Колесо Фортуны

      Молчание затянулось.       В первое мгновение Женевьева думала о том, не ослышалась ли она: ей совершенно не прельщала мысль о встрече с собственными родственниками, особенно после того, как она узнала, что они приверженцы Темного Лорда всея сороковых, убийцы, сумасшедшие и вообще не такие, какими она их представляла. Тем более она не хотела с ними встречаться, припоминая, что они в активном поиске сбежавшей ДеР и, судя по всему, были готовы после получения перстня обратно в их свободное пользование — читать как: пользование только Гриндевальдом — как минимум запереть где-нибудь, а как максимум подвергнуть такому же наказанию, что и старшего брата ДеР. Убить.       — Ты побледнела, — заметил он, медленно опускаясь в кресло напротив. — Это хорошо. Значит, ты понимаешь, кто перед тобой. Или, по крайней мере, начинаешь догадываться.       Он взял бокал с виски, сделал глоток, не сводя с неё холодных, изучающих глаз. Женевьева стояла, вцепившись в спинку дивана, и чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя после себя ледяную, звенящую пустоту. Внутри всё кричало: «Беги!», но ноги не слушались, приросшие к паркету.       — Надеюсь, вы назовете вескую причину такого резкого похищения прямо у всех на глазах в поместье Малфоев, месье де Робеспьер, — голос оказался слишком резким и самодовольным. Она такого не планировала.       Эмери де Робеспьер чуть склонил голову, и на его губах заиграла лёгкая, едва уловимая усмешка. Он не выглядел ни удивлённым её резкостью, ни оскорблённым. Напротив, он смотрел на неё с тем же холодным, профессиональным любопытством, с каким коллекционер рассматривает неожиданно попавшуюся диковинку.       — Ты полагаешь, мотивы должны быть вескими, моя дорогая? Иногда достаточно простого каприза. Или, — его светло-серые глаза, почти прозрачные при этом скудном освещении, впились в её лицо, — глубинного, кровного интереса.       Женевьева почувствовала, как уголок её рта дёрнулся в непроизвольной усмешке.       — Как мелодраматично, — она, медленно, с нарочитой ленцой, отцепила пальцы от спинки дивана. — Вы, случайно, не родственник тех дам, что читают любовные романы в поездах и называют это «жизненным опытом»?       — Оригинально. Впрочем, чего ещё ожидать от той, кто носит имя моей сестры и при этом понятия не имеет о цене, которую это имя требует.       Он откинулся на спинку кресла, жестом фокусника достал откуда-то из складок своего безупречного тёмного камзола серебряный портсигар, щёлкнул им и извлёк длинную тонкую сигарету. Не спрашивая разрешения, закурил. Дым, горьковатый и терпкий, поплыл к потолку, закручиваясь причудливыми спиралями.       — Ты, конечно, можешь продолжать эту дешёвую комедию. Изображать обиженную невинность, бросаться колкостями, пытаться казаться неуязвимой. Это… трогательно. И почти убедительно. — Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Почти. Но, дорогуша, ты опоздала лет на десять, чтобы играть роль капризной дебютантки, которую похитили злодеи. Так что, может быть, опустим театр?       Женевьева замерла. Её палец, лежащий на жасминовом дереве, едва заметно дрогнул, но лицо осталось непроницаемым.       — Хорошо, месье де Робеспьер. Давайте без театра. Зачем я здесь?       Эмери медленно выдохнул дым, наблюдая за её лицом сквозь голубоватую завесу.       — Скажем так, я ожидал большего… спектакля. Ты разочаровала. Впрочем, — его глаза блеснули, — возможно, это и есть твой настоящий талант. Быть неожиданно скучной.       — О, я могу быть очень интересной, — Женевьева позволила себе кривую усмешку. — Поэтому, если вы не против, перейдём к делу. Ваш «глубинный, кровный интерес», это ведь не желание вспомнить старые семейные анекдоты?       Эмери рассмеялся.       — Как стремительно. Как нетерпеливо. Ты вся в Патриса, — он на мгновение задумался, словно припоминая что-то давно забытое. — Он тоже не выносил предисловий. Сразу к сути. Это его и сгубило.       — Я не знала Патриса. И не собираюсь повторять его ошибок. Или вы собираетесь просветить меня на этот счёт? Устроить семейную лекцию о том, как правильно быть Робеспьером?       — А разве не этого ты хотела, когда садилась в карету мадемуазель Розье?       Женевьева почувствовала, как внутри всё оборвалось. Винда Розье. Конечно.       — Винда не имеет ко мне никакого отношения.       — Не имеет? — Эмери усмехнулся и стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, стоящую на подлокотнике. Движение было неторопливым, почти ленивым, но каждое его слово падало на пол, как камень. — Милая моя, Винда Розье не делает ничего, что не служило бы интересам Господина. Она лишь выбрала… элегантный способ заарканить строптивую кобылку. Ты думала, что выторговала себе свободу? Нет, дорогая. Ты просто пересела из одной клетки в другую, которая показалась тебе просторнее.       Женевьева стиснула челюсти так, что заболели скулы. Её палочка всё ещё была направлена на него, но она понимала: это лишь жест отчаяния. Если Эмери хотел её убить, она была бы уже мертва. Если он хотел её пленить, она была бы связана по рукам и ногам. А он просто сидел в кресле, курил и разговаривал с ней, как старый друг, который давно всё знает и лишь ждёт, когда она сама это поймёт.       — И что же теперь? — спросила она ровно, опуская палочку. — Вы привезёте меня к Гриндевальду и получите свою награду? Повышение? Благосклонность? Или просто право спать спокойно, зная, что старый пёс снова не укусил хозяина?       Эмери не обиделся. Напротив, его губы тронула слабая, почти печальная улыбка.       — Как цинично. — Он затушил сигарету и откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Знаешь, в чём разница между мной и, скажем, моим несчастным братцем Патрисом? Я никогда не питал иллюзий. Я пешка, знающая своё место. Оно хорошее, тёплое, доходное… пока я нужен. А когда начинаешь играть свою музыку, вместо прописанной композитором, тебя выбрасывают, даже не оглянувшись. Я пока не испытываю желания быть выброшенным. — Он помолчал, глядя куда-то в пространство. — Патрис возомнил, что может диктовать условия. И заплатил за это. Я же всегда просто выполнял приказы. Чётко, вовремя, без лишних вопросов. Это скучно, но это даёт мне… некоторую свободу внутри несвободы.       — Очень трогательная исповедь, — Женевьева не скрывала сарказма. — Но я не собираюсь аплодировать вашему благородному рабству.       — И не надо. — Эмери встал, плавно и бесшумно, и подошёл к бару, стоящему в углу гостиной.— Я просто пытаюсь объяснить тебе: я не враг. И не друг. Фикельмон сказал «привези», я привёз. Гриндевальд сказал «доставь», я доставлю. Лично мне от тебя ничего не нужно. Ни перстень, ни секреты, ни твоя кровь. У меня, знаешь ли, своих проблем хватает.       — Фикельмон? — Сердце Женевьевы ёкнуло. Так скоро услышать это имя вновь, причём в тот же день, с перерывом только в один час, она не ожидала. — Это он приказал меня похитить?       — Не похитить, — поправил Эмери, разливая янтарную жидкость в два бокала. — Доставить. Похищают тех, кто не в курсе. А ты, дорогуша, прекрасно осведомлена, просто прячешь голову в песок, надеясь, что буря обойдёт тебя стороной. — Он взял бокалы и вернулся к креслу, протягивая один Женевьеве. — Выпей. Тебе нужно успокоиться.       — Я не пью с похитителями.       — Пей, — мягко, но с той же стальной ноткой повторил он. — Это обычное виски, двенадцатилетнее, из моих личных запасов. Ведь если бы я хотел тебя отравить или усыпить, ты бы уже лежала у моих ног, и мы бы не вели эту милую беседу.       Женевьева колебалась секунду, потом взяла бокал. Не потому, что доверяла, а потому, что её руки мелко дрожали, и внутри сжимающихся легких поселился липкий, противный страх, который хотелось заткнуть хоть чем-нибудь. Она сделала глоток. Виски оказалось терпким, с нотками дыма и мёда. Тепло разлилось по горлу.       — Какая вам выгода? — она поставила бокал на стол. — Вы сказали, что вы пешка. Пешки не задают вопросов. А вы задаёте. И тянете время. Почему? Вам что, доставляет удовольствие мучить меня ожиданием? Или вы надеетесь, что я сама выложу всё, что знаю, в обмен на чашку чая и пару лестных комплиментов?       — Я не собираюсь врать тебе. Да, я должен доставить тебя к Этьену Фикельмону в Монпелье, а он, в свою очередь, представит тебя Господину. Таков приказ. И я, как верный пёс, должен его выполнить.       — «Должен»! Звучит так, будто у вас есть выбор.       — Выбор есть всегда. — Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Вопрос в цене. Я могу привезти тебя сейчас, связанную, запуганную, сломленную. Или же могу привезти позже, но в качестве добровольной гостьи. Разница, надеюсь, очевидна.       — Добровольной? Вы меня похитили, месье. О какой добровольности может идти речь?       — О той, которую ты сама выберешь. Ты можешь остаться здесь на несколько дней. Отдохнуть. Прийти в себя. А потом ты сама сядешь в карету и поедешь со мной. Как равная, а не как пленница.       Женевьева почувствовала, как внутри неё закипает злость, смешанная с растерянностью.       — Вы манипулируете мной.       — Я предлагаю сделку. — Эмери поставил свой бокал на столик и наклонился вперёд, его глаза впервые за весь разговор стали почти живыми. — Ты не знаешь меня, Женевьева. Я действительно пешка, инструмент, если хотите, но и у таких, как я, тоже есть своя воля. Я устал быть шестерёнкой в механизме, который перемалывает всех, кто попадает под его жернова. Может быть, пришло время заменить один винтик на другой.       Она не поняла, что он имел в виду.       — Что вы хотите взамен?       — Информацию. О тебе. О том, что ты знаешь о будущем. Гриндевальду нужно не только колечко, дорогуша. Ему нужно знать, чем закончится его война. Кто победит. Кто предаст. А ты единственная, кто может ему это рассказать. Но я… — он замолчал, словно борясь с собой, — я хочу услышать это первым.       — Чтобы продать информацию дороже? — выплюнула Женевьева.       — Чтобы понять, стоит ли вообще играть в эту игру. А теперь иди. Тебе выделены покои на третьем этаже. Там есть всё необходимое. Завтра поговорим подробнее. И, пожалуйста, не пытайся сбежать. — Он указал взглядом на окна, за которыми светило слишком ясное утреннее солнце, которое редко увидишь в Шотландии зимой. Всё же Франция была совсем иной. — Здесь стоят антиаппарационные чары. И охрана, которая не дремлет.       Он развернулся и направился к двери.       Дверь за Эмери закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Женевьева осталась одна в гостиной, где всё ещё витал горьковатый дым его сигареты, смешиваясь с приятным теплым ароматом старого дерева. Она стояла, вцепившись пальцами в край дивана, и смотрела на предательски закрытый проем, за которым скрылся её похититель. Пальцы дрожали от бешенства.       Усилием подавив желание схватить рядом стоящую фарфоровую посуду с изящными восточными изображениями, напоминающими японские пейзажи, она шумно выдохнула и зажмурила глаза, опустив голову вниз.       — Да какого драккла, — ударила ладонью по подлокотнику Женевьева. Боль от удара отрезвила, но не успокоила.       Она оглянулась на дверь, за которой скрылся Эмери. Бежать бессмысленно. Дом окружен антиаппарационными чарами, охраной, само место ей было абсолютно незнакомо, да и к тому же она даже не представляла, где находится: где-то на юге Франции, судя по солнцу, но это ничего не давало. Оставаться? Ждать, пока её отвезут к Фикельмону, а потом к Гриндевальду, как барана на заклание? Тоже, конечно, вариант, но не для неё.       Она уже достала палочку, собираясь проверить, насколько сильны защитные чары, как вдруг услышала за спиной тихий, почти неслышный скрип. Женевьева резко обернулась. Палочка уже была направлена в ту сторону, откуда раздался звук.       Дверь, чёрная, с изогнутыми бронзовыми ручками, медленно открылась, и на пороге появилась девушка. Молодая, лет восемнадцати, не больше. Простое серое платье с белым передником, волосы, собранные в тугой узел на затылке, бледное лицо с веснушками и большими карими глазами, которые сейчас смотрели на Женевьеву с плохо скрываемым страхом.       — Мадемуазель, — она сделала книксен, опустив глаза в пол. И тоже говорила по-французски. — Месье де Робеспьер просил меня проводить вас в ваши покои. Если вы готовы, я покажу дорогу.       Женевьева не опустила палочку. Она смотрела на девушку долгим, тяжёлым взглядом, пытаясь понять, кто перед ней, эльф в человеческом обличье, оборотень или просто прислуга, которую не жалко.       «Вот тебе и практика французского».       — Ты кто?       — Элоиза, мадемуазель. Я… я горничная. Месье де Робеспьер велел мне заботиться о вас.       — Горничная. Домовиков, значит, не держите? Эльфов?       Элоиза подняла на неё удивлённые глаза, и в этот момент её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но испугалась.       — Эльфов? — переспросила она тихо, и в её голосе прозвучало такое искреннее непонимание, что Женевьева на мгновение замерла. — Мадемуазель, я… я не знаю, кто это. У нас нет таких.       Тут до Женевьевы дошло. Маггла. Она не знает про эльфов! Она вообще, дай-то Моргана, хотя бы знает о том, что такое магия. Глаза Элоизы были слишком широкими, слишком наивными, в них не было того тусклого, загнанного выражения, какое бывает у домовых эльфов, приученных к вековому рабству. В них был обычный человеческий страх перед господином, который может ударить или выгнать.       — Ладно. Веди.       Она сунула палочку в карман платья и жестом указала Элоизе на дверь. Девушка торопливо вышла в коридор, и Женевьева последовала за ней.       Коридоры поместья Эмери де Робеспьера были выдержаны в том же стиле, что и гостиная: ар-нуво во всей своей текучей, растительной красе. Гладкая, матовая штукатурка цвета слоновой кости на стенках, на которых там и сям проступали изящные, едва заметные золотистые узоры в виде лилий, виноградных лоз и крыльев стрекоз, плинтусы и карнизы из тёмного, почти чёрного дерева, с плавными, асимметричными линиями, словно застывшая музыка. Высокие двери, до самого потолка, с витражами в верхней части: приглушённые оттенки зелёного, синего, янтарного, складывающиеся в абстрактные цветочные орнаменты.       Паркет из светлого и тёмного дерева, уложенный ёлочкой, но не прямой, а чуть изогнутой, словно волна, слегка поблескивал. Ковровые дорожки, мягкие, пушистые, цвета выдержанного бургундского, приглушали шаги. Светильников на стенах было немного: вместо массивных бра, к которым привыкла Женевьева в Британии, здесь висели тонкие, кованые лампы в виде стеблей, на концах которых покачивались матовые стеклянные плафоны в форме тюльпанов. Внутри них горел не магический огонь, а обычные свечи, но их свет, многократно отражённый в золотистых стенах, создавал тёплое, почти интимное сияние.       Они прошли мимо огромного окна в конце коридора. Элоиза, заметив, что Женевьева замедлила шаг, остановилась и тихо сказала:       — Это вид на рощицу, мадемуазель. Месье очень гордится садом.       Женевьева подошла к окну. За толстым, идеально чистым стеклом открывалась картина, которая заставила её на секунду забыть о злости и страхе: заснеженная роща, но не дикая, не хаотичная, а выверенная до миллиметра, как гравюра, с ровными аллеями, обсаженными молодыми деревьями — берёзы, клёны, несколько изогнутых сосен, — все в инее, который сверкал на утреннем солнце, как россыпь алмазов. Под деревьями росли аккуратные кусты самшита, подстриженные в виде шаров и пирамид, припорошенные снегом. В центре рощицы вырастал небольшой фонтан, замёрзший, но всё равно красивый: кованая чаша в виде раскрытой раковины, из которой вместо воды торчали ледяные сосульки, похожие на струи. Дорожки были посыпаны мелким гравием, и даже снег не скрывал их изящных изгибов. Вдали виднелась каменная ограда с коваными воротами, а за ней — холмы, покрытые лесом, уходящие к горизонту.       