Колесо Фортуны

      28 декабря. Утро       Женевьева ещё минуту постояла, прижимая прохладный графин к пылающей щеке, потом всё же заставила себя оторваться от него и оглядеться внимательнее.       На столике у камина, помимо графина и записки, обнаружились и другие предметы: серебряный флакон с тёмно-синей жидкостью, небольшая вазочка с мочёными ягодами и — Женевьева не поверила своим глазам — её собственная палочка, аккуратно положенная на шёлковую салфетку.       — Моя палочка, — выдохнула она, хватая её и сжимая в ладони. Дерево ответило привычным теплом. Не потеряла.       А ты удивлена? — в голосе Серены прорезалась ленивая ирония. — За тобой тут знаешь кто присматривает? Сам хозяин вечера распорядился, чтобы твои вещи собрали и принесли. Эльфы шустрые, когда приказывают правильно.       — Абраксас? — Женевьева уставилась на палочку, потом перевела взгляд на флакон. — Он что, заботливый такой?       Или просто не хочет, чтобы дочь Маккиннонов поднимала скандал из-за того, что её подругу оставили без средств защиты в чужом доме. Политика, милая. Чистокровные без неё ни шагу.       Женевьева хмыкнула, но спорить не стала. Вместо этого она взяла в руки флакон с синей жидкостью, покрутила его, разглядывая на свет. Жидкость переливалась, и в ней, кажется, плавали крошечные перламутровые искры.       — А это что?       Обезболивающее зелье. Элитное. Наверняка из личных запасов Малфоев. Пей — и твои синяки перестанут орать при каждом движении. Головная боль тоже уймётся.       Женевьева откупорила флакон. Пахло мятой, лимоном и чем-то едва уловимым, сладковатым, отчего сразу захотелось сделать глоток. Она выпила залпом, поморщилась — на вкус это оказалось похоже на жидкий лёд с привкусом жимолости, — и замерла, прислушиваясь к себе.       Боль уходила. Не сразу, но ощутимо, волнами, от центра к конечностям, словно кто-то осторожно вынимал из неё занозы. Она даже глаза закрыла от неожиданного облегчения.       — Ничего себе, — прошептала она. — Надо будет спросить у Бэтти, где такие берут.       У Бэтти папа — секретарь министра, а не владелец аптекарской империи. Такое только у старых семей. Или у тех, кто знает, где достать. Так что наслаждайся, пока Малфои добры.       Женевьева открыла глаза и посмотрела на стул, где висело её вчерашнее платье. Фиолетовый шёлк, золотая вышивка… и пятна крови на подоле, тёмные, почти чёрные. Она поморщилась.       — В этом я обратно не поеду.       Разумно. И, — голос Серены стал заговорщицки-томным, — там ещё кое-что есть. В шкафу. Посмотри.       Женевьева нахмурилась, но подошла к высокому резному шкафу, створки которого были приоткрыты. Распахнула их и замерла.       Внутри, на атласных плечиках, висело платье. Не то, в котором она приехала. Новое. Тёмно-зелёное, глубокого, насыщенного оттенка, какой бывает у хвои в сумерках. Ткань мягко мерцала, переливаясь при каждом движении воздуха. Покрой был простым, почти строгим: высокий воротник, длинные рукава, никаких излишеств. Но в этой простоте чувствовалась такая порода, такие деньги, что у Женевьевы перехватило дыхание.       — Это… что?       Подарок. Или, если хочешь, «рекомендация к завтраку». Твоё фиолетовое, сама видишь, не в кондиции. Не отказывайся: Малфоям это не понравится.       Женевьева провела рукой по ткани. Та была прохладной и скользкой, как шёлк, но плотнее, теплее. Дорогая вещь. Очень дорогая.       Она выдохнула и стянула через голову ночную рубашку. Платье село идеально, как будто его шили на неё: ткань облегала плечи, нигде не жала, не тянула, и в то же время подчёркивала талию так, что Женевьева невольно залюбовалась своим отражением в высоком напольном зеркале.       — Надо же, — прошептала она. — Красиво.       Женевьева подошла к туалетному столику. Там, в хрустальных флаконах, обнаружились и масла, и щётки, и всё-всё-всё необходимое. Причесавшись, уложив волосы во что-то, считающееся в этом времени модным — волной, сложенной у плеч (как же она скучала по времени, когда её волосы были не такими короткими!), она размазала по лицу какой-то эликсир. Краситься не было ни малейшего желания. Вдруг Малфои считают каждый использованный грамм, а потом ей вручат долг размером со стоимость луны? Женевьева понятия не имела, сколько могла бы стоить луна, но примерно полагала, что если бы стоила, то была бы очень дорогой.       Она ещё раз оглядела себя в зеркале. Зелёное платье, чуть растрёпанные, но уже уложенные волосы, свежее лицо без следов вчерашнего кошмара. Из зеркала на неё смотрела почти незнакомая девушка, та, что могла бы быть здесь своей. Гостьей, а не занозой.       — Моргана. Теперь я похожа на Дафну Гринграсс.       Маскировка удалась. Если кто и заподозрит в тебе тёмную лошадку, то хотя бы не сразу.       Женевьева глубоко вздохнула, расправила плечи и в последний раз взглянула на себя в зеркало. Зелёный действительно шёл к глазам — они казались ярче, насыщеннее, почти изумрудными.       — Ладно. Будем считать это боевым раскрасом.       Она уже собралась выйти, когда взгляд её упал на маленький столик в углу, куда она до этого не смотрела. Там, на серебряном подносе, стоял кувшин с дымящимся шоколадом, чашка, тарелочка с круассанами и… конверт. Тяжёлый, кремовый, с неизвестным вензелем на сургучной печати.       Женевьева подошла, взяла конверт, вскрыла его дрожащими пальцами.       Внутри была записка. Почерк оказался незнакомым, но весьма каллиграфичным, ровным.       «Мисс Робеспьер.       Вчерашний вечер, при всей его экстравагантности, не остался незамеченным. Некоторые гости выразили желание продолжить знакомство.       Примите обезболивающее зелье. Оно замаскировано под горячий шоколад. Снадобье снимет остаточные эффекты алкогольного отравления. И, ради всего святого, в следующий раз, когда соберётесь декламировать стихи на подоконнике, убедитесь, что под ним не двухметровая пустота.

      Ради высших благ, Э. Ф.»

      Женевьева перечитала записку три раза. Потом в четвёртый. Потом уставилась на подпись.

      «Ради высших благ, Э. Ф.»

      — Твою мать.       Серена молчала. Судя по всему, она сама была в некотором роде шока.       Женевьева заторможенным взором оглядела комнату, дрожащими пальцами сминая дорогую бумагу. По телу, от самых пяток до макушки, пробежался жар, и Женевьева резко разорвала пергамент на две половинки, забросив его в горящий камин — единственный источник тепла в этой спальне.       Женевьева попятилась назад, споткнулась о кровать и осела, держась за прохладную стойку правой рукой. Огонь плясал на пергаменте, рисуя на нём тёмные узоры и пожирая его до угольков. Мысли дёргались в конвульсиях, панически сменялись одна за другой, фантазировали самые худшие исходы того, что могло бы произойти. И самое отвратительное — Серена, ядовитая зараза, вечно сующая нос не в свои дела, вечно нашептывающая самые отвратительные и не очень комментарии, вечно раздающая ненужные советы и практически никогда не затыкающаяся… молчала. Она молчала!       — Ты, кажется, всегда знаешь, когда мне нужен пинок под зад. А сейчас, когда я готова разнести эту комнату заклинаниями, ты молчишь. Боишься, что я сорвусь на тебя? Или просто наслаждаешься зрелищем? — не отрывая взгляда от пламени, пробормотала она. — Разве этого было не в твоих планах? Засунуть меня в самое пекло и наблюдать за всем этим цирком?!       Серена молчала.       — Ох! — Женевьева впилась руками в волосы. — Еще и я не лучше! Что ж со мной такое-то? Неужели я не могла вести себя разумнее?       Дошло наконец.       — А ты лучше бы не язвила! — голос Женевьевы был ледяным. — Почему тебя не было вчера со мной?       Я была. Ты меня не слушала. Ты…       — Ты была? Ты видела?! — Женевьева зашипела. — Ты видела и молчала?!       Говорю тебе: ты не слушала. Твое состояние…       — Ты могла же что-то сделать с моим поведением, Серена!       В голове повисла давящая тишина, до того неприятная, что аж свело зубы.       Серена теперь не намеревалась отвечать, словно Женевьева была всего лишь капризным ребенком, который требует внимания, пока взрослые заняты важными делами. От этого стало еще противнее.       Женевьева посмотрела, как восковая печать «Э. Ф.» плавится на углях, и вдруг почувствовала, что её всю — от пяток до макушки — накрывает злая, ледяная тишина. Не та, что бывает перед грозой, а та, что бывает, когда понимаешь: ты в дерьме по уши, и никто, даже твой личный внутренний демон, не собирается тебя вытаскивать.       — Ну и молчи, — прошептала она. Голос её был хриплым, но спокойным, настолько спокойным, что самой стало жутковато. — Молчи, Серена. Ты же всегда такая умная, когда надо меня подтолкнуть к очередной сделке с Виндой или сбросить в чернильную бездну. А сейчас, когда я не помню, как сюда попала, когда на мне платье, которого я не выбирала, когда какой-то «Э. Ф.» оставляет записочки в моей спальне, — сейчас ты молчишь. Удобно, правда?       Она шагнула к зеркалу, упёрлась ладонями в холодную раму, вглядываясь в собственное отражение.       — Значит, так. Я найду способ от тебя избавиться. Не знаю как, не знаю где. Но я перерою все архивы, какие существуют. Я допрошу каждого тёмного мага в этой чёртовой Европе. Я заставлю Реддла помочь мне, если понадобится — ему же нужна целая я для его игр, да? Пусть поработает. — Она криво усмехнулась, и усмешка вышла злой, почти волчьей. — Мне уже терять нечего. Ты поняла? Мне. Плевать.       Она замолчала, тяжело дыша, и тишина в голове стала такой плотной, такой осязаемой, что, казалось, можно было потрогать её рукой. Серена молчала.       — Вот и отлично, — прошептала Женевьева, отступая от зеркала и проводя рукой по лицу. — Молчи. Я сама разберусь.       Она вернулась к кровати, села на край, обхватила себя руками. Взгляд её упал на новый графин с водой, и она налила себе полный стакан, выпила залпом, не чувствуя вкуса, и уставилась в окно, за которым медленно, лениво кружился снег.       «Вот и поговорили, — подумала она с горькой насмешкой. — Душевно так. По-родственному».       Серена молчала. Молчала так долго и так плотно, что тишина в голове стала физически ощутимой, тяжёлой и давящей, как свинцовое одеяло.       Сколько она так простояла — минуту, пять, полчаса — она не знала. Время перестало существовать, осталась только тишина и тупая боль где-то в груди, там, где должно быть сердце.       А потом она услышала шаги.       Сначала далёкие, едва различимые, они приближались по коридору. Мерные, спокойные и уверенные.       Женевьева замерла и почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха. От бешенства. Потому что этот звук, этот особенный, ни с чем не сравнимый ритм шагов, она узнала бы из тысячи. Чёртов Реддл. Явился, не запылился.       Шаги стихли.       Тишина.       Она длилась слишком долго. Достаточно, чтобы Женевьева успела мысленно перебрать все проклятия, которые она хотела бы на него обрушить, и ещё пару новых, придуманных на ходу. Достаточно, чтобы её пальцы, сжимающие ткань платья, побелели.       — Мисс Робер. Я знаю, что вы не спите.       Голос был тихим. Вкрадчивым. Он, казалось, просачивался сквозь щели в двери, обволакивал, проникал под кожу, заставлял мурашки бежать по позвоночнику против воли. Женевьева стиснула зубы так, что свело челюсть.       Она не шелохнулась. Зачем? Чтобы он услышал, как она дышит? Чтобы понял, что стоит по ту сторону двери и пялится на неё своими бездонными глазищами? Нет уж. Пусть думает, что она спит. Или притворяется мёртвой. Ей, в общем-то, всё равно, что он там себе вообразит. Не потому, что боялась, а потому что не собиралась доставлять ему удовольствие своим видом. Пусть говорит в пустоту.       «Не реагируй. Не дыши громче. Не давай ему ни-че-го.»       — Ваше новое платье, — продолжил он, — вам идёт. Зелёный подчёркивает цвет ваших глаз. Весьма удачный выбор, хоть и сделанный без вашего участия.       Женевьева медленно, очень медленно выдохнула сквозь зубы. В груди клокотало. Не от смущения, нет! А от этой дьявольской, выбешивающей уверенности, с которой он раздавал комплименты, будто делал одолжение, будто она должна была упасть к его ногам за то, что он соизволил знать, в чём она.       Она не упадёт. Никогда.       — Завтрак подадут в малой столовой через час. Ваша подруга уже приглашена. Не опаздывайте. Малфои не любят, когда гости пренебрегают их гостеприимством. Особенно после того, как они потратили столько усилий, чтобы это гостеприимство было… комфортным.       Пауза.       — И советую впредь выбирать окна пониже. Для вашей же безопасности.       «Чего ж всем так этот подоконник запомнился?!»       Женевьева представила его там, за дверью. Безупречного и спокойного. С лёгким наклоном головы, с этой его ангельской полуулыбкой, которая не сулила ничего хорошего, но от которой почему-то перехватывало дыхание. С тёмно-серыми глазами, глядящими угрожающе и невинно одновременно. Представила, и захотелось разбить графин о дверь. Просто чтобы он знал. Просто чтобы эта его маска хоть на секунду треснула.       «Не сейчас. Не сегодня. Ты сильнее этого.»       Шаги стихли. Женевьева ждала, считала удары сердца. До десяти, до двадцати. Ничего. Тогда она медленно, очень медленно разжала пальцы, и на ладони остались полумесяцы от ногтей. Кровь выступила не сразу, будто тоже не решалась.       Женевьева не выдохнула от облегчения. Не позволила себе расслабиться. Она ждала, пока звук не стих окончательно, пока не убедилась, что он ушёл — по-настоящему, а не затаился где-то за углом, чтобы посмотреть на её реакцию.        Ладони дрожали.       — Ублюдок. — Она яростно выдохнула носом. — Самодовольный, напыщенный…       Она не договорила. Потому что внутри, там, где обычно клубилась ядовитая тишина, вдруг раздался смешок. Тонкий, колючий, почти беззвучный, но, тем не менее, Женевьева его услышала.       Серена, кажется, веселилась.       — Чего лыбишься? — прошипела она, не повышая голоса. — Думаешь, это смешно?       Серена не подала новых звуков, но её присутствие вдруг стало ощутимее: тепло, пульсирующее где-то на границе сознания, жгло грудь. Женевьева отвернулась от двери, прошла к окну, распахнула его, впуская холодный, обжигающий воздух. Мороз ударил в лицо, выжигая остатки этого проклятого румянца, которого, к счастью, никто не видел.       — Иди к чёрту, Реддл. И ты туда же, Серена.       Тишина.       Но внутри, в самом дальнем, тёмном уголке сознания, ей почудилось удовлетворённое мурлыканье. А Женевьева неожиданно точно почувствовала себя истеричкой. Раньше она никогда не позволяла себе таких реакций, поведения, мыслей. А сейчас ей хотелось выбить эту дверь с корнем и отлеветировать её прямо в макушку Тома Реддла, а следом забиться в угол и разреветься.       Она опустилась на колени, чтобы дрожащей рукой нащупать волшебную палочку, укатившуюся куда-то от неё по паркету; медленно поднялась, всё ещё глядя на дверь с нескрываемым безумным огоньком в глазах и двинулась прямо на неё. Как только её ладонь легла на холодную ручку, она замерла. Не будет же она сейчас его догонять, чтобы в таком состоянии выяснять отношения?       Пальцы на руках дрогнули.       Нужно было срочно брать себя в руки и начать решать свои проблемы. Что там по списку? Аврорат, подозревающий в убийстве, о котором Женевьева даже не помнит? Гриндевальд, считающий её «ключом» к величию? Винда Розье и её компания, намеревающиеся сделать её своей марионеткой? Дамблдор, который тоже непонятно что мутит, но он знает, что она из будущего, а значит, точно этим воспользуется? Том Реддл, у которого на неё тоже свои планы? Черт возьми, шизофрения в её голове? Сороковые годы вместо девяностых? Что еще?       Она замерла, прижавшись лбом к холодной стене. Сосчитала до десяти. Потом ещё раз. Дрожь не ушла, но ярость отступила, сменившись глухой, колючей злостью.       — Ладно, — выдохнула она. — Порядок.       Женевьева отступила от двери, попятившись. Она точно что-то упускала. Но что?       «Нужно найти Аневрина», — промелькнула тихая мысль в её голове. Хотя в ней была и толика сомнения: мог ли он знать о планах его тётушки и «Э.Ф.»? Скорее всего, нет. Иначе он бы знал, что она не Жизель Робер. Однако и Правящая Пятёрка — не глупцы, могли придумать нечто более понятное для ума шестикурсника, но при этом и посвятить в часть планов. Всё-таки она «должница Винды Розье», даже если убрать факт того, что она — Женевьева. А уж о долге перед Виндой он знает.       Женевьева до боли прикусила губу, отводя взгляд в сторону зеркала. Долго и пристально глядя в собственные уставшие глаза, она размышляла.       Что, мантикора дери, ей делать?       Со всей силы зажмурив глаза, она рвано выдохнула и, приняв самый уверенный вид, выпрямилась, уставившись куда-то между дверью и полом.       — Тинки, — позвала Женевьева.       Долго ждать её не пришлось. Хлопок — и домовушка возникла прямо перед ней, огромные глаза сияли преданностью и любопытством.       — Мисс звала Тинки? — пропищала домовушка, приседая в книксене. — Мисс хорошо спалось? Мисс понравилось платье? Тинки его гладила всю ночь!       — Тинки, — Женевьева постаралась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё бурлило от этого… этого разговора сквозь дверь. — Скажи… леди Маккиннон, моя подруга… она проснулась?       Тинки закивала так энергично, что чепчик съехал на глаза.       — О да, мисс! Леди Маккиннон уже встала! Тинки носила ей завтрак в комнату, но леди Маккиннон сказала, что не голодна, и попросила только воды с лимоном. У леди Маккиннон болит голова, но она очень красивая, даже когда у неё болит голова! Тинки так ей и сказала, а леди Маккиннон улыбнулась, но совсем чуть-чуть, потому что у неё болит голова.       — Понятно, — Женевьева чуть качнула головой, представив эту картину. — А… Мистер Розье? Ты знаешь, где он?       Тинки замерла, её уши дёрнулись, как у зайца, прислушивающегося к опасности.       — Мистер Розье? — переспросила она шёпотом. — Тинки его немного боится, но мистер Розье добрый, он никогда не кричит на Тинки. Он в саду, мисс. В большом саду, в лабиринте. Там есть скамейка, у самого центра, где фонтан с птицами. Мистер Розье сидит там с самого рассвета. Тинки носила ему чай, но он не пил. Просто сидел и смотрел на снег.       Женевьева кивнула, уже направляясь к двери, но Тинки вдруг метнулась к ней и вцепилась маленькой лапкой в подол зелёного платья.       — Мисс! Мисс не может идти в сад без пальто! Там холодно! Мисс простудится, и у мисс будет болеть голова, и Тинки будет плакать!       — Тинки, я…       Но домовушка уже щёлкала пальцами, и в воздухе материализовалось пальто. Тёмно-серое, тяжёлое, из мягчайшей шерсти, с высоким воротником и серебряными застёжками. То, что Винда Розье дала тогда, в карете, после всего этого кошмара с Мориссетт и Архивами. Женевьева замерла, глядя на него. Она и забыла, что оно осталось у неё, что оно вообще существует. Это пальто пахло морозом, дорогим парфюмом и чем-то горьковатым, как полынь. Женевьева поморщилась.       Тинки уже суетилась вокруг, помогая ей надеть пальто, расправляя воротник, одёргивая рукава.       — Тинки нашла его в тех вещах, что с собой привезла леди Маккиннон! Оно очень тёплое и очень красивое.       Женевьева, кривя нос от ноющих мышц, которые лучше бы оставить в покое на недельку-другую, находясь в недвижимом положении, позволила себя укутать, попутно рассуждая о том, что Элизабет, вероятно, предполагала заранее, что домой сразу же после суаре они не вернутся. Пальто село идеально, как и всё, что оказывалось на ней в последнее время.       — Спасибо, Тинки.       — Тинки всегда рада помочь мисс! Если мисс что-то понадобится, Тинки сразу придёт!       Женевьева лишь молчаливо кивнула и выскользнула за дверь. Она сунула палочку в рукав, нащупала холодное дерево. В Малфой-мэноре безопасно только для тех, кто не знает, где лежат трупы.       Утро в коридорах поместья было каким-то… выдохнувшим. Свет пробивался сквозь высокие окна с мелкой расстекловкой, ложась на паркет длинными, ещё по-зимнему бледными полосами. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают от нагрева старые дубовые панели на стенах. Воздух, неподвижный и чуть прохладный, пах деревом, пчелиным воском (полы здесь натирали до сияния вручную) и едва уловимым, сладковатым ароматом увядающих роз из огромной напольной вазы у лестницы.       Для начала Женевьева решила проверить Элизабет. Несмотря на искренний вид домовушки, она не верила ей совершенно. Мало ли что Малфои могли приказать Тинки сделать: Реддл же каким-то образом узнал, что она уже проснулась и даже переоделась в предоставленное семьёй его «друга» платье. Интересно, а счет за него они выкатят? Ну так, для скрепления так называемых капиталистических отношений. Они ей — платье, а она им — галлеоны, да еще и с процентами.       Приблизившись к предполагаемой двери, за которой скрывалась гостевая спальня Элизабет, Женевьева затаила дыхание, прислушиваясь к звукам и кладя ладонь на ручку. Из-за двери доносились шорохи. А потом…       — Чтоб вам всем пикси волосы повыдирали, — раздался ноющий приглушенный голос Элизабет. Та, кажется, забиралась под одеяло глубже. — Я больше никогда пить не буду…       Женевьева прикусила губу, так и не решившись войти. Судя по голосу, Элизабет была в ужасном расположении духа. Оставалась только надежда на то, что к завтраку она оправится хотя бы немного.       Казалось, сам дом ещё не проснулся — мраморные плиты хранили ночной холод, а редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие окна с мелкой расстекловкой, чертили на полу геометрические узоры, похожие на забытые кем-то чертежи. Никто не спешил, не гремел посудой, не кричал. Даже эльфы, если они и были поблизости, двигались бесшумно, растворяясь в тенях при малейшем приближении Женевьевы. Она шла медленно, стараясь не нагружать отбитый копчик, ориентируясь на смутные воспоминания о вчерашних блужданиях и указания Тинки.       Холодный воздух ударил в лицо, как только она вышла в сад. Женевьева инстинктивно повела плечами, кутаясь в пальто, и тут же пожалела об этом — рёбра отозвались глухой, ноющей болью. Она выругалась сквозь зубы, пообещав себе, что когда-нибудь прибьёт Реддла чем-нибудь тяжёлым и желательно тупым.       Сад был огромен, расчерчен аккуратными дорожками, укрытыми пушистым одеялом. Снег поскрипывал под ногами, и каждый шаг отдавался в копчике — видимо, приложилась знатно. Где-то вдалеке перекликались зимние птицы, но звук казался приглушённым, словно сам воздух не хотел нарушать утреннюю тишину.       Лабиринт из тиса встретил её запахом влажной, замёрзшей зелени и полным безветрием. Стены вздымались выше человеческого роста, отрезая от мира. Снег здесь был почти нетронут, лишь одна тонкая цепочка следов вела вглубь.       Аневрин сидел на скамье в центре, занесённый снегом по плечи. Мантия его давно промокла и отяжелела, но он, казалось, не замечал ни холода, ни того, что сам превратился в часть этого застывшего пейзажа. Он не обернулся на её шаги, а продолжал сидел, уставившись в одну точку перед собой, и молчал.       Женевьева остановилась в трёх шагах, перевела дыхание. Садиться не стала — спина заныла бы от одного прикосновения к холодному камню.       — Ты выглядишь так, будто проиграл войну. Или только что похоронил лучшего друга.       Аневрин не ответил. Его губы чуть шевелились, но слов она не разбирала — так, обрывки, шёпот, с которым он спорил сам с собой.       — Розье.       Никакой реакции.       Женевьева шагнула ближе, присела на корточки перед ним, чтобы видеть лицо. Под глазами у него залегли тени, кожа была серой, почти прозрачной. Он смотрел сквозь неё, и в этом взгляде было что-то пугающее, как у человека, который видел слишком много и теперь не знает, куда это деть.       — Эй. — Она легонько коснулась его запястья. — Ты меня слышишь?       Аневрин моргнул. Медленно, словно просыпаясь, перевёл взгляд на её лицо. Узнал и тут же снова отвернулся.       — Уходи, — голос его был хриплым, безжизненным. — Не сейчас.       — Не уйду.       — Жизель…       — Я сказала — нет.       Она выпрямилась, поморщилась от боли в пояснице и всё-таки села на скамью, потому что ноги гудели, а сил стоять больше не было. Холод прошиб даже через пальто, но она стиснула зубы.       — Рассказывай.       — Не о чем.       — Врёшь.       Аневрин молчал. Долго. Так долго, что Женевьева уже решила, не встать ли и не уйти, оставив его в покое. Но потом он заговорил. Тихо, отрывисто, будто каждое слово давалось с трудом.       — Ммм… Я видел… кое-что. Там. В библиотеке.       Женевьева выпрямилась, убирая руки в карманы пальто. Холодный кончик палочки коснулся пальцев, и это немного успокоило.       — Что?       Аневрин вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.       — Мужчина с вероятностью сто процентов тёмный маг. Очень сильный. Я таких ещё не встречал. Его магия вся в шрамах. Не в переносном смысле, я вижу эти шрамы. Они как язвы на структуре души, но… они не высасывают из него силы, как обычно бывает с проклятыми. Если я правильно понял, они работают как защита, броня, поставленная специально, чтобы оградить его от чего-то. Или… чтобы он сам от чего-то не натворил?       — А женщина?       Аневрин помедлил, подбирая слова.       — Она тоже со странностями. Её «душа» перекроена. Выглядит… как будто наложили чужую магию поверх её собственной. И ей это… уже не мешает. Всё срослось. Как будто так и было задумано. — Он замолчал, потом добавил, глядя куда-то в снег: — А еще на душе у неё проклятие. Старое. Оно как корни — проросло сквозь всю её память, волю, чувства. — Пауза. — Мы с Реддлом ещё обдумывали то, кем они могут быть… но единственное, что у нас есть: это энергии, которые вижу только я, и домыслы, основанные на инициалах…       — Что за инициалы? — нахмурилась Женевьева. Она впервые об этом слышала.       — ЭАР и ГЖГ. ГЖГ — на том платке, что мы нашли в коридоре, а ЭАР — на кольце, которое мы нашли уже в библиотеке… Реддл считает, что ЭАР — мужчина, а ГЖГ — женщина.       Женевьева переварила это молча. Потом спросила:       — Что они украли?       — Не знаю.       — Как это — не знаешь?       — Я не всевидящий, Жизель! — Голос Аневрина вдруг сорвался, стал громче, резче. Он вскочил, и снег посыпался с его плеч. — Я вижу эхо, следы, обрывки! — Аневрин ударил кулаком по скамье. Снег посыпался с тиса. — Но я не был там, когда они это брали. Не знаю, что это было. Маленькое, важное — и всё! — Он отвернулся, тяжело дыша, и его плечи дрожали то ли от холода, то ли от напряжения. — Достаточно?       Женевьева медленно вздохнула, чувствуя, как ноют все синяки, которые зелье Малфоев так и не смогло убрать до конца.       — Достаточно, — устало кивнула она. — Садись. Трясёшься как осиновый лист.       Аневрин не сел. Но и не ушёл. Стоял, сжимая кулаки, и смотрел в снег.       — Они опасны, — выдохнул он наконец. — Оба. Мужчина явно привык к насилию. А женщина… она не жертва, запомни. Если встретишь её — не пытайся заговорить. Бей первой.       — Не жертва, — процедила Женевьева. — Чудесно. Просто чудесно.       «Мало мне Гриндевальда с его пророчествами, Винды с её долгами, Реддла с его одержимостью, так теперь ещё и двойник-убийца по коридорам шастает». — Она посмотрела в пасмурное небо. Серая муть, которая только подчёркивала, как всё вокруг замёрзло и выцвело, висела над садом. Женевьева смотрела в это небо и думала, что оно похоже на неё сегодня — никакое, выжатое, без единого просвета.       Она перевела взгляд на Аневрина. Тот так и стоял, не поднимая головы. Казалось, они оба смотрели в одну и ту же пустоту, только он в снег, а она в небо.       Женевьева первая нарушила тишину. Не потому, что набралась сил, а потому, что молчать дальше было невыносимо, и тишина давила на плечи тяжелее любого проклятия.       — Я… — начала она неуверенно. Прокашлялась. — После пробуждения, — теперь её голос звучал ровнее и холоднее, — помимо «подарков» Малфоев, я нашла записку. В ней мне писал некий «Э. Ф.» и подписывался «ради высших благ»…       Она замолчала, ожидая реакции.       Аневрин не шелохнулся. Стоял всё так же, глядя в снег, и даже не подал виду, что слышал.       — Ты не знаешь, кто это?       Тишина.       Женевьева уже подумала, что он не ответит, когда Аневрин медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза были пусты, как выбитые окна в заброшенном доме. Он посмотрел на неё, потом снова перевёл взгляд в снег.       — Этьен Фикельмон.       Голос его был ровным, лишённым всякой интонации, будто он называл не имя, а констатировал погоду за окном.       — Это кто?       Пауза затянулась. Аневрин стоял, чуть покачиваясь, словно ветка, которую вот-вот сломает порыв ветра. Женевьева уже хотела повторить вопрос, но он опередил её.       — Теневой Жнец, — и тяжело вздохнул.       Слова повисли в воздухе, и Женевьева едва заметно нахмурила брови. Это выражение лица для неё было уже привычным, практически каждый день она глядела на всех именно с таким взглядом. Однако на этот раз в глазах помимо оценки и недоверия была глубокая задумчивость. Она словно погрузилась в свои воспоминания, пытаясь понять, слышала она об этом человечке что-то или нет.       И тут её сердце пропустило удар. В голову отчётливо пришло воспоминание о встрече с Виндой Розье, о том, как они ехали в карете по ночной Британии, а Теневая Жница рассказывала Женевьеве про Правящую Пятёрку внутри Совета. И точно: имя Фикельмона там упоминалось. Женевьева была готова поклясться, что он был кем-то из Пятёрки. Однако ничего, кроме этого, она вспомнить не могла. Удивительно, что она вообще имя умудрилась запомнить — с именами у Женевьевы всегда были проблемы.       Она попыталась ухватиться за ускользающую деталь, напрягла память, но перед глазами лишь мелькнули обрывки: карета, мягкий свет магических фонарей, холодный, ровный голос Винды, перечисляющей столпы власти… Фикельмон. Исполнитель. «Теневая кукла». И всё. Остальное растворилось в тумане, оставив после себя лишь смутное, тревожное чувство.       — И чего он хочет? — неожиданно подал голос Аневрин.       Вопрос был настолько внезапным, что Женевьева некоторое время молчала. Она думала, что он настолько устал, что вообще больше разговаривать не будет. Но он спросил. И теперь смотрел на неё в упор, и в его глазах, тусклых и выцветших, как старое зеркало, отражалась всё та же усталость, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — любопытство? Беспокойство? Женевьева не разобрала.       Она повела плечом.       — Понятия не имею.       Аневрин медленно кивнул, словно сам себе. Пара секунд стояла тишина.       — Плохо.       Женевьева не ответила. Что тут скажешь? «Плохо» — это ещё мягко сказано. «Из рук вон» — точнее, но тоже не передаёт всей глубины дерьма, в котором она оказалась по уши.       Она посмотрела на свои руки. Пальцы, бледные, с посиневшими ногтями, лежали на коленях неподвижно, как чужие. Где-то в глубине сознания, там, где обычно клубилась ядовитая тишина, Серена молчала. Это молчание было тяжёлым, почти осязаемым, и Женевьева вдруг поняла, что скучает по её язвительным комментариям. Как странно: привыкаешь даже к голосу в собственной голове, а когда он замолкает — становится ещё более одиноко.       — Пойдём, — позвал Аневрин едва слышно. — Здесь не согреешься. Да и незачем больше.       Он двинулся первым, медленно, шаркающей походкой, не оглядываясь. Женевьева поднялась следом, чувствуя, как ноют все мышцы, как тянет спину, как холод, наконец, добирается до самого сердца. Она сделала шаг, другой, и поняла, что идти легче, чем сидеть. Движение хотя бы немного разгоняло кровь.       Они брели по заснеженной тропинке, оставляя за собой цепочку следов — две параллельные линии, уходящие вглубь лабиринта. Тисовые стены, высокие и непроницаемые, тянулись по обе стороны, и Женевьеве вдруг показалось, что они никогда не выберутся, что будут брести по этому замкнутому кругу вечно, как заколдованные. Но вот впереди показался просвет. Стены расступились, открывая вид на поместье — массивное, каменное, с высокими окнами, в которых уже зажглись первые, утренние огни. Дымок из труб вился в неподвижном воздухе, и этот дымок, тонкий и серый, был единственным признаком жизни во всём этом замёрзшем царстве.       Они вышли из лабиринта и остановились у калитки. Аневрин замер, глядя на серое небо, потом перевёл взгляд на Женевьеву. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, и в этом спокойствии чувствовалась такая глубокая, привычная усталость, что у неё на мгновение перехватило дыхание.       — Что ж, — он сунул руки в карманы, уставившись на фасад поместья поодаль, — в какой-то степени неплохо, что заинтересовался именно он, а не, скажем, Робеспьеры.       Женевьева вздрогнула, услышав свою фамилию. Она звучала в его устах странно, чужеродно, будто он произносил название запретного заклинания. Она заставила себя усмехнуться, хоть криво, через силу, чтобы скрыть внезапную дрожь.       — Они настолько плохи? — спросила она, и в её голосе, несмотря на усталость, прозвучала едва заметная, почти шутливая нотка. Женевьева и сама не поняла, зачем. Привычка разряжать? Или просто нервы?       Аневрин посмотрел на неё. В его взгляде было усталое осуждение, которое было страшнее любых слов. Кажется, он не оценил шутливого тона.       — Плохи настолько, насколько могут быть плохи тёмные маги, для которых не свято вообще ничего, — Он мазнул взглядом по пролетавшей мимо вороне. — Ни чужая жизнь, ни своя. Ни обещания, ни клятвы. Ничто.       Женевьева вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом. Чертов девиз семьи, который она всегда трактовала как желание пафосно выделиться в этом времени уже в который раз упоминается не с усмешкой, а так, словно это была истина в последней инстанции.       — Ничто, — повторила она эхом.       Аневрин кивнул, медленно, тяжело, и его лицо, освещённое тусклым утренним светом, вдруг показалось ей древним, как эти тисовые стены, как сам лабиринт, в котором они только что брели.       — Пойдём, — он шагнул к дому, не оглядываясь.       Женевьева пошла следом, размышляя. Какого же черта от неё так много скрывали? Какого чёрта ни в Хогвартсе, ни дома, нигде она про свою семью такого не узнавала? Это же странно! Разве такое возможно? Словно всем взяли и стёрли память! Но разве можно стереть память такому большому количеству человек? Считай: всей планете. Такого не бывает.       Снег скрипел под ногами, ветер стих совсем, и в наступившей тишине слышно было только их дыхание — ровное, тяжёлое, усталое. И где-то далеко, за спиной, в самом сердце лабиринта, всё так же тихо, на одной ноте, пел замёрзший фонтан. Этот звук был похож на плач, но без слёз, на жалобу, но без слов. Он поднимался и падал, подчиняясь порывам невидимого ветра, и в его монотонной, заунывной мелодии было что-то бесконечно печальное, безнадёжное, как этот серый день.       