало оперлась спиной о холодную стену и сползла на пол. Всё. Приклеило.
Аневрин не ответил сразу. Он лишь чуть повёл плечом. Палочка в его руке описывала над платком медленные, замысловатые круги, и в воздухе начали проступать тонкие, едва заметные серебристые нити. Они тянулись от платка куда-то вглубь коридора, к лестнице, и таяли, не долетая до поворота.
— Я вижу след, — наконец произнёс Аневрин, не оборачиваясь. — Энергетический. Очень слабый, но чёткий. Владелец платка потерял его не здесь. На нём есть отпечатки женщины. Она, судя по всему, его нашла, взяла с собой и принесла сюда. И тут потеряла.
— А где он его потерял?
— Там. — Аневрин мотнул головой в сторону, откуда они прибежали. — Библиотека. След тянется оттуда. Он был там. Перед тем как потерять платок.
Реддл прищурился, обдумывая информацию. Женевьева наблюдала за ними сквозь пелену усталости, привалившись к стене. Хорошо-то как… сидеть.
— Был, — повторил Реддл. — Значит, сейчас его там может и не быть.
— Может и нет. — Аневрин наконец поднял голову и посмотрел на Тома в упор. — А может, и есть. След не горячий, но и не остывший. Если он ушёл — ушёл недавно. Если затаился — мы его найдём.
— Тогда чего мы ждём?
Реддл выпрямился одним плавным движением. Аневрин поднялся следом, убирая палочку, но не сводя взгляда с платка.
— Его нельзя так оставлять, — заметил Аневрин.
— Я знаю. — Реддл взмахнул палочкой, и платок взлетел в воздух, аккуратно опустившись ему на ладонь, обёрнутый прозрачным коконом магии. — В лаборатории разберусь.
Он развернулся, чтобы идти, но Аневрин, сделав шаг, вдруг замер и оглянулся.
— Жизель?
Женевьева подняла на него мутный взгляд. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и даже не пыталась встать.
— Я здесь, — отозвалась она сипло. — Сижу.
— Сидишь? — Аневрин шагнул к ней. — Ты как?
— Никак, — усмехнулась она криво. — Я просто посижу. Вы идите. Я догоню.
— Ты не догонишь, — спокойно сказал Аневрин. — Ты даже встать не сможешь.
— Смогу.
— Попробуй.
Женевьева с вызовом дёрнулась, опираясь руками о стену, попыталась подняться и снова сползла вниз, когда пол под ней качнулся. Она выругалась сквозь зубы. Длинно, сочно, по-французски.
— Браво, — прокомментировал Реддл. — Изысканно.
— Идите к Моргане, — огрызнулась она, не открывая глаз. — Оба.
Аневрин вздохнул и повернулся к Реддлу.
— Она не дойдёт, — сказал Аневрин. — А оставлять её здесь одну — верный способ найти её потом в виде ледяной статуи.
Реддл перевёл взгляд с Аневрина на Женевьеву и обратно. Помолчал.
— Я донесу.
— Что? — Аневрин даже приоткрыл рот.
Женевьева распахнула глаза, решив, что ослышалась. Реддл стоял в двух шагах — безупречный, холодный, с платком в магическом коконе и палочкой в руке. С совершенно непроницаемым лицом.
— Ты оглох, Розье? — осведомился он. — Я сказал — я донесу. Она в таком состоянии будет только тормозить нас, если мы будем ждать, пока она доползёт. Либо так, либо мы оставляем её здесь, и тогда вся ответственность на тебе.
— Но…
— Выбор прост: или мы идём в библиотеку сейчас, пока след не остыл, или мы торчим здесь до утра, утешая пьяную девицу. Я выбираю первое.
Аневрин посмотрел на Женевьеву. Та смотрела на Реддла так, словно он только что предложил ей совместное купание в проруби.
— Даже не думай, — предупредила она. — Я лучше тут замёрзну.
— Замёрзнешь — окоченеешь, — парировал Реддл, приближаясь. — А окоченевшую тебя придётся тащить волоком. Или ты предпочитаешь, чтобы тебя волокли по полу, как куль с картошкой?
Она не успела ответить. Реддл, не тратя больше слов, наклонился, подхватил её под мышки и рывком поставил на ноги. Женевьева качнулась, вцепившись в его плечи чисто инстинктивно, чтобы не упасть. И замерла, оказавшись с ним лицом к лицу.
Близко.
Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на неё без всякого выражения. Ни отвращения, ни раздражения, ни даже скуки. Но в их глубине, за ледяной корой безразличия, мелькнуло… любопытство? Оценка? Женевьева не успела понять — взгляд погас.
— Руки убрала, — приказал он.
— Сами убрались бы, — огрызнулась она, но пальцы разжала.
Реддл, не меняя выражения лица, подхватил её на руки — легко, будто она весила не больше пушинки. Одной рукой под спину, другой под колени. Женевьева дёрнулась было, но он лишь крепче прижал её к себе, и в этом жесте не было ни капли нежности — только жёсткий, расчётливый контроль. Однако в том, как его пальцы легли на её тело — точно, уверенно, без лишних движений, — чувствовалась какая-то пугающая интимность. Интимность, которую Женевьева не заказывала!
— Не дёргайтесь, — бросил он, уже шагая по коридору. — Или уроните нас обоих.
— Я скорее дам себя уронить, чем буду делать вид, что мне это приятно, — прошипела она, вцепившись в его мантию, чтобы хоть как-то сохранить равновесие.
Он ничего не ответил, только чуть склонил голову, рассматривая её — мельком, будто любопытный экспонат.
Они подошли к лестнице. Широкой, мраморной, с высокими ступенями, уходящими вниз. Женевьева прикинула, сколько ступенек, и мысленно выругалась.
— Тяжёлая, — заметил Реддл без всякой интонации.