Французский сад. Даже зимой он выглядел так, будто над ним работали лучшие ландшафтные архитекторы. В каждой линии чувствовалась рука человека, который знает толк в красоте, но эта красота была холодной, как лёд.       — Идём, — бросила Женевьева, отворачиваясь от окна. Ей вдруг стало тошно от этой идеальной, неестественной красоты.       Элоиза кивнула и пошла дальше, теперь чуть быстрее. Они миновали ещё один коридор, потом повернули на винтовую лестницу с коваными перилами, на которых вились листья ирисов. Ступени — мраморные, белые с серыми прожилками, чуть стёртые по центру. На каждой площадке стояло по небольшому столику из чёрного дерева, а на нём по вазе с живыми цветами, красивыми белыми орхидеями с фиолетовыми прожилками, которые и без магии были в самый разгар зимы настолько свежи, словно их только недавно срезали.       «Денег куры не клюют, — подумала Женевьева. — И маггловскую прислугу держит. Чтобы не отсвечивать перед министерством? Или потому что ненавидит эльфов? Или…»       Они поднялись на третий этаж. Здесь коридор был уже, но такой же светлый и тёплый. Стены стали нежно-оливковыми, с теми же золотистыми узорами, но более сдержанными. Пол покрывала широкая ковровая дорожка цвета слоновой кости с тёмно-зелёной каймой, а белые лакированные двери обросли бронзовыми ручками в виде лилий. Лилии… почему-то именно эти лилии, что здесь на каждом шагу, что-то Женевьеве напоминали. Не то чтобы все лилии друг от друга отличались очень сильно. Но именно изображение и стиль именно этих лилий…       — Ваши покои, мадемуазель, — Элоиза остановилась перед одной из дверей, достала из кармана передника большой бронзовый ключ, вставила его в замочную скважину и повернула. Замок щёлкнул мягко, почти музыкально.       Дверь открылась, и Женевьева шагнула внутрь.       Комната оказалась просторной, светлой, выдержанной в тех же тонах, что и весь дом, но с ещё большей утончённостью. Паркет из светлого ясеня, уложенный узором «рыбья чешуя», покрытый тонким, почти незаметным лаком, бледно-зелёные стены, под старую бронзу, с тонкими золотыми линиями, образующими растительный орнамент, высокий лепной потолок, где в центре находилась изящная розетка, от которой свисала люстра: кованый каркас, стеклянные плафоны в виде опять же лилий, с матовым, тёплым светом.       Мебель была из светлого дерева. У окна стояла огромная кровать с балдахином, но балдахин не тяжёлый, не бархатный, а лёгкий, из полупрозрачного шёлка цвета топлёного молока, струящийся с четырёх высоких стоек. Покрывало такое же шёлковое, с едва заметной восточной вышивкой в виде веток цветущей сакуры.       У окна располагался туалетный столик с большим круглым зеркалом в резной раме, изображающей крылья стрекозы, на столике серебряная щётка для волос, флаконы духов, пудреница, всё новое, нераспечатанное. Рядом — пуфик, обитый бархатом цвета старого золота.       С противоположной стороны из стены прорастал камин из белого мрамора с зелёными прожилками. В нём уже горел огонь, дрова потрескивали, разгоняя последние остатки холода. Над камином находилось зеркало в сложной, асимметричной раме, напоминающей переплетённые ветви, а на полке стояли двое изящных часов под стеклянным колпаком, бронзовый подсвечник с тремя свечами и маленькая фарфоровая статуэтка танцовщицы в позе арабеска.       В углу разместились небольшой диванчик и два кресла, обитые тем же бархатом, что и пуфик, с низким столиком из капа.       От этой красоты хотелось вытереть лицо; она вызывала чувство, будто на кожу попала липкая, невидимая паутина.       Женевьева медленно обвела комнату взглядом.       «У Малфоев поуютнее, чем в этом музее гиперфиксации на попытке сделать все вокруг приятным глазу».       Элоиза стояла у двери, сложив руки на животе, и смотрела на Женевьеву с тревогой.       — Всё в порядке, мадемуазель? — спросила она тихо. — Если вам что-то нужно, воды погорячее, или, может, принести ужин попозже… я всё сделаю.       