В коридорах поместья, по сравнению с морозом и свежестью улицы, было душновато и слишком тепло, несмотря на то, с каким облегчением Женевьева ощутила волну мурашек от обволакивающего ее, словно пушистое одеяло, тепла. Каблучки глухо постукивали по мраморному кафелю ровно до того момента, пока они не вышли в соседнее помещение, где полы устилали мягкие ковры. Поступь стала почти неслышимой.       Они уже почти дошли до лестницы, ведущей в гостевое крыло, где их обоих, вероятно, расположили, как из-за угла второго этажа к ступеням вышла знакомая фигура. Фиакр Эйвери был одет как с иголочки в тёмно-коричневый костюм, его светлые волосы были аккуратно уложены и единственным, что указывало на вчерашнее путешествие с одного бокала до другого указывали только зеленоватая бледность, едва заметная, и синяки под глазами, которые отличались от тех, что бывали у аристократов в их обычном состоянии — эти выглядели болезненными.       Завидев друга, Аневрин незаметно приподнял бровь и замедлил шаг, в конце концов остановившись у самой лестницы.       — Аневрин, — Фиакр скоро спустился по лестнице, поравнявшись с ними. Он коротко поклонился Женевьеве и невесомо поцеловал воздух над тыльной частью её ладони. — Мисс Робер. Рад вас видеть.       — Мистер Эйвери, — Женевьева изобразила короткий книксен.       Аневрин медленно моргнул, не сводя усталого взгляда с друга. Фиакр выдержал паузу, удостоверяясь, что помимо них больше никого нет, и шагнул к другу.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — и склонился над его ухом, что-то быстро зашептав.       Женевьева слышала только шипение и не могла разобрать ни слова. Она следила за лицом Аневрина, которое сначала было таким же усталым, почти незаинтересованным. Потом его брови свелись, образовывая морщинку между ними, он поджал губы, а взгляд приобрел осознанность. В конце концов глаза его распахнулись широко-широко, а зрачки сузились. Кожа побледнела, плечи напряглись.       — Жизель, извини, — не глядя на неё, бросил он и рванул обратно, туда, откуда они только что пришли.       Женевьева успела только изумленно обернуться и смотреть вслед закрывающейся двери. Фиакр шагнул вслед за Аневрином, но резко остановился, почувствовав крепкую хватку Женевьевы. Он повернулся к. девушке и моргнул. Она смотрела на него с явным желанием вытянуть из него всё, что он знает.       — Что происходит? — она отпустила его руку.       Фиакр вздохнул.       — Мисс Робер, — Голос был сух. — Прошу простить меня за столь краткое приветствие и за то, что оставляю вас одну. Обстоятельства требуют моего немедленного присутствия в другом месте.       Он сделал шаг, явно собираясь последовать за Аневрином, но Женевьева шагнула вперёд, решительно преграждая ему путь.       — Мистер Эйвери, — отчеканила она. — Я не слепая и не глухая. Аневрин только что… — Она запнулась, поняв, что говорит лишнее. — Короче. Что случилось? В конце концов, мы с ним… — она запнулась, подбирая слово, — …сообщники. Или, по крайней мере, временные союзники.       Фиакр замер. Его взгляд скользнул по её лицу, по новому платью, по дорогому пальто, которое явно не было куплено в обычном магазине. Оценил. И, видимо, принял решение.       — Ваше право, мисс Робер, — в его тихом голосе впервые прозвучала нотка усталой откровенности. — Но прошу вас, не требуйте подробностей. Скажу лишь то, что должна знать любая, кто вхож в ближний круг Аневрина.       Он выдержал паузу, оглянулся по сторонам — на заснеженный сад, на тёмные окна поместья, на тисовые стены лабиринта — и, убедившись, что рядом никого нет, продолжил:       — Матушка Аневрина, леди Мирабелла Розье, соизволила прибыть в Малфой-мэнор сегодня утром. Без предупреждения. И, как я понял из того, что успел услышать, она устроила скандал. Прямо в кабинете мистера Малфоя-старшего. На глазах у Абраксаса и, что хуже всего, в присутствии нескольких гостей, которые, видимо, заночевали после вчерашнего бала.       — Скандал? — переспросила она. — Из-за чего?       Фиакр покачал головой.       — Из-за сына, разумеется, — он слегка поджал губы. — Леди Мирабелла всегда считала, что Аневрин… слишком много себе позволяет. Слишком много общается с неподобающими людьми. Слишком часто попадает в истории, которые бросают тень на фамильную честь. А вчерашняя кража, которой мистер Реддл поднял на уши чету Малфоев сегодня утром, — или то, что все считают кражей, — стала последней каплей. Она прибыла, чтобы… образумить его. Прилюдно.       Он замолчал, и в наступившей тишине Женевьева услышала, как где-то далеко, за стенами поместья, хлопнула дверь. Глухо, тяжело, как выстрел.       — Мне нужно идти, — Фиакр сделал шаг в сторону. — Аневрин сейчас не в том состоянии, чтобы оставаться одному. И, если честно, леди Мирабелла… она не остановится на полпути. Боюсь, ему понадобится свидетель, или, по крайней мере, тот, кто сможет увести его, пока всё не зашло слишком далеко.       Он кивнул Женевьеве коротко, почти небрежно, как кивают знакомым, с которыми, возможно, больше никогда не увидятся.       — Прошу простить меня за столь поспешный уход, мисс Робер. Надеюсь, мы ещё сможем побеседовать в более спокойной обстановке. А пока… берегите себя. И, если увидите Аневрина позже, не спрашивайте его ни о чём.       И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь.       Сбежал. Сбежал вслед за лучшим другом, оставив хрупкую девушку в этом логове напыщенных павлинов! Вот джентльмены пошли!       Если бы здесь можно было что-то (или кого-то) пнуть, то Женевьева это точно бы сделала. Но за неимением этого, она только смотрела на опустевшее пространство перед ней и вдыхала ароматы воска, которыми полировали перила лестницы. И сдерживала порыв сорваться вслед за этими шестикурсничками.       И что будет, если она всё-таки пойдет? Каков в этом смысл? Глазеть на ссоры между семейством Розье Женевьеве не сильно хотелось, тем более когда она не может красным нецензурным словцом обставить свои аргументы. В сороковых это не катит. Хотя и в её времени это не шибко прокатывало, однако иногда, всё же, помогало. Как же просто было в девяностые…       Она фыркнула себе под нос и метнула взгляд на лестницу. Что же ей делать? Пойти к Элизабет?       Ноги понесли её по лестнице медленным шагом. Если она чуть ускорится, то отбитые мышцы напомнят о себе, и это её раздражало. Каждый раз, когда она как-то не так двигала рукой, ногой, телом в целом, она была готова проклясть Реддла самыми отвратительными заклятьями. А лучше сначала долгое время пытать и оставить умирать в муках, предварительно прямо у него на глазах уничтожив его уже существующие крестражи. Эта мысль показалась Женевьеве настолько заманчивой, что она даже улыбнулась.       Женевьева поднялась на второй этаж, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить ни Элизабет, ни, упаси Моргана, кого-нибудь из Малфоев. Коридор тянулся бесконечной чередой высоких дверей из тёмного дуба, с бронзовыми ручками в виде львиных голов, и она почти дошла до своей комнаты, когда услышала за спиной знакомый, до омерзения спокойный голос:       — Вы рано встали, мисс Робер. Я полагал, после вчерашнего вы предпочтёте отлёживаться до обеда.       Женевьева замерла, медленно развернулась и уставилась на Тома Реддла, который стоял, прислонившись плечом к косяку одного из окон в дальнем конце коридора. Свет падал на его лицо, делая его почти нереальным. Синяк на виске исчез — замаскирован, не иначе, — и только лёгкая припухлость под левым глазом напоминала о вчерашнем. Безупречный тёмно-серый костюм, белоснежная рубашка, идеальный пробор в тёмных волосах. Вылитый рекламный проспект аристократического совершенства, и от этого зрелища Женевьеву замутило ещё сильнее.       — А вы, как я погляжу, решили устроить засаду, — она скрестила руки на груди. — Следить за гостьями в коридорах — это новый уровень вашего обаяния, Реддл? Или вы просто не знаете, куда себя деть, когда никто не хочет слушать ваши лекции о величии?       Он не сдвинулся с места, но его глаза, тёмные и тяжёлые, скользнули по ней от новых туфель до зелёного платья, от платья до пальто, от пальто до растрёпанных волос, которые она так и не привела в порядок до конца. В этом взгляде не было ничего откровенного, но Женевьева почувствовала себя раздетой. И это бесило.       — О нет, мисс Робер. — он чуть склонил голову. — Я просто вышел подышать воздухом и случайно заметил вас. Одну. Без провожатого. — Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Ваш друг Розье, кажется, предпочёл более срочные дела? Или вы поссорились? Как жаль. Я думал, вы так трогательно заботитесь друг о друге.       — А вам-то что? — Женевьева шагнула вперёд, сокращая расстояние. — Следите за мной, Реддл? Боитесь, что я что-то украду? Или, может, надеетесь, что я снова выпью и начну читать стихи? Очень на вас похоже — ждать, пока кто-то другой сделает ошибку, чтобы потом наслаждаться зрелищем.       Реддл отлепился от косяка и сделал шаг ей навстречу. Теперь их разделяли каких-то три метра, и в полумраке коридора его глаза казались чёрными провалами, в которых тонул свет.       — Я не слежу за вами, — сказал он тихо, и в его голосе вдруг пропала насмешка, сменившись чем-то более опасным. — Я просто констатирую факты. Вы вчера устроили спектакль, привлекли внимание половины гостей, а сегодня бродите по поместью, как потерянная душа, не зная, куда себя деть. Ваша подруга отлёживается с похмелья, ваш новый «сообщник» сбежал к мамочке, а вы… вы стоите здесь и пытаетесь казаться независимой, хотя на самом деле понятия не имеете, что делать дальше.       Женевьева почувствовала, как желваки заходили на скулах: она не могла это контролировать. Он попал в точку — в самую болезненную, самую уязвимую точку, куда никто не должен был заглядывать. И от этого захотелось не плакать, не кричать, а ударить. Сильно. Желательно ножом.       — А вы, значит, знаете. — Она шагнула вперёд. — Что мне делать, куда идти, с кем спать.       Том чуть приподнял бровь.       — С кем спать — это ваша личная инициатива, мисс Робер.       — Вы просто ходячая энциклопедия, Реддл. Только почему-то все ваши правильные решения делают счастливее только вас.       — Счастье, — произнёс он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, — это категория для тех, кто не может позволить себе…       Он снова заговорил про эффективность, слабость и то, что ей нужны союзники, а не враги. Но Женевьева уже не слушала и закатила глаза. Кажется, он еще сказал что-то про то, что ей нужно полагаться на информацию, а не на эмоции. И то, что ей нужен кто-то, кто объяснит правила игры, пока она не наломает дров.       — И вы, конечно, этот кто-то? — Женевьева истерично рассмеялась. — Спасибо, Реддл, я как-нибудь сама разберусь. Уж лучше я наломаю дров, чем буду слушать ваши нравоучения. И вообще, кто вам сказал, что я ищу союзников? Может, я прекрасно справляюсь одна.       — Вы не умеете быть одна. — Он сделал паузу. — И это делает вас уязвимой.       Это было уже слишком. Женевьева почувствовала, как кровь приливает к щекам, как внутри закипает что-то горячее, неконтролируемое.       — Знаете, Реддл, — она шагнула к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, — в вас говорит не гений, а обычная мужская спесь. Вы думаете, что женщины созданы для того, чтобы быть украшением, да? Чтобы мило улыбаться, кивать на каждое ваше слово и благодарить за то, что вы снизошли до разговора с ними? Вы ошибаетесь. Я не из тех, кто будет сидеть и ждать, пока какой-нибудь… какой-нибудь выскочка с манией величия укажет мне, что делать. Или будет обвинять меня в том, чего я не делала, параллельно с этим решив меня придушить!       