— А вы лёгкий? — огрызнулась она. — Может, вам передохнуть? Посидеть, воды попить?
— Язык у вас острый, — констатировал он, начиная спускаться. — Жаль, что магия не позволяет отрезать его без последствий.
— Мечтать не вредно.
Он двигался размеренно, почти лениво, и Женевьева ловила себя на том, что рассматривает линию его плеч и то, как легко он удерживает её вес. Будто она ничего не весила. Хотя это действительно было так, ведь она весила всего сорок семь килограммов, что являлось результатом долгих стараний Элизабет и Аланис на протяжении всего их знакомства, то есть с самого сентября. Сорок семь килограммов ярости, упрямства и холодного фиолетового шелка. От него пахло дорогим парфюмом: древесным, хвойным, с горьковато-сладким шлейфом, от которого у неё сводило скулы. Она ненавидела этот запах. Потому что он ей нравился. У Реддла определенно был вкус. Или у того, кто дарил ему эти флаконы. Ненароком Женевьева задумывалась, перебирая в голове пока что не забытые лица слизеринцев с мыслью о том, кто бы мог быть заветным «дарителем» сего парфюма.
— Знаете, в чём ваша проблема, Робер? — спросил Том, не глядя на неё.
— В том, что я вынуждена терпеть вашу компанию?
— В том, что вы не умеете молчать. Даже когда молчание — единственный разумный выход.
— А знаете в чём ваша? — парировала она. — В том, что вы не способны просто делать дело, не комментируя каждую мою фразу! Я молчала все это время. Могли бы и не выпендриваться. Несли бы дальше. Молча.
Он остановился.
Они замерли ровно посередине лестницы. Внизу разверзлась темнота и мрамор, вверху — мрамор и темнота. Ни души. Только они двое и Аневрин, застывший на верхней площадке с выражением лица, которое невозможно было прочитать.
Реддл посмотрел на Женевьеву. Долго. Изучающе. В глубине его глаз мелькнуло что-то отдаленно напоминающее задумчивость. Как кот примеряется, с какой стороны ловчее сбросить вазу с каминной полки.
— Вы сказали, что скорее дадите себя уронить, чем признаете, что вам это приятно, — напомнил он тихо.
Женевьева напряглась.
— Я помню, что сказала.
— Хорошо.
И он разжал руки. Спокойно, почти лениво.
Она даже вскрикнуть не успела. Только почувствовала, как уходит опора, как проваливается куда-то живот, а следом за ним и весь мир. Мраморные ступени ринулись навстречу с безжалостной стремительностью. Первый удар пришелся в бок, второй — в лопатку, и дальше все превратилось в калейдоскоп: острые грани ступеней мелькали перед глазами вперемешку с кружевом собственной юбки, золотые нити платья вспыхивали в глазах падающими звездами, а где-то на периферии, высоко-высоко, плыло его лицо. Бесстрастное, отстраненное, наблюдающее за крушением с холодным интересом астронома, мысленно записывающего траекторию падения небесного тела в свой журнал наблюдений. На один бесконечный миг их взгляды встретились в отражении полированного мрамора, и в его глазах не было ничего, кроме чистого, дистиллированного любопытства палача к тому, сколько ударов выдержит жертва, прежде чем перестанет дышать. Где-то на пятом обороте локоть встретился с углом, и боль прострелила руку до самого плеча. Где-то на десятом — колено. Где-то на пятнадцатом — ребра, и в глазах потемнело от вспышки. А потом — удар, последний, самый тяжелый, и тишина.
Она замерла на нижней площадке, раскинув руки. Фиолетовый шелк разметался вокруг неё на холодном мраморе кровавой лужей. Она лежала, вдавленная в холод тяжестью собственного тела. Слышала, как часто и мелко стучит по мрамору капля крови из разбитой губы. Кап. Кап. Кап. Этот звук был единственным метрономом в застывшем мире. Она попыталась пошевелить пальцами правой руки. Они слушались. Хорошо. Значит, жива. Значит, будет чем сжимать палочку, когда придет время.
Тишина. Абсолютная, звенящая, какая бывает только перед самым концом света.
А потом — шаги. Медленные, спокойные, полные ледяной грации. Реддл спускался по лестнице с тем же изяществом, с каким поднимался бы по ней на бал. Остановился рядом, глядя на неё сверху вниз. Ни тени раскаяния в глазах. Только интерес. Чистый, дистиллированный интерес ученого к подопытному образцу.
— Гипотеза подтвердилась, — констатировал он ровно. — Вы действительно предпочли упасть.
— Реддл! — выдохнул сверху Аневрин. Лицо у него сделалось такое, словно он только что стал свидетелем публичного вспарывания единорога. — Ты совсем голову потерял?!
Реддл даже не обернулся.
— Она просила, — ответил он все так же ровно. — Я выполнил.
— Она не просила об этом! — Аневрин уже летел вниз, перепрыгивая через ступени. — Ты убить её мог!
— Но не убил. — Реддл перевел взгляд на Женевьеву, все еще распластанную на полу. — Вставайте, Робер. Или вы намерены пролежать здесь до утра?
Она смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как в груди закипает что-то совершенно новое. Не ненависть — ненависть была всегда, она стала привычным фоном. Это чувство было незнакомым, но, так или иначе, было глубже, острее, страшнее. Напоминание. Напоминание того, что перед ней настоящий хищник, что этот выползший из подземелий Хогвартса красавчик-полукровка, Мордред, будущий или уже нынешний Волдеморт. Тот, для кого не существует правил, кто не остановится ни перед чем. И, Моргана свидетельница, это осознание было чертовски… захватывающим.
Она засмеялась.
Сначала тихо, потом громче. Смех вырывался из груди вместе с болью, вместе с остатками адреналина, вместе с яростью, которая клокотала где-то в горле. Она смеялась, лежа на холодном мраморе, чувствуя, как саднит разодранный локоть, как пульсирует сломанный ноготь, как горит каждая клетка избитого тела.