Женевьева повернулась к ней. На мгновение её лицо смягчилось, и уголок губ чуть приподнялся, в глазах мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность. Элоиза была просто служанкой, магглой, которую втянули в мир, где её могли убить одним щелчком пальцев, и она даже не поняла бы, как. В ней не было зла, только страх и желание угодить.       — Всё отлично, Элоиза. Ты молодец.       Девушка просияла.       — Мадемуазель очень добра. Если больше ничего не нужно, я пойду…       — Постой.       Женевьева шагнула к ней. Элоиза замерла и вопросительно подняла брови. Женевьева подошла ближе, положила руку ей на плечо.       — Скажи, — голос Женевьевы был тихим, почти ласковым, — твой хозяин… он часто приводит сюда гостей? Таких, как я?       Элоиза чуть расслабилась.       — О, нет, мадемуазель. Месье очень редко принимает гостей. А если и приглашает, то всё больше мужчин. Я здесь пять лет, и ни разу не видела, чтобы он приводил женщину. Тем более такую юную.       — Понятно. — Женевьева чуть наклонила голову, не убирая руки с плеча девушки. — А что он говорил про меня? Инструкции давал? Что я должна делать, куда ходить?       Элоиза замялась, переступила с ноги на ногу.       — Он сказал, что вы важная гостья. Что я должна выполнять все ваши желания, но… не задавать вопросов. И следить, чтобы вы не выходили в сад без сопровождения. — Она виновато опустила глаза. — Простите, мадемуазель, но это приказ. Я не могу ослушаться.       — Конечно, не можешь, — мягко согласилась Женевьева. Она подошла ещё ближе, почти вплотную, и теперь её дыхание касалось щеки Элоизы. — Ты хорошая девочка. Преданная. Таких, как ты, сейчас мало.       Элоиза покраснела, опустила глаза ещё ниже.       — Мадемуазель…       — Но вот что меня тревожит, Элоиза. — Голос Женевьевы всё ещё был мягким, но в нём появилась странная, ледяная нотка. — Твой хозяин очень скрытный человек. И он явно что-то задумал. Скажи мне честно, только честно, он послал тебя следить за мной? Докладывать ему, что я делаю, что говорю?       — Нет, мадемуазель! — Элоиза испуганно замотала головой. — Клянусь, нет! Он просто велел заботиться о вас и ни о чём не спрашивать. Я не шпионка, я…       — А может, он дал тебе что-то подсыпать мне в еду? Или в воду? — Женевьева чуть наклонила голову, жутко улыбаясь. — Усыпить меня, чтобы было легче увезти?       — Нет! — Элоиза попятилась, но Женевьева не отпускала её плечо. — Мадемуазель, что вы… я никогда! Я просто служанка, я ни во что не посвящена! Месье мне ничего не говорит, он только приказы отдаёт, а я…       — Молчишь? Хорошая черта для служанки. Но сейчас, Элоиза, ты будешь говорить.       Женевьева сама не поняла, в какой момент её пальцы сжались сильнее. Это вышло как-то само, коротким, почти судорожным спазмом, вспышкой раздражения, которая обожгла где-то в груди и мгновенно перетекла в руки. Она не планировала. Она вообще не думала, что сделает это. Просто в голове что-то щёлкнуло.       Элоиза охнула.       А в следующую секунду уже была прижата спиной к стене.       Женевьева моргнула, словно выныривая из короткого забытья, и с опозданием осознала: её ладонь лежит на горле девушки, а вторая рука выкручивает её запястье за спину слишком сильно, до побелевших костяшек. Элоиза захрипела, её глаза расширились от ужаса, передник смялся, волосы выбились из узла. Она смотрела на Женевьеву так, будто увидела не человека, а дикого зверя, который вдруг сбросил маску.       «Что я делаю?» — мелькнуло где-то на периферии сознания, но тело уже не слушалось. Адреналин гудел в ушах, заглушая голос разума. Она чувствовала только бешеный пульс, свой или Элоизы, уже было не разобрать, и странное, почти пьянящее ощущение контроля. Контроля, которого у неё не было весь этот чёртов день.       — Мадемуазель! — прохрипела Элоиза. — Прошу… я ничего не…       — Тихо, — шепнула Женевьева прямо в лицо. Её голос звучал низко, хрипло, чуждо. — Ты будешь отвечать на мои вопросы, и если я заподозрю ложь, даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Я не твой хозяин, Элоиза. Я хуже. Потому что у меня нет правил, и мне нечего терять.       