Она перевела дыхание, чувствуя, как каждое слово вырывается из груди вместе с остатками вчерашнего страха и унижения.       — И да, у меня есть друзья. И я не использую их, как вы, как… как расходный материал. Я их ценю. Я за них готова… — Она запнулась, поняв, что говорит лишнее, но остановиться уже не могла. — В общем, не вам, Реддл, учить меня, как жить. Вы — последний человек в этом мире, у которого я стану спрашивать совета.       Реддл молчал. Смотрел на неё долго, внимательно, как будто видел впервые. В его глазах, тёмных и непроницаемых, мелькнуло что-то, что Женевьева не смогла распознать. Удивление? Интерес? Или просто привычный расчёт, прикидывание, как лучше использовать эту вспышку эмоций?       — Вы закончили? — спросил он наконец, и его голос был по-прежнему ровен, но в нём появилась странная, почти усталая нотка. — Или у вас есть ещё что сказать? Можете не стесняться. Я, в отличие от вас, умею слушать.       — Я… — начала Женевьева, но договорить не успела.       Из-за угла выплыла женщина.       Высокая, стройная, с осанкой, которая могла принадлежать только королеве или женщине, воспитанной в лучших традициях старой аристократии, где сутулость приравнивалась к смертному греху, а прямой взгляд — к дерзости, если только ты не была хозяйкой дома. Её платье было из тяжёлого тёмно-синего шёлка, с высоким воротником и длинными рукавами, без единого намёка на вчерашнюю лёгкость и блеск. Строгое, почти аскетичное, но в этой строгости чувствовалась такая порода, что Женевьева невольно сравнила себя с ней — растрёпанную, в чужом платье, с остатками вчерашнего кошмара в глазах — и мысленно проиграла по всем статьям.       Седые волосы женщины были уложены в безупречную высокую причёску, без единой выбившейся пряди. Ни одного лишнего движения. Она шла, не глядя по сторонам, и казалось, что сам воздух расступается перед ней, чтобы не мешать. На бледном, почти фарфоровом лице застыло выражение лёгкой, едва уловимой усталости, но глаза смотрели с ледяной вежливостью и вниманием, от которого хотелось немедленно проверить, все ли пуговицы застёгнуты и нет ли пятна на воротнике.       Женевьева не узнала её.       Вчерашний вечер, с его шампанским, стихами и безумными танцами, стёр из памяти многие лица, особенно те, что не пытались привлечь к себе внимание. А эта женщина, как поняла Женевьева сейчас, никогда бы не стала привлекать внимание.       Остановившись в трёх шагах от них, женщина перевела взгляд с Женевьевы на Тома. И обратно. Ни тени удивления, ни вопроса, ни даже намёка на то, что она застала двоих молодых людей в коридоре в тот час, когда приличные дамы ещё отлёживаются после бала.       — Мистер Реддл, — произнесла она, и её голос, низкий, ровный, без единой эмоциональной ноты, прозвучал как выстрел в тишине коридора. — Я надеялась, что вы уже в столовой. Завтрак подают через десять минут, а вы, кажется, решили устроить экскурсию по моим коридорам.       Том, стоявший до этого в полурасслабленной, почти ленивой позе, мгновенно изменился. Выпрямился, склонил голову в коротком, но безупречном полупоклоне, и его лицо, ещё секунду назад такое насмешливое и холодное, стало образцом почтительной вежливости.       — Леди Малфой, — его голос был мягким, вкрадчивым, без тени той язвительности, что он только что адресовал Женевьеве. — Прошу простить меня за беспокойство. Я как раз направлялся в столовую, но встретил мисс Робер, которая, кажется, заблудилась. Я предложил проводить её.       «Заблудилась? Проводить?» — Женевьева открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на его взгляд, такой острый, что слова застряли в горле.       Леди Малфой — Офелия, как вдруг всплыло в памяти, обрывком вчерашнего разговора, который Женевьева даже не помнила, но тело, кажется, запомнило всё — медленно перевела взгляд на Женевьеву. Изучила её лицо, новое платье, пальто, которое, к счастью, успело высохнуть и не выглядело помятым, и остановилась на глазах — усталых, красноватых, с едва заметными остатками вчерашней туши под нижними ресницами. Но даже это, казалось, не скрылось от её взгляда.       — Мисс Робер, — взгляд мазнул по её лицу так, словно она была незваным гостем. — Я вас помню. Вчера вы были… оживлены.       Женевьева сглотнула. От этого «оживлены» повеяло таким ледяным неодобрением, что она почувствовала себя нашкодившей школьницей перед директрисой. Но гриффиндорская гордость, даже пьяная и уставшая, не позволила опустить глаза.       — Леди Малфой, — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Благодарю за гостеприимство. Ваш дом… великолепен.       Офелия Малфой чуть наклонила голову — этот жест можно было принять и за благодарность, и за снисходительное любопытство.       — Рада, что вы оценили, — ответила она. — Надеюсь, ваша комната была удобна. Абраксас распорядился, чтобы вам предоставили лучшие гостевые покои. Он, кажется, нашёл вашу компанию… занимательной.       Женевьева не знала, что ответить на это. «Занимательной» — это, наверное, эвфемизм для «скандальной» или, что хуже, «жалкой». Она лишь кивнула, стараясь, чтобы её лицо не выдало ни облегчения, ни страха.       — Мисс Робер как раз составит нам компанию за завтраком, — вдруг сказал Том. Да так легко, будто речь шла о погоде или о том, что сегодня подают на первое. Женевьева резко повернула голову, чтобы посмотреть на него, но он даже не взглянул в её сторону. Его взгляд был устремлён на леди Малфой, и в его улыбке, тонкой, почтительной, не было ни тени той насмешки, что только что заставляла её стискивать зубы. — Я надеюсь, вы не против, леди Малфой? Думаю, мисс Робер будет интересно узнать о… местных традициях.       — Мистер Реддл, — Офелия Малфой чуть приподняла бровь, и в этом жесте было столько вековой аристократической снисходительности, что Женевьева невольно залюбовалась, — вы, как всегда, любезны. Я не против. Мисс Робер, — она перевела взгляд на Женевьеву. Её тёмные глаза, казалось, видели насквозь, — завтрак — это, пожалуй, единственное время, когда мы, Малфои, позволяем себе расслабиться. Прошу, не стесняйтесь.       Женевьева не была приглашена. Ей не присылали записки, не звали эльфа, не шептали на ухо. Но отказываться сейчас, после того как Том уже поставил её перед фактом, а леди Малфой — перед выбором, было бы верхом не только невоспитанности, но и глупости. Она сунула руки глубже в карманы пальто, чтобы никто не заметил, как они дрожат.       — С удовольствием, леди Малфой. Благодарю за приглашение.       Офелия Малфой не стала дожидаться, пока она передумает. Она развернулась с той же плавной, неторопливой грацией, с какой появилась, и зашагала вперёд, к лестнице, ведущей на первый этаж. Её шаги были почти неслышны, но Женевьева слышала шелест шёлка.       Том сделал шаг, чтобы идти следом, но Женевьева дёрнула его за рукав так сильно, что он едва не споткнулся.       — Ты что творишь, Реддл? — голос её сорвался на шёпот, но от этого стал только злее. — Я не давала согласия! И вообще, эта леди меня, кажется, на дух не переносит!       Том, не сбавляя шага, скосил на неё взгляд. В его глазах плясали холодные, злые черти.       — У вас есть выбор, мисс Робер? — спросил он тихо, почти ласково. У Женевьевы перехватило дыхание. От возмущения, конечно же. — Вы можете отказаться. И тогда леди Малфой навсегда запомнит вас как девушку, которая не умеет принимать приглашения с достоинством. Или вы можете пойти, съесть свой завтрак, улыбнуться пару раз и убраться отсюда, не испортив окончательно репутацию ни себе, ни своей подруге. Выбор, как всегда, за вами.       Он ускорил шаг, догоняя Офелию, и Женевьеве ничего не оставалось, как идти следом, чувствуя, как её новые туфли, идеально сидящие, но всё ещё непривычные, натирают пятки.       Они шли по коридору — леди Малфой впереди, Том чуть левее и сзади, Женевьева — за ними, стараясь держать спину прямо и не спотыкаться о собственные мысли. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Только шелест шёлка и редкие, почти неслышные шаги Тома нарушали это безмолвие.       — И вообще, вы не имеете права распоряжаться мной, мистер Реддл. Я вам не собственность и не… не…       — Не кто? — Том даже бровью не повёл. — Не подопытный кролик? Не марионетка? Вы слишком драматичны, мисс Робер. Я всего лишь хочу, чтобы вы позавтракали. Это, знаете ли, не преступление.       — Не преступление, — передразнила она, — когда спрашивают. А когда вот так, за шиворот и в столовую, это уже похищение!       — Я не держу вас за шиворот. Вы идёте сами. И, замечу, довольно бодро для человека, который вчера едва не выпал из окна.       — Это было не окно, а подоконник! И я не выпадала, я… дышала свежим воздухом!       — Убедительно. Леди Малфой, кстати, прекрасно слышит каждое ваше слово. Её слух, говорят, острее, чем у летучей мыши в пещере. Но она, будучи воспитанной леди, делает вид, что ничего не слышит. Вам стоит взять с неё пример.       Женевьева прикусила внутреннюю сторону щеки и промолчала. Но в её голове, пока они спускались по широкой мраморной лестнице, проносились такие проклятия, что у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. В какой-то степени хорошо, что у Реддла почему-то не получается проникнуть к ней в разум. Есть польза от этой странности.       — Вам, как воспитанному юноше, — Женевьева метнула колкий взгляд на Тома, — стоило бы понимать, что хрупкую слабую девушку могут обидеть такие слова.       — А вы обижены?       — Непременно.       — Не удивлен. Жаль, что на девушку вы не похожи.       Женевьева чуть не споткнулась. То есть даже не «на хрупкую слабую девушку», а на «девушку»?!       — Вероятно, вы слепец. — Она едва сдерживала нецензурный поток оскорблений, которые так и норовили соскочить с её губ.       — Отнюдь, — он откликнулся так просто, что у Женевьевы дёрнулся глаз. — Я вижу больше, чем вы думаете.       — Значит, вы видите и то, что вы — гадкий и мерзкий человек, портящий микроклимат, находящийся вокруг вас.       Том, кажется, на секунду замер. Но лишь на секунду.       — Микроклимат, — повторил он лениво, почти задумчиво. Использование этого слова Женевьевой казалось ему забавным. — Вы, мисс Робер, явно питаете слабость к метеорологическим метафорам. Сначала «свежий воздух», теперь «микроклимат». Не переключитесь ли на что-то более… стабильное? Например, геологию. Я, знаете ли, предпочитаю фундамент, а не сквозняки.       — О, вам бы подошла вулканология, — Женевьева глядела перед собой и не сбавляла шага. — Извержения, лава, пепел, уничтожение всего на своём пути. В самый раз для человека, который считает комплиментом заметить, что его собеседница «не похожа на девушку».       — Я не говорил, что это комплимент.       — А я и не приняла за комплимент. Просто это очередное подтверждение того, что ваше представление о женщинах застряло где-то в восемнадцатом веке. Или раньше. Возможно, в пещерные времена, когда главным достоинством дамы считалось умение раздвигать ноги и не задавать лишних вопросов.       Том беззвучно усмехнулся, но Женевьева краем глаза заметила, как дрогнул уголок его губ.       — Вы удивительно осведомлены о пещерных временах. Личный опыт?       — Личное наблюдение, — она покосилась на юношу. — За некоторыми особями эволюция, кажется, прошла мимо.       Леди Малфой, шедшая впереди, чуть замедлила шаг, однако настолько незначительно, что это могло быть простой случайностью. Но Женевьева вдруг отчётливо поняла: она слышит. И, кажется, не просто слышит, а… слушает. С интересом.       — Какая вы невежественная, — заметил Реддл.       — Невежественная? — тихо возмутилась Женевьева.       — Невежественная и злобная.       — Кажется, вы переоцениваете свое всевидение… и всеслышание.       — Вы так любезны.       — Я правдива. И в отличие от некоторых, я не плету интриг в коридорах и не притворяюсь тем, кем не являюсь.       — И кем же я не являюсь?       — Благодетелем. Рыцарем в сияющих доспехах. Человеком, которому не плевать на то, что обо мне подумают.       — А вам, значит, не плевать? Вы так старательно демонстрируете независимость, что это начинает походить на отчаянную попытку доказать что-то себе самой.       Женевьева уже было открыла рот, чтобы ответить, но они остановились перед высокими дверьми из светлого дерева, украшенными резными панелями и бронзовыми ручками в виде грифонов. Том распахнул дверь и, пропуская леди Малфой, слегка склонил голову в почтительном полупоклоне. Офелия вошла, не оглядываясь, и Женевьева сделала шаг следом, но замерла на пороге.       Том повернулся к ней. Его лицо было безупречно: ни тени насмешки, ни тени той холодной ярости, что кипела в коридоре, в нём не отразилось.       — После вас, мисс Робер, — произнёс он тихо, с той самой ледяной вежливостью, за которой, как за ширмой, скрывалось всё — и презрение, и насмешка, и яд.       Женевьева выдержала его взгляд, вдохнула поглубже, расправила плечи и шагнула в столовую, чувствуя на своей спине его пристальный, холодный взгляд.       Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. В столовой уже были люди: Женевьева увидела Брендиса, Нотта, Мальсибера, Вальбургу, Сигнуса Блэка, нескольких женщин с проседью и Элизабет. Тут же из другого входа показались мужчины, среди которых были Абраксас, его отец и еще трое — их Робеспьер не помнила. Они, громко переговариваясь, вошли чуть раньше, чем Женевьева и Том.       Маленькая столовая Малфой-мэнор оказалась не такой уж и маленькой. Просторный зал с высоким лепным потолком, стены обиты тёмно-зелёным шёлком с серебряной нитью, огромный стол из полированного чёрного дерева, за которым могли бы свободно разместиться человек двадцать. На нём — белоснежная скатерть, тяжёлые серебряные подсвечники с оплывшими свечами, хрустальные вазы с живыми белыми розами, от которых пахло так, будто их только что срезали в оранжерее.       Женевьева замешкалась на пороге ровно на секунду, и этого хватило, чтобы все взгляды — одни любопытные, другие равнодушные, третьи откровенно оценивающие — обратились на неё. Она почувствовала, как к щекам приливает кровь, но заставила себя не опускать голову.       Офелия с гордо поднятой головой села за стол (стул ей отодвинул неожиданно появившийся домовик), а Реддл вдруг неожиданно шепнул:       — Пальто.       Она непонимающе покосилась на Реддла.       — Снимите пальто, мисс Робер.       Его дыхание опалило ухо, и по шее побежали мурашки, и Женевьева невольно повела плечом. Внутри всё всколыхнулось: желание послать его куда подальше боролось с упрямым желанием доказать, что она не из тех, кем можно командовать.       Она медленно, почти демонстративно, расстегнула верхнюю пуговицу пальто, затем следующую, не торопясь, словно участвовала в светском ритуале, а не подчинялась приказу. Том стоял сзади, она чувствовала его неподвижность, его выжидающее терпение. И это бесило ещё больше.       Женевьева сняла пальто, встряхнула его и, не глядя, сунула прямо ему в руки. Ткань тяжело легла на его предплечья, и она услышала, как он едва заметно выдохнул — то ли усмехнулся, то ли просто констатировал факт.       — Благодарю, мистер Реддл, — произнесла она сладким, приторным голосом, которого в себе раньше не замечала, и, не оборачиваясь, шагнула в сторону стола.       — Ах, мисс Робер! — это был мистер Малфой-старший, которого Женевьева мельком видела вчера и сразу же забыла. Высокий, седовласый, с идеальной осанкой и цепким взглядом, он смотрел на неё с живым, почти отеческим интересом. — Рад видеть вас в добром здравии.       Прямо в это время за спиной Женевьевы к Тому метнулся домовик, который споткнулся о ковёр, но удержался на ногах. Реддл небрежно сбросил ему женское пальто и шагнул вслед за Женевьевой.       Женевьева склонила голову в лёгком полупоклоне.       — Благодарю вас, мистер Малфой, — Женевьева склонила голову в лёгком полупоклоне. — Ваше гостеприимство выше всяких похвал.       Мистер Малфой-старший — Сепульверий, как вдруг всплыло в памяти из вчерашних обрывков, — одобрительно кивнул, его цепкие серые глаза скользнули по новому платью, по идеально сидящему пальто, которое уже унесли эльфы, и задержались на лице Женевьевы с явным интересом.       — Прошу, мисс Робер, занимайте место, — он широким жестом обвёл стол. — Надеюсь, вы не держите зла на наше скромное гостеприимство. Вчерашний вечер, признаться, вышел несколько… бурным.       — Скромное? — тихо фыркнул Брендис, но тут же заткнулся под взглядом Офелии.       Женевьева сделала шаг к столу, раздумывая, куда бы сесть: подальше от всех, ближе к Элизабет, которая сидела с каменным лицом и зелёным чаем в руке, или, может, вообще сбежать, пока не поздно. Но не успела она принять решение, как услышала за спиной лёгкий шорох.       Том Реддл, бесшумный, как тень, обошёл её и, прежде чем она успела возразить, отодвинул стул. Прямо рядом с Элизабет. Жест был безупречным: одна рука на спинке, другая чуть придерживает край скатерти, чтобы та не сбилась, лёгкий наклон головы, тень вежливой улыбки на губах.       — Прошу, мисс Робер.       Женевьева на секунду окаменела. Послать его куда подальше захотелось ещё сильнее, но она сдержалась. Она медленно, очень медленно, опустилась на предложенное место, стараясь не касаться его пальцев, которые так и замерли на спинке стула.       — Благодарю, мистер Реддл, — произнесла она с той же приторной сладостью, что и минуту назад.       В его взгляде, тёмном и непроницаемом, мелькнуло злорадство.       — Всегда к вашим услугам, — он отошёл, заняв место напротив.       — Смотрите-ка, — раздался томный, ядовитый голос Вальбурги Блэк, сидевшей через два стула от Женевьевы. В её тёмных глазах плясали черти. — Мистер Реддл, вы сегодня прямо образец галантности. Не иначе, как решили подработать камердинером у Малфоев?       Том, не смутившись, позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку.       — Леди Блэк, я всего лишь проявляю уважение к даме, которая вчера украсила вечер своим… нестандартным подходом к развлечениям. — Он перевёл взгляд на Женевьеву. — Мисс Робер заслуживает самого лучшего обращения. Особенно после того, как она так бережно обходится с чужими ценностями. Не правда ли?       Вальбурга рассмеялась.       — О, бесспорно. Мисс Робер, — она повернулась к Женевьеве, и в её взгляде смешались любопытство и насмешка, — вы, кажется, нашли себе самого преданного рыцаря. Прямо из той сказки, где дракон в итоге съедает принцессу, потому что та отказалась делить с ним сокровища.       — Леди Блэк, — Женевьева наклонила голову, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти игриво, — я, знаете ли, предпочитаю сказки, где принцесса сама отрубает голову дракону. И забирает сокровища. А рыцари… — она бросила быстрый взгляд на Тома, который как раз разворачивал салфетку с безупречной, почти ритуальной грацией, — рыцари пусть ищут других принцесс и то, что потеряли прошлой ночью. Мне своих проблем хватает.       — О, я вижу, — протянула Вальбурга, и её глаза блеснули. — Вы, мисс Робер, явно не из тех, кто ждёт спасения. Это… освежает.       Том, не поднимая головы, произнёс:       — Мисс Робер, кажется, считает, что независимость измеряется количеством отрубленных голов. Весьма… средневековый подход.       — А вы, мистер Реддл, — Женевьева взяла со стола хрустальный бокал с водой и сделала небольшой глоток, чувствуя, как холодная влага обжигает пересохшее горло, — считаете, что галантность измеряется количеством отодвинутых стульев. Весьма… поверхностный подход.       На мгновение их взгляды встретились. В его глазах, тёмных и глубоких, мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое. Вызов? Азарт? Раздражение? Женевьева предположила, что всё вместе, приправленное ещё и неудовольствием.       — Прошу прощения, — раздался голос мистера Малфоя-старшего, который с интересом наблюдал за этой перепалкой, склонив голову к плечу. — Мисс Робер, позвольте представить вам наших сегодняшних гостей. Вы уже знакомы с большинством, но, кажется, не со всеми.       Он указал на мужчину лет пятидесяти, сидевшего справа от него. Тот был одет в строгий тёмно-синий костюм, без единого намёка на вчерашнюю праздничность, и выглядел так, будто только что вышел из рабочего кабинета, а не из гостевой спальни. Короткие рыжеватые волосы с обильной проседью, аккуратно зачёсанные назад, открывали высокий лоб и цепкие серые глаза, которые сейчас с любопытством разглядывали Женевьеву.       — Мистер Уэйн Фоули, — представил его Сепульверий. — Мой давний друг и коллега по Визенгамоту. К сожалению, он не смог присутствовать на вчерашнем вечере — дела, знаете ли, неотложные. Уэйн, это мисс Жизель Робер, подруга мисс Маккиннон. Гостья из Австрии.       Женевьева слегка склонила голову, встречаясь взглядом с мужчиной.       — Мистер Фоули, — произнесла она ровно, стараясь, чтобы голос не выдал ни усталости, ни напряжения. — Рада познакомиться.       — Взаимно, мисс Робер, — ответил Уэйн, и его голос, низкий и спокойный, с лёгкой хрипотцой, прозвучал приятно, почти по-отечески. — Сепульверий много рассказывал о вчерашнем вечере. Говорит, вы произвели фурор.       — Надеюсь, положительный, — Женевьева позволила себе лёгкую, едва уловимую улыбку.       — Более чем, — усмехнулся Сепульверий, и его взгляд скользнул по лицу Тома, замершего напротив с непроницаемым выражением. — Говорят, даже мистер Реддл был впечатлён. А это, знаете ли, дорогого стоит.       Том медленно поднял взгляд на хозяина дома. В его глазах не было ни тени смущения.       — Мисс Робер, — произнёс он тихо, и в его голосе зазвучала та самая бархатистая, почти интимная нота, от которой у Женевьевы по спине побежали мурашки, — обладает редким даром — быть неожиданной. А неожиданность, как известно, — это первое правило успешной стратегии.       — Стратегии? — переспросила Вальбурга, склонив голову набок. — Мистер Реддл, вы сегодня прямо-таки сыплете военными терминами. Не готовитесь ли к чему-то? Может, планируете захватить мир?       — Мир — слишком громкое слово, — Том позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Я всего лишь пытаюсь сделать своё пребывание здесь… полезным.       — Полезным для кого? — Женевьева не удержалась и уколола.       Том перевёл на неё взгляд.       — Для всех, мисс Робер. В том числе и для вас. Не стоит благодарности.       — Я и не собиралась.       Элизабет, сидевшая рядом и до этого молча наблюдавшая за перепалкой с каменным лицом и зелёным чаем в руке, слегка коснулась ногой ноги Женевьевы под столом. Она поняла сразу, что это было предупреждением. Женевьева могла с лёгкостью вспыхнуть.       Мистер Малфой-старший подал знак эльфам, и те мгновенно наполнили тарелки дымящимися яствами. Воздух наполнился ароматом свежеиспечённых круассанов, кофе, трав и ещё чем-то мясным, от чего у Женевьевы, несмотря на утреннюю тошноту, заурчало в животе.       — Прошу, не стесняйтесь, — сказал Сепульверий, беря со стола серебряный колокольчик и легонько позванивая им. — Завтрак — это, пожалуй, единственное время, когда мы, Малфои, позволяем себе расслабиться. Никаких дел, никаких интриг. Только еда и приятная беседа.       — Вы, милый мой, так говорите, словно интриги — это наше единственное развлечение, — заметила Офелия с лёгкой, но отчётливой укоризной. — У нас, знаете ли, есть и другие способы проведения досуга.       — Например? — спросил Брендис, который ковырялся в тарелке с видом человека, который ещё не отошёл от вчерашнего. — Коллекционирование старых палочек? Разведение плакучих ив? Или, может, вышивание крестиком?       — Например, воспитание сына, — Офелия взглянула на Брендиса, заставив того мгновенно скиснуть и уткнуться в тарелку. — Или, скажем, поддержание репутации семьи на должном уровне. Это, знаете ли, требует куда больше усилий, чем вышивание крестиком.       Мистер Малфой-старший тихо усмехнулся.       — Офелия, дорогая, не запугивай гостей. — Он повернулся к Уэйну. Тот спокойно намазывал масло на тост. — Уэйн, расскажи лучше, как продвигаются дела в Визенгамоте. Я слышал, там намечаются какие-то перемены?       Уэйн отложил нож и откинулся на спинку стула.       — Перемены, Сепульверий, — он был задумчив, — это слишком громкое слово. Скорее, лёгкие корректировки курса. Некоторые наши коллеги считают, что пора ужесточить контроль за торговлей магическими артефактами. Слишком много опасных вещей попадает в неподходящие руки.       — О, это вечная тема, — махнул рукой один из мужчин, сидевших рядом с Уэйном. Высокий, седой, с густыми бровями и красноватым носом, он выглядел как человек, который привык проводить время в охотничьих угодьях, а не в залах заседаний. — Сколько себя помню, столько и говорят об этом. А воз и ныне там.       — Потому что, Арчибальд, — мягко возразил Уэйн, — ты всегда предпочитал разговорам действия. Но в политике, знаешь ли, иногда разговоры важнее.       — Политика, — Арчибальд откусил кусок ветчины. — Одни разговоры, никакой конкретики. Вот в моё время…       — В твоё время, — перебила его женщина с проседью, сидевшая напротив, — драконы были драконами, а не домашними питомцами, а молодёжь знала своё место. Арчибальд, ты становишься предсказуемым.       — А вы, леди Августа, становитесь всё более язвительной, — парировал Арчибальд, но без злобы, скорее привычно.       Леди Августа — высокая, худая, с острыми чертами лица и седыми волосами, уложенными в строгую причёску, — не удостоила его ответом. Вместо этого она перевела взгляд на Женевьеву, и в её глазах, бледно-голубых и цепких, мелькнуло любопытство.       — Мисс Робер, — обратилась она. — Я слышала, вы из Австрии. Как вам Британия? Не слишком ли дождливо?       Женевьева почувствовала, как внутри всё сжалось. Этот вопрос, такой простой на первый взгляд, таил в себе подвох. Леди Августу явно не интересовала погода.       — Британия прекрасна. В ней есть свой шарм. Даже в дожде.       — Осторожный ответ. Достойный дипломата. Вы, случайно, не планируете связать свою жизнь с политикой?       — Нет, — Женевьева покачала головой. — Моя жизнь, боюсь, слишком хаотична для политики.       — Хаос, — насмешливо встрял Том, — это тоже своего рода стратегия. Особенно для тех, кто не любит правила. И когда нужно замести следы и сделать вид, что ты здесь ни при чём.       — Мистер Реддл, — Женевьева повернулась к нему. На её лице застыло выражение лёгкого, почти нежного удивления, — вы, кажется, находите в моём характере что-то родственное? Неужели вы тоже предпочитаете хаос порядку?       Он явно не ожидал, что она перейдёт в наступление так быстро и с таким оружием, с этой показной, почти интимной мягкостью.       — Я, — он слегка прищурился, — предпочитаю порядок, который создаю сам. А хаос… хаос я оставляю тем, кто не умеет создавать порядок.       — И вы, конечно, считаете, что умеете? — Женевьева склонила голову, и её волосы упали на плечо. Жест был небрежным, почти кокетливым.       — Я считаю, что вы не так глупы, чтобы задавать такие наивные вопросы.       — А вы, мистер Реддл, слишком умны, чтобы давать на них прямые ответы, — торжественно парировала она.       На мгновение их взгляды встретились, и в этом коротком, почти неуловимом контакте было столько невысказанного, столько напряжения, что Женевьеве показалось, будто воздух между ними заискрил.       Брендис, который сидел напротив и молча наблюдал за перепалкой, не в силах понять, восхищаться ему происходящим или ужасаться, наконец не выдержал.       — Мерлин, — выдохнул он, откладывая вилку. — Вы двое, кажется, забыли, что мы здесь не на дуэли. Или я чего-то не понимаю? Это теперь такой новый вид флирта? Обмениваться колкостями вместо комплиментов?       — Брендис, — тихо, но предостерегающе протянула Вальбурга, не поднимая глаз от тарелки. — Ты становишься предсказуемым.       — А что я такого сказал? — возмутился тот, но тут же заткнулся под взглядом Офелии.       — Брендис, — леди Малфой звонко проткнула кусок стейка вилкой, — если тебе не нравится наша беседа, ты всегда можешь присоединиться к завтраку в своей комнате. Я уверена, эльфы с радостью принесут тебе туда всё, что пожелаешь.       Брендис побледнел и мгновенно уткнулся в тарелку, делая вид, что целиком и полностью поглощён яичницей. Офелия же одарила Тома и Женевьеву скептичным взглядом. Робеспьер не знала, что происходило в её голове в тот момент, но она точно пыталась сопоставить то, что она слышала в коридоре за своей спиной, и то, что происходило сейчас. Но молчала. Как сказал бы Реддл: как воспитанная леди.       Офелия отвела взгляд, но её тонкие губы остались сжаты в линию, выражающую не то неодобрение, не то усталую покорность судьбе. Она поднесла к губам чашку с чаем и сделала крошечный глоток, всем своим видом показывая, что происходящее за столом её более не касается.       Сепульверий, напротив, казался довольным. Он с аппетитом нарезал ветчину и то и дело бросал одобрительные взгляды то на Женевьеву, то на Тома, будто оценивал удачную партию в шахматы.       — Уэйн, — обратился он к другу, — ты говорил о тех новых ограничениях на торговлю. А как же быть с семейными реликвиями? У многих старых родов есть артефакты, которые сложно классифицировать. Их тоже под контроль?       Уэйн Фоули, который успел наполнить тарелку и теперь с видимым удовольствием поглощал завтрак, отложил вилку.       — В том и сложность, Сепульверий. Некоторые предлагают ввести комиссию по оценке. Но ты же знаешь, сколько займёт бюрократическая волокита. Пока они решат, что можно, а что нельзя, пройдут годы.       — А вы, леди Августа, — Арчибальд повернулся к соседке, — что думаете? Вы всегда были голосом разума в этих вопросах.       Леди Августа чуть приподняла бровь, и в её глазах мелькнула тень усмешки.       — Голосом разума? Вы, Арчибальд, что-то путаете. Я всего лишь считаю, что прежде чем вводить новые законы, стоит навести порядок в старых. А то у нас половина указов прошлого века не работает, зато новые плодятся, как кролики.       Арчибальд хмыкнул в усы, но спорить не стал.       Женевьева сидела, почти не прикасаясь к еде. Она делала вид, что внимательно слушает разговоры старших, но на самом деле её взгляд то и дело скользил к Элизабет. Та, в свою очередь, сидела с идеально прямой спиной и непроницаемым лицом, но Женевьева знала подругу достаточно хорошо, чтобы заметить: пальцы Элизабет, лежащие на коленях, чуть заметно барабанили по скатерти — верный признак нетерпения.       В какой-то момент их взгляды встретились.       Элизабет чуть заметно, одними бровями, указала на дверь. Потом перевела взгляд на часы, висевшие на стене — массивные, старинные, с позолоченным маятником, — и снова посмотрела на Женевьеву. В её глазах читалось: «Пора».       Женевьева медленно, едва заметно кивнула. Она уже прикидывала, как бы половчее отложить салфетку, извиниться и покинуть стол, не привлекая к себе внимания, когда Уэйн Фоули, допив свой кофе, отставил чашку и повернулся к Элизабет.       — Мисс Маккиннон. Как поживает ваш отец? Я слышал, он недавно вернулся из очередной поездки. Что на этот раз? Скандинавия? Или снова Франция?       Элизабет, застигнутая врасплох, на мгновение замерла. Но только на мгновение. Её лицо, ещё секунду назад выражавшее лёгкую усталость и нетерпение, мгновенно преобразилось, став маской светской вежливости.       — Мистер Фоули, — она чуть склонила голову, и её голос, ровный и спокойный, зазвучал с той лёгкой, почти неуловимой ноткой уважения, которая обычно предназначена для старших родственников или давних друзей семьи. — Отец в добром здравии, благодарю за беспокойство. И да, вы правы — он недавно вернулся из Парижа. Дела, знаете ли… Он редко распространяется о деталях, но, судя по его настроению, поездка была успешной.       — Париж, — повторил Уэйн задумчиво. — Прекрасный город. Жаль только, что сейчас туда не так просто попасть, как раньше. Гриндевальд, знаете ли, вносит свои коррективы.       — Отец всегда умел находить общий язык с… разными людьми, — осторожно ответила Элизабет. — Это, как вы знаете, его талант.       — О, бесспорно, — усмехнулся Уэйн. — Каспиан Маккиннон — человек с уникальными способностями. Я всегда восхищался его умением… лавировать.       Он произнёс это «лавировать» с такой лёгкой, едва уловимой иронией, что Женевьева невольно напряглась. Но Элизабет, казалось, не заметила подтекста. Или сделала вид, что не заметила.       — Мы все лавируем, мистер Фоули. Вопрос только в том, насколько успешно.       — Мудро, — кивнул Уэйн. — Очень мудро. Вы, мисс Маккиннон, явно пошли в отца. Та же хладнокровность, та же… дипломатичность.       Он замолчал, откинулся на спинку стула, и его взгляд, серый и цепкий, скользнул по лицам собравшихся, остановился на Женевьеве. И задержался.       — Мисс Робер, — он потянулся за виноградом. — А что вы думаете по этому поводу?       Женевьева, которая уже приготовилась было незаметно отодвинуть стул и исчезнуть, замерла.       — Простите? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.       — О лавировании, — Уэйн с лукавой улыбкой сунул в рот виноградину. — Вы, как я понял, тоже не чужды этому искусству. Австрия, Британия, Хогвартс… Непростой путь для такой юной леди.       Вопрос повис в воздухе. Женевьева почувствовала, как взгляды всех собравшихся обратились на неё — одни любопытные, другие равнодушные, третьи откровенно оценивающие. Вальбурга смотрела с ленивым, кошачьим интересом, Брендис — с любопытством, смешанным с лёгким недоумением, Офелия — с тем же ледяным, почти брезгливым неодобрением. Том смотрел на неё из-под полуопущенных век, и в его глазах, тёмных и непроницаемых, мелькнуло ожидание — как она выкрутится на этот раз?       Женевьева медленно выдохнула, собираясь с мыслями.       — Мистер Фоули, — её голос прозвучал тише, чем она ожидала, но ровно и спокойно. — Я не уверена, что «лавирование» — это то слово, которое я бы выбрала. Скорее… умение слушать. И смотреть. Люди, как правило, сами рассказывают о себе всё, что нужно. Нужно только не мешать им.       Уэйн чуть приподнял бровь.       — Интересный подход. И часто он срабатывает?       — Чаще, чем вы думаете. По крайней мере, меня он пока не подводил.       — А если люди не хотят рассказывать? — леди Августа скептично сморщила нос. — Если они предпочитают молчать?       — Тогда, — Женевьева позволила себе лёгкую, едва уловимую улыбку, — я тоже молчу. Иногда молчание — это лучший способ узнать правду.       — Или самый быстрый способ остаться в неведении, — парировал Уэйн.       — Или самый безопасный, — возразила Женевьева. — Всё зависит от того, какую цену вы готовы заплатить за знание.       