Реддл склонил голову набок.
— Вы смеетесь? — спросил он.
— А что мне делать? — выдохнула она, все еще задыхаясь от смеха. — Плакать? Просить пощады? Вы ведь этого ждете, да? Чтобы я сломалась?
Она приподнялась на локтях, игнорируя прострелившую руку боль, и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха. Только вызов. Только сталь, закаленная в огне всех прежних падений.
— Обломитесь, Реддл. Я не из тех, кто ломается.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. А затем — едва заметно, уголком рта — усмехнулся.
— Не загадывайте наперед, мисс Робер.
Аневрин добежал до них, тяжело дыша, и замер, переводя взгляд с одного на другого.
— Вы… вы оба… — Он махнул рукой, не в силах подобрать слова. — Ладно. Просто… ладно. Жизель, ты как?
— Жива, — отозвалась она, всё ещё глядя на Реддла. — Синяки заживут. А вот его самомнение — вряд ли.
Реддл усмехнулся на этот раз явственнее и неожиданно протянул ей руку. Женевьева смотрела на эту руку несколько секунд, а затем, к ужасу Аневрина и возмущению Серены в собственной черепной коробке, приняла её. Его пальцы сомкнулись мгновенно — хватка оказалась стальной, сухой и холодной, как мрамор, на котором она только что лежала. Где-то вверху, над их головами, висел портрет старого Малфоя — тёмные глаза молчаливо следили за ними из позолоченной рамы.
Реддл дёрнул, поднимая её с пола. Она покачнулась, вцепилась в его плечо, и на мгновение их лица снова оказались близко. Так близко, что она видела своё отражение в его зрачках.
— Ещё раз уронишь, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только он, — и я тебе обещаю: тебе гарантирована встреча с твоим папашей в царстве мертвых.
Он склонил голову, принимая угрозу к сведению.
— Буду иметь в виду, — ответил он так же тихо.
Женевьева открыла рот, чтобы выдать всё, что о нём думает — а думала она много и всё нецензурно, — но с губ не сорвалось ни звука.
Тишина.
Она попыталась снова — то же самое. Ни шёпота, ни хрипа, ни даже дыхания, которое можно было бы принять за слово. Абсолютная, звенящая немота.
«Силенцио! Беспалочковое, черт возьми! И даже без произнесения вслух!»
Женевьева смотрела на него, и в её глазах полыхало такое пламя, что, казалось, ещё мгновение — и она испепелит его взглядом. Реддл выдержал этот взгляд с полным безразличием. Даже с тенью скуки. Он ждал, что она будет брыкаться, бить его ногами, пытаться закричать, но она не сделала ничего, а просто смотрела. Смотрела так, словно запоминала каждую чёрточку его лица, чтобы потом, когда придёт время, вспомнить и изуродовать.
— Умнеешь на глазах, — прокомментировал он. — Хорошо. Сиди тихо, не рыпайся, и, возможно, я сниму чары до того, как ты окончательно одичаешь без возможности перечить.
Он снова наклонился, поднял её с пола — на этот раз без церемоний, просто перехватил и понёс, игнорируя её сопротивление, которое теперь было не только бессмысленным, но и беззвучным. Женевьева вцепилась в его мантию — не для того, чтобы удержаться, а чтобы хоть как-то выразить свою ярость. Пальцы её побелели от напряжения, но Реддл даже бровью не повёл.
Женевьева не стала дёргаться. Она просто позволила себя нести, прикрыв глаза и считая про себя синяки. Локоть саднил, колено горело, рёбра ныли. Но внутри разливалось странное, пьянящее чувство — желание возмездия. Сколько он еще будет подвергать её опасности? То с башни сбрасывает, то теперь прокатил по лестнице! Нужно срочно составлять план ответного удара.
— Ты как тигрица в мышеловке, — заметил он, не глядя на неё. — Шипишь без звука, царапаешься без толку. Забавно.
Женевьева открыла глаза. В полумраке его профиль казался высеченным из камня — резкий, безупречный, безжалостный. Профиль бога-охотника, несущего свою жертву в храм для заклания. И красивый до омерзения.
Аневрин шёл рядом, старательно глядя вперёд и делая вид, что его вообще здесь нет. Он уже понял, что вмешиваться в этот цирк — себе дороже. Эти двое явно способны сжечь дотла всё вокруг, просто обмениваясь взглядами.
Но на мгновение, когда они проходили мимо очередного проёма, Женевьеве показалось, что в глубине коридора, у самого поворота, мелькнуло что-то фиолетовое. Она дёрнулась, но Реддл лишь крепче прижал её к себе, не дав обернуться.
«Показалось», — подумала она, но холодок пробежал по спине. Или не показалось?
Они спустились на третий этаж, потом на второй. Аневрин шёл быстро, почти бежал, и Реддл поспевал за ним без видимых усилий, словно ноша в его руках ничего не весила. Женевьева чувствовала, как под тканью его мантии перекатываются мышцы, и это было настолько неправильно, настолько неуместно, что она зажмурилась, решив просто не открывать глаза до самого конца. Но даже с закрытыми глазами она чувствовала холод, исходящий от него, смешанный с тем странным, притягательным жаром, который всегда исходит от хищников. Опасность имела запах. И этот запах был сейчас везде. Мантикора раздери!
— Здесь, — донёсся голос Аневрина. — Заходим.
Женевьева услышала скрип двери библиотеки.
Реддл нёс её между стеллажами, и даже сквозь закрытые веки она чувствовала мелькание теней — свет бра то пропадал, то появлялся снова.
— Сюда, — скомандовал Аневрин. — Вот здесь. Видишь?
Реддл остановился. Женевьева рискнула открыть глаза.
Они стояли в небольшом закутке между высокими стеллажами, где у стены стояло массивное кресло с высокой спинкой, обитое тёмно-зелёным бархатом. Рядом низкий столик с брошенной книгой и пустым подсвечником. Именно здесь, судя по тому, как Аневрин водил палочкой в воздухе, след был наиболее плотным.
— Сажай, — бросил Аневрин, не оборачиваясь. — Пусть сидит. Мешать не будет.
Реддл опустил Женевьеву в кресло с той же механической точностью, с какой ставил бы на полку книгу. Бархат обжёг холодом разбитую спину, и она не сдержала беззвучного вздоха — лёгкие сжались, рёбра отозвались вспышкой боли. Но на этот раз, перед тем как разжать руки, он задержался на мгновение, и на крошечную долю секунды их взгляды встретились. Его глаза, тёмные, бездонные, цвета грозовых туч, смотрели в её с таким холодным, оценивающим интересом, что у неё по спине пробежали мурашки, не имеющие ничего общего со страхом. Это было похоже на то, как если бы дракон вдруг заметил, что овца, которую он собрался съесть, умеет огрызаться. Забавно. Пока что забавно.
— Сиди, — приказал он, глядя на неё сверху вниз. — Не двигайся. Не мешай. И, ради всего святого, молчи. Ах да, — он изобразил вежливую улыбку, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах, — ты же и так молчишь. Как удобно.
Женевьева ответила ему взглядом, который мог бы прожечь дыру в граните. Если бы взгляды убивали, Реддл бы уже рассыпался пеплом по этому бархатному креслу. Но он лишь усмехнулся уголком рта и отвернулся, потеряв к ней интерес так же внезапно, как и проявил его.
— Работаем, — бросил он Аневрину, и они отошли к стеллажу.
Женевьева откинула голову на мягкую спинку, прикрыла глаза и позволила себе просто существовать. Молча. В тишине. Которая была ей сейчас только на руку — потому что если бы она могла говорить, она бы наговорила такого, что Реддл точно прибил бы её на месте, а Розье передумал иметь с ней хоть какие-то взаимоотношения — будь то хорошие или плохие. А умирать, не выяснив, что за двойник в её платье прыгнул с четвёртого этажа, она не собиралась.
Юноши отошли к стеллажу. Женевьева слышала их приглушённые голоса, но не вслушивалась — ей было достаточно того, что её оставили в покое. Мысли в голове ворочались медленно, лениво, как сонные змеи. Платье… копия… прыжок… пустой снег… и этот мерзкий ублюдок, посмевший её уронить! О, она это запомнит. Она всё запоминает. Особенно таких, как он.
— Ой!
Женевьева вздрогнула и распахнула глаза. Рядом с креслом, прямо на полу, сидела маленькая домовушка. Огромные глаза, размером с доброе блюдце, смотрели на неё с таким ужасом, словно Женевьева была по меньшей мере драконом. Домовушка была одета в опрятное платьице, а на голове красовался смешной чепчик, из-под которого торчали остроконечные уши. Она сжимала в лапках тряпку и, кажется, пыталась стать невидимой, спрятавшись за ножкой соседнего кресла.
Женевьева открыла рот, чтобы что-то сказать, и только тут вспомнила, что не может произнести ни звука. Она вздохнула беззвучно, но выразительно и помахала домовушке рукой.
Тинки замерла, глядя на это приветствие с недоверием.
— Тинки… Тинки не хотела мешать, — прошептала домовушка, косясь в сторону стеллажей, где Том Реддл и Аневрин Розье изучали след. — Тинки просто убирается… хозяин велел… но там мистер Реддл, а он… он…
Женевьева кивнула с понимающим видом и выразительно закатила глаза. Тинки моргнула, явно не ожидая такой реакции.
— Мисс… мисс тоже его боится? — осторожно спросила она.
Женевьева фыркнула — насколько это возможно без звука — и покачала головой. Затем ткнула себя пальцем в грудь, потом указала на Реддла и провела пальцем по горлу. Угрожающе так. С намёком.
Тинки округлила глаза до размеров блюдец.
— Мисс… мисс смелая, — выдохнула она, попятившись. — Тинки так не может. Тинки боится. Мистер Реддл очень страшный, когда злится. И даже когда не злится — тоже страшный.
Женевьева усмехнулась и показала жест «ну, терпимо». Потом указала на свой рот и развела руками — мол, сама видишь, что он со мной сделал.
Тинки прижала лапки к груди.
— Ой, мисс! Он вас заставил молчать? Это он умеет. Он много чего умеет. Молодой хозяин говорит, что мистер Реддл — самый талантливый волшебник, которого он знает. И самый опасный. — Она понизила голос до шёпота. — Тинки думает, что мистер Реддл может даже эльфов заставить делать что хочет. Тинки поэтому прячется.
Женевьева покачала головой и похлопала по подлокотнику кресла, приглашая Тинки подойти ближе. Домовушка колебалась мгновение, но потом, подгоняемая любопытством, подобралась поближе.
— Мисс не злится на Тинки? — спросила она робко.
Женевьева мотнула головой и улыбнулась — не той хищной улыбкой, которую приберегала для Реддла, а нормальной, почти дружелюбной. Тинки расцвела.
— Мисс добрая, — выдохнула она. — Тинки сразу поняла. У мисс глаза не злые. Хитрые, но не злые. Тинки такие любит.
Она покосилась на босые ноги Женевьевы, и её лицо исказилось ужасом.
— Мисс! Вы босая! И холодная! И вам плохо! — Тинки заметалась на месте. — Тинки сейчас! Тинки мигом!
Женевьева попыталась запротестовать, но, вспомнив о чарах, только махнула рукой.
Бах — и домовушка исчезла.
Женевьева вздохнула и снова откинулась на спинку кресла. Ну вот, сейчас начнётся… Эльфы всегда такие суетливые. Особенно когда им кто-то нравится. А Тинки, кажется, прониклась.