На мгновение за столом воцарилась тишина. Элизабет, сидевшая рядом, чуть заметно коснулась ногой ноги Женевьевы — жест, который можно было истолковать и как поддержку, и как предупреждение.       — Мудро, — наконец кивнул Уэйн, и его лицо расплылось в довольной, почти отеческой улыбке. — Очень мудро для ваших лет. Сепульверий, — он повернулся к хозяину дома, — вы не ошиблись, пригласив эту юную леди. Она, бесспорно, украшает ваше общество. Ради высших благ, разумеется.       — Я в этом и не сомневался, — развел руками мистер Малфой-старший, и его взгляд, серый и цепкий, скользнул по лицу Женевьевы с одобрением.       Офелия, напротив, чуть заметно поджала губы. Её неодобрение стало почти осязаемым, а взгляд скользнул по Женевьеве с ледяной, оценивающей отстранённостью, которая, казалось, говорила: «Ты здесь чужая. Не забывай об этом».       Женевьева выдержала этот взгляд, не опуская глаз. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то — колкое, язвительное, что угодно, лишь бы разрядить напряжение, — когда дверь в столовую с грохотом распахнулась.       В проёме стоял Уэйн Фоули.       То есть… ещё один Уэйн Фоули.       Тот же рост. Та же осанка. Те же рыжеватые волосы с обильной проседью, аккуратно зачёсанные назад. Тот же тёмно-синий костюм, даже галстук — серебристый, в тонкую полоску — был таким же. Но что-то было не так. Что-то странное, почти неуловимое, от чего у Женевьевы по спине пробежали мурашки, а сердце пропустило удар.       — Друг мой, Сепульверий! — воскликнул вошедший, и его голос, низкий и звучный, разнёсся по столовой, заглушив все разговоры. — Прости меня, старика! Опаздываю, как и всегда. Надеюсь, что Офелия оставила для меня свободное кресло и не в обиде…       Он говорил с лёгкой, почти театральной напыщенностью, разводя руками в жесте примирения, и улыбался широко, добродушно, по-отечески. Но Женевьева не смотрела на улыбку. Она смотрела на того, кто сидел за столом. На того, кого Сепульверий всего несколько минут назад представил как Уэйна Фоули.       Тот, за столом, не двинулся. Не вздрогнул. Не обернулся. Он со спокойствием удава сидел, держа в руке вилку с наколотым кусочком ветчины, и смотрел на вошедшего. Смотрел так, как смотрят хищники на добычу, которая сама прыгнула в пасть.       В столовой воцарилась тишина. Абсолютная, звенящая, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже эльфы, разносившие блюда, замерли на месте, боясь пошевелиться.       Сепульверий медленно повернул голову к вошедшему, потом к тому, кто сидел рядом с ним. Его лицо, ещё секунду назад такое благодушное, побледнело.       — Уэйн? — он прохрипел. — Но… ты же… ты только что…       — Я только что? — переспросил тот, кто сидел за столом, и его голос… о, его голос изменился. Пропала та отеческая, чуть усталая нотка, исчезла лёгкая хрипотца, которая делала его таким… обычным. Теперь это был голос человека, привыкшего к власти: холодный, ровный и смертельно опасный. — Я только что наслаждался завтраком в компании очаровательной мисс Робер. А вы, — он перевёл взгляд на вошедшего, и в его глазах, серых и цепких, мелькнуло презрение, — вы, судя по всему, опоздали. Как всегда.       Он отложил медленно, с аккуратностью положил вилку. И это движение, такое спокойное, почти ленивое, вдруг показалось Женевьеве самым угрожающим из всего, что она видела сегодня.       — Кто вы? — голос мистера Малфоя дрогнул. — Что это за маскарад?       — Маскарад? — лже-Уэйн чуть приподнял бровь с таким высокомерным превосходством, что Женевьева невольно сравнила его с Реддлом. Тот же холодный, расчётливый взгляд. Та же уверенность в своей безнаказанности. — Я, мой дорогой Сепульверий, всего лишь тот, за кого себя выдаю. А вот вы… — он сделал паузу, и его губы тронула лёгкая, едва уловимая усмешка. — Вы, кажется, стали жертвой подделки.       Он медленно встал.       Тишина затянулась. Два Уэйна Фоули смотрели друг на друга. А затем тот, что за столом, пугающе улыбнулся.       — Скучно, — и перевернул стол.       Огромный, тяжёлый, из полированного чёрного дерева, он опрокинулся с оглушительным грохотом, разлетаясь на куски. Тарелки, бокалы, подсвечники, хрустальные вазы с розами — всё полетело на пол, разбиваясь вдребезги, разбрызгивая вино, сок, кофе. Кто-то завизжал. Леди Августа — или это была Вальбурга? — Женевьева не разобрала. Взвизгнула эльфийка, уронив поднос с круассанами. Арчибальд выругался — громко, сочно, по-солдатски.       Гости повскакивали с мест. Кто-то попятился к стене, кто-то, наоборот, рванул вперёд, к выходу. Стулья падали, звеня серебряными ножками о мраморный пол. Элизабет вскочила мгновенно, её рука уже тянулась к палочке, но она не успела. Лже-Уэйн двигался быстрее.       Он перемахнул через опрокинутый стол одним прыжком, лёгким, почти невесомым, как акробат, и в следующее мгновение Женевьева почувствовала, как стальные пальцы сжимают её плечо, дёргают вверх, прижимают к чьей-то груди. А потом к её горлу прижалась холодная волшебная палочка.       — Господа, — его голос, низкий и спокойный, прозвучал в наступившей тишине с ледяной отчётливостью, — одно движение — и девушка лишится головы.       Он говорил так, будто приглашал гостей на чашку чая, а не угрожал убийством. И это спокойствие было жутким.       Женевьева замерла. Внутри всё похолодело, но разум, странным образом, прояснился. Похмелье, усталость, страх — всё ушло, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Этот человек не волновался. Он был абсолютно уверен в себе.       — Отпустите её, — голос Элизабет прозвучал резко, как удар хлыста. Она стояла в трёх шагах, её палочка была направлена прямо в грудь похитителя. Точнее, в грудь Женевьевы. Её глаза, обычно такие холодные, сейчас горели яростным огнём. — Отпустите, или я…       — Или вы что? — перебил её лже-Уэйн. — Вы убьёте меня? Попробуйте. Но боюсь, моя рука окажется быстрее. А ваша подруга, — он чуть наклонил голову, и его губы коснулись волос Женевьевы, — умрёт первой. Вам это нужно?       Элизабет замерла. Её палочка дрожала в руке, но она не решалась произнести заклинание. Она знала — он прав. Он быстрее. Её палочка по-прежнему была направлена на похитителя, но она не решалась выстрелить. Она смотрела на Женевьеву, в её зелёные глаза, и в этом взгляде было столько боли и бессилия, что у Женевьевы защемило сердце.       — Бэтти, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — всё в порядке. Не делай глупостей.       — Молчать! — рявкнул похититель. Его рука дёрнулась. Кончик палочки, мигнув знакомым светом — секущее заклинание — полоснул по шее Женевьевы, оставляя тонкую, жгучую царапину. Из неё медленно, пугающе медленно, потекла кровь. Тонкая струйка, почти незаметная, но Женевьева почувствовала, как горячая влага растекается по ключице, впитывается в воротник платья. Заклинание было слабым, однако угрожающим.       — Вот так. Теперь, надеюсь, всем понятно, что я не шучу. Следующая царапина будет глубже. Намного глубже.       В столовой воцарилась гробовая тишина. Гости замерли, боясь пошевелиться. Даже Вальбурга, обычно такая язвительная и насмешливая, стояла бледная, прижавшись к стене. Офелия, вцепившись в руку мужа, смотрела на происходящее расширенными от ужаса глазами. Сепульверий, потеряв свою обычную невозмутимость, выглядел растерянным и беспомощным.       Том стоял, слегка склонив голову, и смотрел на похитителя. В его глазах, тёмных и непроницаемых, мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое. Расчёт. Оценка. Он просчитывал варианты, и Женевьева видела это.       — Вы не уйдёте, — заявил он. — Малфой-мэнор защищён древней магией. Аппарация внутри поместья невозможна. Даже если вы выйдете за ворота, вам понадобится время, чтобы…       — Вы так уверены? — перебил похититель с издевкой. — Вы, молодой человек, слишком много знаете. Но, к сожалению, не всё. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по лицам гостей, задерживаясь на каждом на долю секунды. — Прощайте, господа. Было… познавательно.       Он дёрнул рукой, и в следующее мгновение мир взорвался.       Вспышка. Ослепительная, белая, такая яркая, что Женевьева зажмурилась, а когда открыла глаза, ничего не увидела. Только белые пятна перед глазами и гул в ушах.       Грохот. Такой сильный, что, казалось, стены дрогнули. Кто-то закричал высоко, пронзительно, как раненая птица. Посыпалась штукатурка с потолка. Зазвенели осколки — последние, что уцелели после опрокидывания стола.       А потом тишина.       Женевьева открыла глаза. Она стояла на том же месте. Или нет? Похититель всё так же держал её за плечо, всё так же прижимал палочку к горлу. Но они были не в столовой Малфой-мэнора. Они были…       Женевьева потрогала шею, и на пальцах осталась кровь.       — Мило. Первое свидание, а вы уже оставляете следы. Моя матушка была бы в восторге.       Она подняла глаза на мужчину.       — Что это за место? И где мне пожаловаться на плохое обращение с заложницами?       Ответа не последовало. Мужчина молча разжал хватку, и Женевьева, не ожидавшая этого, едва не рухнула на пол. Она удержалась, вцепившись в край какого-то предмета, и только тогда огляделась.       Воздух здесь был другим. Не затхлым и спертым, как в старых замках, а прохладным, с нотками сухих духов и лакированного дерева. Пространство вокруг дышало элегантностью и деньгами, но не той тяжеловесной, мрачной роскошью Малфоев, а более утончённой, почти парижской.       Они находились в просторной гостиной, выдержанной в стиле ар-нуво. Плавные, текучие линии изогнутых ножек кресел, растительные орнаменты на карнизах, приглушённые, но насыщенные тона — слоновая кость, оливковый, терракотовый. Высокие окна, почти от пола до потолка, были задрапированы тяжёлым шёлком цвета бургундского вина, но сквозь неплотно сдвинутые портьеры пробивался утренний свет, окрашивая паркет в янтарные полосы. Мебель казалась одновременно изящной и дорогой, каждая вещь, словно произведение искусства, но при этом здесь чувствовалась жизнь: на низком столике из капа стоял недопитый бокал, на кресле была небрежно накинута габардиновая мантия.       Лже-Уэйн, тем временем, уже сбросил на кресло свой чужой плащ и теперь разминал плечи с видом человека, наконец скинувшего надоевшую маскировку. Он двинулся к бару в углу, и Женевьева впервые увидела его истинную фигуру без мешковатой одежды — подтянутую, сухощавую, но с чувством скрытой силы.       — Что это за место? — повторила она, выпрямляясь. — Кто вы?       Он обернулся к ней, держа в руке хрустальный графин с янтарной жидкостью. Его лицо, теперь без искажающих чар, оказалось молодым — намного моложе, чем она предполагала. Тридцать пять, может, тридцать восемь. Светлые, почти пепельные волосы аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Тонкие черты лица, прямой нос, чуть прищуренные глаза цвета холодной стали. Он не улыбался, но в его взгляд не было и враждебности, и смотрел, скорее, с холодным, профессиональным любопытством.       — Садись, — сказал он на французском, кивнув на диван. Голос у него был низким, спокойным, без тени той наигранной любезности, что он использовал в обличье Фоули. — У нас есть время.       Женевьева не двинулась с места.       — Я не сяду, пока не получу ответы. — Французский в её устах звучал непривычно, но ответила она на нём интуитивно.       Мужчина пожал плечами, налил себе виски, отпил глоток, поставил бокал на столик и только после этого, наконец, взглянул на неё в упор.       — Ты в моём доме, — сказал он просто. — Вне Хогвартса, вне досягаемости Дамблдора и его волшебников. По крайней мере, пока. Можешь звать меня Эмери.       «Эмери?!»