Хлоп — и Тинки возникла рядом, держа в руках высокий стакан с водой. Холодной, прозрачной, с кусочками льда и долькой лимона на ободке.
— Вот! — выпалила она, протягивая стакан. — Вода! Мисс выпьет, и станет легче! Тинки знает! Тинки всегда видела, когда старая хозяйка, мама сейчасошнего хозяина, болела, и вода помогала!
Женевьева смотрела на стакан и не верила своим глазам.
— Мисс не говорила, но Тинки видит, — робко сказала домовушка, и в её огромных глазах светилась такая искренняя забота, что у Женевьевы на мгновение защипало в носу. — Мисс плохо. Мисс замёрзла. Мисс злая на того страшного мистера. Тинки не может не помочь. Пожалуйста, выпейте!
Женевьева взяла стакан. Лёд приятно холодил пальцы, вода выглядела невероятно соблазнительно. Она сделала глоток — и почувствовала, как живительная влага растекается по пересохшему горлу, прогоняя тошноту и проясняя мысли. Лимон добавил кислинки, и вместе с водой это было именно то, что нужно.
Она подняла глаза на Тинки и одними губами произнесла: «Спасибо».
Домовушка зарделась от счастья, прижав лапки к щекам.
— Мисс добрая, — прошептала она. — Мисс не кричит. Мисс понимает. Тинки рада помочь.
Она покосилась в сторону стеллажей и вдруг испуганно дёрнулась. Тинки исчезла с тихим хлопком за мгновение до того, как в их сторону прозвучали шаги.
Женевьева перевела взгляд. Реддл действительно стоял в проходе между стеллажами и смотрел прямо на неё. Точнее — на стакан в её руках. На его лице застыло то особенное выражение, которое появлялось, когда его безупречная логика сталкивалась с чем-то, чего он не мог объяснить.
Он остановился в двух шагах от неё, скрестив руки на груди. В его взгляде читалась холодная, расчётливая работа мысли.
— Откуда у тебя вода? — спросил он тоном, не терпящим возражений.
Женевьева подняла на него глаза, сделала ещё один демонстративный глоток и промолчала. Не потому что не могла говорить — она могла бы, если бы он снял чары, но не снял же. А молчать она умела превосходно. Особенно когда это бесило собеседника.
— Я знаю, что ты не можешь говорить, — процедил Реддл. — Но ты можешь ответить кивком или жестом. Откуда вода?
Женевьева посмотрела на него с лёгкой, ленивой усмешкой. Потом перевела взгляд на стакан, повертела его в руках, любуясь игрой льда, и снова посмотрела на Реддла. Пожала плечами. В этом жесте было всё: «понятия не имею, о чём вы», «вода взялась из ниоткуда», «а может, это магия», и главное — «а даже если и знаю, вам не скажу».
Реддл шагнул ближе. Его глаза потемнели, и в них мелькнуло то самое выражение, которое Женевьева уже начинала узнавать — смесь раздражения и… заинтересованности. Ему не нравилось, когда что-то выходило из-под контроля. А она, кажется, стала этим «чем-то».
— Ты играешь в опасные игры, Робер, — тихо произнёс он. — Я выясню, откуда у тебя вода. И выясню, кто тебе её принёс. И когда выясню…
Он не договорил. Женевьева смотрела на него в упор, не отводя взгляда, и в её глазах плясали черти. Она ждала. Провоцировала.
Аневрин кашлянул за его спиной.
— Реддл, — позвал он. — Подойди.
Реддл задержался на мгновение, буравя Женевьеву взглядом, а затем развернулся и отошёл. Но перед этим взмахнул палочкой — и тишину в её голове сменил привычный шум мыслей. Силенцио спало.
— Не благодари, — бросил он через плечо. — Просто если ты снова заговоришь, я хотя бы буду знать, что именно ты орёшь.
Женевьева проводила его взглядом. Могла бы сказать что-то язвительное — язык чесался неимоверно, — но сил не осталось совсем.
***
— Следов нет, — разочарованно выдохнул Аневрин, отставив палочку и со всей силы зажмурившись. Реддл, только-только подошедший, одарил Аневрина скептичным взглядом. — Тем не менее, — сказал он, оглядывая книжные полки, от которых Аневрин только что отошел, — магия не способна за такое маленькое количество времени стирать следы. — А ты уверен, что знаешь, что такое магия? — выгнул бровь Розье. Реддл терпеть не мог, когда с ним разговаривают таким тоном, будто он немыслящий ни о чём человек. Том стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Аневрина Розье с тем особенным выражением, которое у нормальных людей вызывало желание провалиться сквозь землю или, на худой конец, немедленно проверить, все ли пуговицы на мантии застегнуты. Розье, впрочем, был либо слишком уставшим, либо слишком привыкшим к подобным взглядам, чтобы реагировать должным образом. Он просто стоял и ждал, когда Том соизволит озвучить свои мысли. — Я знаю о магии достаточно, — ответил Том, даже не поворачивая головы, продолжая сканировать взглядом книжные корешки, — чтобы понимать: у любой аномалии есть источник. Следы не испаряются бесследно. Их либо уничтожают намеренно, либо… Он замолчал, потому что его взгляд зацепился за нечто странное. В углу, там, где массивный стеллаж из тёмного дуба упирался в стену, обитую выцветшим шёлком, пыль лежала неровно. Слишком неровно. Будто кто-то совсем недавно провёл рукой по плинтусу, сдвинув многолетний слой. Том шагнул ближе, и его ноздри уловили то, что упустил Розье, увлечённый своими эфемерными нитями. Слабый, почти неуловимый, но определённо не принадлежащий этому помещению запах. Пахло не пылью и не старым пергаментом, чем пропиталась вся библиотека. Пахло улицей, морозом. И чем-то металлическим, чуть сладковатым. — Розье, — бросил он, не оборачиваясь. — Подойди. И скажи, видишь ли ты тут что-нибудь, кроме своих эфемерных соплей. Аневрин, который уже успел поморщиться от очередной порции высокомерия, тем не менее приблизился. — Здесь проход. Есть след, один. Мужской… Совсем свежий. — Один? — Том прищурился. — А женщина? — Женщины нет. Вообще. — Аневрин повёл рукой в воздухе, словно пытаясь поймать невидимую нить. — Только мужчина. Он был здесь, потом ушёл в коридор — туда, где мы нашли платок. Вернулся. И снова ушёл — уже через этот проход. Женщины с ним не было. Том молчал, переваривая информацию. Значит, двойник в фиолетовом платье приходила не с ним. Она пришла отдельно. Позже. Или раньше? Или вообще другим путём? — Открывай, — приказал он. — Что? — Проход, Розье. Ты же видишь энергию. Найди, как это открывается. Я не собираюсь торчать здесь до утра, разглядывая пыль. Аневрин посмотрел на него с выражением, которое у любого другого человека можно было бы принять за желание возразить. Но он лишь вздохнул и приложил ладонь к стене в том месте, где пыль была сдвинута. Том видел, как его пальцы слегка дрожат, как он прикрывает глаза, сосредотачиваясь. — Здесь нет обычного механизма, — фыркнул Аневрин. — Это… это не магия Малфоев. Она старше. Гораздо старше. Словно… словно стена помнит что-то, чего не помнят даже портреты. — Поэтично, но бесполезно, — отрезал Том. — Просто открой. Аневрин раздраженно надавил сильнее, и внезапно — без звука, без скрипа, без вспышки — участок стены дрогнул и бесшумно ушёл внутрь, открывая тёмный провал. Дуэт обдало холодом, сыростью и тленом. Том шагнул первым, даже не взглянув на Аневрина. Палочка в его руке вспыхнула Люмосом, выхватывая из темноты узкий коридор, уходящий куда-то вниз. Стены здесь были не обшиты деревом и не обиты шёлком — это был грубый, тёсаный камень, местами покрытый зеленоватым налётом плесени. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, с привкусом вековой пыли. «Изысканные Малфои», — подумал он с холодной насмешкой. — «Строят свои хоромы на костях забытых подземелий. Как символично.» Он сделал несколько шагов вниз по каменным ступеням, стёртым бесчисленными ногами тех, кто ходил здесь столетия назад. Свод над головой терялся во тьме, и даже свет его палочки не мог пробить эту черноту. Том остановился, оглядываясь. По обе стороны коридора, в нишах, стояли старые масляные лампы, почерневшие от времени, с давно сгоревшим маслом. Он взмахнул палочкой, и одна за другой они вспыхнули ровным золотистым светом, прогоняя тьму. Пламя заплясало на стенах, выхватывая из мрака детали, которых Люмос не касался: грубую кладку, тёмные потёки влаги, древние символы, вырезанные в камне. — Полезно, — прокомментировал Аневрин сзади. Том проигнорировал и двинулся дальше, и его шаги гулко отдавались от каменных стен. Коридор вильнул, расширился, и они оказались в помещении, от которого у любого ценителя старины перехватило бы дыхание. Это была библиотека. Вернее, то, что от неё осталось. Том поднял палочку выше, и огни в лампах вспыхнули ярче, разгоняя тьму по углам. Огромный зал распахнулся перед ними во всей своей запущенной красе. Высоченные своды терялись где-то в темноте, но на том, что удавалось разглядеть, едва угадывались остатки фресок — какие-то геральдические звери, переплетённые змеи, давно выцветшие и осыпавшиеся. Стены сплошь занимали стеллажи, резные, из тёмного дерева, местами покосившиеся, местами рухнувшие под тяжестью времени. На них громоздились тысячи книг и свитков. Вернее, того, что от них осталось. Переплёты рассыпались в труху при малейшем движении воздуха, пергамент скручивался истлевшими лохмотьями, чернила выцвели до полной нечитаемости. Пахло здесь так, будто само время разлагалось на составные части — кислый запах гниющей кожи, сладковатая вонь плесени, привкус минеральной соли, выступающей на камне. Том поморщился, но шагнул вглубь. — Мерлин… — выдохнул Аневрин, останавливаясь на пороге. Его глаза жадно впитывали каждую деталь. — Это… Это же сокровищница! Если хоть что-то здесь сохранилось… — Сохранилось немного, — перебил Том, проводя пальцем по ближайшему корешку. Книга рассыпалась в труху, едва он коснулся её. Он презрительно тряхнул рукой, мысленно предполагая, как сильно он будет отмываться от сегодняшнего дня со всеми теми прикосновениями. Вероятно, придется содрать с себя кожу. — Поддерживающие заклинания сдохли ещё в прошлом веке. Малфои перестраивали поместье как минимум трижды за последние двести лет. Они просто забыли, что этот уровень существует. Он прошёл дальше, разглядывая следы на полу. Здесь, в отличие от коридора, пыль была не девственной. Кто-то ходил здесь совсем недавно. Множество следов мужских, глубоких, уверенных, и рядом — женские, более лёгкие, изящные. Они пересекались, расходились, снова сходились. — Она была здесь, — тихо сказал Аневрин, подходя ближе. Он присел на корточки, разглядывая пол, хотя Том знал: Розье видит не отпечатки ног, а энергетические нити, недоступные обычному взгляду. — Её след… он появился здесь позже. Она пришла, когда мужчина уже был внутри. — И? — И они… — Аневрин запнулся, его лицо исказилось странной гримасой — словно он читал чужой дневник и наткнулся на слишком личные подробности. — Они сначала были… напряжены. Словно ссорились. Энергия рваная, агрессивная. Потом… потом всё изменилось. Слишком гладко, слишком… — Он сглотнул. — Словно помирились… И очень бурно. Том поднял бровь. В его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее презрение. — Ты хочешь сказать, они занимались здесь любовью, Розье? В этом склепе, среди гниющих книг? Какая… поэтичная безвкусица. Аневрин вспыхнул, но промолчал. Он поднялся и двинулся дальше, ведя пальцами по воздуху, словно прикасаясь к невидимым струнам. Том следовал за ним, разглядывая зал. В центре, под самым высоким сводом, стоял массивный стол — единственный предмет мебели, сохранивший относительную целостность. Стол был завален тем, что когда-то было книгами, но его поверхность… на ней пыль была сметена в процессе какой-то лихорадочной работы. Здесь стояли, опирались руками, что-то рассматривали, перелистывали страницы. На столе лежал раскрытый фолиант — последний, до которого добрались посетители. Страницы его, чудом сохранившиеся, были исписаны витиеватым почерком, который Том не смог разобрать с первого взгляда. Не английский. Возможно, старофранцузский? Или провансальский? Рядом с фолиантом валялось несколько рассохшихся пергаментных свитков и… Аневрин наклонился и осторожно, кончиками пальцев, поднял с края стола маленький предмет. Колечко. Он поднёс его к свету ламп, и тонкий металл блеснул ровным, тёплым серебром. — Том… — позвал он тихо. — Посмотри. Том приблизился и взял кольцо из его рук. Оно было изящным, почти невесомым — тонкая полоска серебра, никаких камней, никаких завитушек. Он перевернул кольцо. На внутренней стороне чёткая проба: 960. И надпись, выбитая аккуратным, каллиграфическим шрифтом: «ГЖГ от ЭАР». Том молчал, разглядывая кольцо. Оно выглядело… неправильно. Слишком чистые линии, слишком простой, почти аскетичный дизайн — ничего от вычурной эстетики сороковых, никаких завитков, никаких камней, никакой пафосной тяжеловесности. «Проба 960», — отметил он про себя. — «Почти чистое серебро. Очень дорогое. Очень качественное. И надпись… подарок. ГЖГ от ЭАР. Значит, некто ЭАР подарил это кольцо женщине с инициалами ГЖГ». — Кольцо новое, — вслух сказал он, поворачивая его к свету. — Ему не больше пары лет. Может, даже меньше. Это не фамильная драгоценность. Это подарок. И очень дорогой. Аневрин молчал, но Том чувствовал его напряжённое внимание. — А платок, — медленно продолжил Том, будто рассуждая вслух, — который мы нашли в коридоре… на нём те же инициалы. ГЖГ. Женские инициалы на мужском платке. Он поднял взгляд на Аневрина. В его глазах плясали холодные огоньки азарта хищника, напавшего на след. — Ты понимаешь, Розье? Платок мужской. Ткань дорогая, качество отличное, но фасон — определённо мужской аксессуар. И на нём — женские инициалы. Это не его собственный платок. Это подарок. Ему подарила его женщина с инициалами ГЖГ. А она, в свою очередь, носит кольцо, подаренное ей мужчиной с инициалами ЭАР. Он сделал паузу, давая информации улечься. — Значит, они близки. Очень близки. Обмениваются подарками, носят вещи друг друга. И этой ночью они встретились здесь, в тайной библиотеке Малфоев, о которой никто не знает. Поссорились. Помирились… — Хорошо помирились… — …работали вместе над чем-то. А потом она потеряла кольцо. Или… — он чуть прищурился, — забыла. Случайно. В спешке. — Или нарочно, — тихо сказал Аневрин. Том посмотрел на него. — Что? — Нарочно, — повторил Аневрин. — Если они поссорились, она могла снять кольцо в запале. Швырнуть в него. Или оставить здесь, чтобы он потом вернулся. Жест весьма символический. Женщины такое любят. Том хмыкнул. В словах Розье была логика. — Допустим. Тогда где он? Где ЭАР? Почему его след обрывается здесь, а она ушла одна? — Может, он ушёл раньше. — Аневрин обвёл взглядом зал. — Она задержалась. Или может, он вообще не уходил. Может, он здесь. Они оба замерли, прислушиваясь. Тишина. Только лёгкое потрескивание масляных ламп да отдалённый шорох — мыши? крысы? или просто время, продолжающее разрушать то, что осталось? Том медленно обошёл стол, разглядывая пол, где следы вели в обе стороны: и к выходу, и к противоположной стене, где темнел ещё один проём, скрытый за рухнувшим стеллажом. Там, судя по всему, был ещё один коридор, уходящий дальше, в неизвестность. — Они ушли через другой ход, — констатировал он. — Просто в разное время. Он вернулся к столу и ещё раз взглянул на раскрытый фолиант. Страницы были исписаны тем же витиеватым почерком, но не английским, не французским. Что-то более древнее. Латынь? Но с вкраплениями символов, которых он не знал. — Ты можешь определить, что они здесь искали? — спросил он у Аневрина. Тот подошёл ближе. — Слишком много наслоений, — наконец сказал Аневрин. — Старая магия, новая магия, их эмоции: всё смешалось. Но, судя по всему, для них это было важно. Они оба касались этих страниц. А потом… — Что? — Потом копия мисс Робер забрала что-то маленькое, спрятала в одежду и ушла. Никаких книг не вынесено. Только вот это непонятное маленькое нечто. Том сжал кольцо в кулаке. Прохладное серебро приятно остужало кожу. — А он? — Он ушёл раньше. Минут на двадцать. Том спрятал кольцо в карман, рядом с платком. — Идём, — бросил он, направляясь к выходу. — Мы не пойдём дальше? — удивился Аневрин, кивнув на второй проём. — Там же… — Там ничего нет. Они ушли час назад. Если вообще ушли, а не растворились в воздухе, как та фигура в окне. След остыл. Мы только потеряем время, блуждая в этих катакомбах. На самом деле ему отчаянно хотелось пойти туда. Узнать, что скрыто в этой забытой части поместья. Какие тайны хранят стены, о которых не знают даже нынешние хозяева, но ночь выдалась слишком длинной, слишком насыщенной, а в кресле наверху сидела девушка, которая, судя по всему, была ключом ко всему этому безумию. И которую он, Том, собственноручно сбросил с лестницы, проверяя теорию, поддавшись искушению прекратить держать её на руках. Нужно будет купить новые перчатки, а этот костюм сжечь. Он развернулся и, не дожидаясь Аневрина, зашагал обратно к выходу. Розье потопал следом, то и дело оглядываясь на мрачные своды забытой библиотеки. Масляные лампы гасли одна за другой, стоило Тому пройти мимо, погружая зал во тьму. Когда они выбрались обратно в нормальный, тёплый, освещённый коридор Малфой-мэнора, Том почувствовал почти физическое облегчение. Словно вынырнул из тёмной воды на поверхность. Он активировал механизм, и стена бесшумно встала на место, скрыв тайну за слоем пыли и выцветшего шёлка. Они вернулись в главный зал библиотеки, туда, где в кресле всё так же сидела Женевьева. Она спала. Том остановился в паре шагов, разглядывая её. Во сне её лицо потеряло ту колючую настороженность, которая делала её похожей на ощетинившегося ежа. Сейчас она выглядела младше. Уязвимее. Тёмные круги под глазами, впитавшие всю усталость этой бесконечной ночи, разбитая губа, запёкшаяся кровь в уголке рта, синяк на скуле, который только начинал расцветать багровым. Она спала, уронив голову на плечо, и её пальцы, вцепившиеся в подлокотник, даже во сне не разжимались до конца. Будто готовые в любой момент схватить палочку. — Живучая, — подумал Том. — Цепкая. Как сорняк, который растёт на камнях, где ничего другого выжить не может. Он достал из кармана кольцо и платок, разложил их на столике рядом с её креслом. Сравнил инициалы. ГЖГ. Те же, что и на её платье? Нет, на платье не было инициалов. Но на кольце — её? Не её. Женевьева де Робеспьер, она же Жизель Робер… ГЖГ. Г… Ж… Г… «Какое-то очередное выдуманное ею имя? — размышлял он. — Ж и Г. Жизель и… Г? Гриндельвальд? Гринграсс? Гойл? Нет. — Он перевёл взгляд на платок. — Платок с женскими инициалами — подарок женщины мужчине. Кольцо с мужскими инициалами в гравировке «от ЭАР» — подарок мужчины женщине. Они обменялись подарками. Они близки. Очень близки. И этой ночью они встретились здесь, в тайной библиотеке. Поссорились — помирились — работали вместе. А потом разошлись. Она случайно забыла кольцо. Или не случайно? Неважно. Важно другое: ЭАР — это тот, кто носил платок. Тот, чей след видел Розье. Тот, кто ушёл первым. И если мы найдём ЭАР, мы найдём и её. Женщину с инициалами ГЖГ. Ту, что так похожа на мадмуазель де Робеспьер.» Он посмотрел на спящую Женевьеву. Она даже не шевелилась. Только грудь мерно вздымалась во сне. «Что ты знаешь об этом, маленькая заноза? И знаешь ли вообще?» Он убрал кольцо и платок обратно в карман. Пусть пока полежат там. Рядом с сердцем. Ближе к телу. — Буди её, — бросил он Аневрину, не оборачиваясь. — У нас ещё есть незаконченные дела. — Сам буди, — огрызнулся тот. — Я после твоего «эксперимента» с лестницей к ней на пушечный выстрел не подойду. Ещё прибьёт ненароком, приняв за тебя. У неё, знаешь ли, реакция, как у дикой кошки. Том усмехнулся одними уголками губ. — Трус. — Реалист. Он шагнул к креслу и наклонился. Женевьева спала, и впервые за весь вечер на её лице не было ни ярости, ни страха, ни вызова. Том протянул руку и легонько коснулся её плеча. — Робер. Просыпайтесь. Она дёрнулась во сне, но не открыла глаз. — Робер. Ещё одно прикосновение чуть сильнее. Её ресницы дрогнули, и она медленно, с явным усилием, разлепила веки. Мутный, непонимающий взгляд сфокусировался на его лице, и в ту же секунду в её глазах вспыхнуло узнавание, а за ним такая концентрированная ненависть, что Том едва не отшатнулся. «Уже готова меня убить. Прекрасно.» — Вставайте, — сказал он ровно, выпрямляясь. — Мы уходим. Она села, поморщившись от боли в рёбрах, и уставилась на него снизу вверх. Её пальцы машинально сжались в кулаки. — Где Розье? — Здесь я, — отозвался тот из-за спины Тома. Женевьева перевела взгляд на него, потом снова на Тома. Её глаза сузились. — Что вы нашли? Том выдержал паузу, наслаждаясь тем, как напряглись мышцы на её лице. — Ничего, что касалось бы тебя, — ответил он наконец. — Твоя копия — это не ты. Это всё, что тебе нужно знать. Пока. — А что мне нужно будет знать потом? — Потом будет потом. — Он развернулся и направился к выходу из библиотеки. — Идёмте. Если вы, конечно, не намерены провести остаток ночи в этом кресле. Она поднялась, пошатнулась, но устояла. Аневрин подхватил её под локоть, и Том краем глаза заметил, как благодарно она на него посмотрела. «Интересно», — подумал он, шагая по коридору. — «Что связывает этих двоих? Страх? Дружба? Или что-то большее?» Но эту загадку он оставил на потом. Сейчас у него были другие — ГЖГ и ЭАР. Он вышел в главный холл и остановился у высокого окна. За ним зажигался рассвет — серый, холодный, зимний. Ночь закончилась.