Девушка всхлипнула, по её щеке покатилась слеза. Женевьева почувствовала, как капля упала на её собственную руку, и это прикосновение почему-то обожгло сильнее, чем она ожидала.       — Что он задумал? — она чуть сжала пальцы на горле, но уже не так сильно, словно тело само дало задний ход, пока разум ещё не догнал. — Куда меня повезут? Когда? Отвечай!       — Я… я не знаю! — голос Элоизы сорвался на фальцет. — Месье никогда не говорит со мной! Он только сказал: «Приготовь восточную спальню, приедет гостья. Ухаживай за ней, но не мешайся под ногами». И всё! Клянусь Господом Богом, мадемуазель, я ничего не знаю!       Женевьева всмотрелась в её лицо: в расширенные зрачки, в слёзы, размазанные по веснушчатым щекам, в дрожащие губы. И вдруг всё схлынуло так же резко, как накатило. Она увидела перед собой не шпионку, не врага, а просто девчонку. Напуганную до полусмерти. Из-за неё.       — И кто ещё в доме? — спросила она, но голос уже надломился, потерял ту страшную, ледяную уверенность. — Охрана? Другие слуги?       — Только повар, мадемуазель, и садовник. А охрана… охрана здесь всегда, и её не видно, они хорошо скрываются, потому что хозяин не любит, когда что-то мельтешит перед глазами. И ещё двое мужчин, которые приезжают иногда… я не знаю, кто они. Месье с ними уходит в кабинет, и я слышу, как они говорят на… на непонятном языке. И иногда громко спорят.       — Немецком? — Женевьева нахмурилась.       — Я не знаю, мадемуазель. Я в школе плохо училась.       Пауза затянулась. Женевьева стояла, всё ещё прижимая Элоизу к стене, но пальцы на её горле уже не сжимались, а просто лежали, словно забыв о своей силе. Девушка дрожала мелкой дрожью.       — Ладно, — выдохнула Женевьева и резко разжала руки. Сделала шаг назад. Потом ещё один, побольше, словно боялась, что если останется рядом, то руки снова сделают что-то, чего она не хочет.       Элоиза не удержалась на ногах и сползла по стене, села на пол, прижимая дрожащие ладони к горлу. Зарыдала тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в колени. Женевьева смотрела на неё сверху вниз, и где-то под рёбрами медленно разливалась тошнота, липкая, горькая, смешанная с презрением к себе.       — Убирайся, — сказала она тихо. Голос звучал устало, почти безжизненно. — И никому ни слова о том, что здесь произошло. Поняла?       — Д-да, мадемуазель, — прошептала Элоиза, пятясь к двери на четвереньках, не в силах подняться.       — И передай своему хозяину, если он спросит… — Женевьева отвернулась к окну, потому что смотреть на заплаканную девушку было физически больно. — Что гостья очень устала и желает отдохнуть. Одна.       Элоиза выскочила за дверь, и та закрылась с тихим, почти испуганным щелчком. В коридоре послышались торопливые, спотыкающиеся шаги, прочь, прочь, подальше от чудовища, которое едва не задушило её.       Женевьева осталась одна.       Она смотрела на свою правую руку, которой держала Элоизу за горло. Кожа на ней была чистой, без единого следа и царапин. Но она чувствовала тепло. Оно впиталось в поры, въелось глубоко под ногти, пуская корни глубже, оплетая кости и нервные окончания. Женевьева потёрла ладонь о шёлк покрывала, потом о подол платья, потом о холодное стекло окна. Ничего. Тепло оставалось. Или это ей только казалось?       «Я же не хотела. Я не планировала».       Но руки не слушались.       Что-то внутри неё ломалось.       Она развернулась, подошла к двери, провернула ключ в замке, задвинула тяжёлую металлическую щеколду. Потом скинула туфли, подошла к кровати и рухнула на шёлковое покрывало, глядя в потолок, где люстра тихо покачивалась от сквозняка, отбрасывая на лепнину причудливые тени.       Женевьева закрыла глаза.       — Ничего, — сказала она пустоте. — Я ещё покажу этому миру, где раки зимуют.       

***

      На удивление, её никто не беспокоил. Разве что запуганная Элоиза дважды приходила с подносами, заполненными ароматной едой, но только на поздний завтрак и обед. При виде неё Женевьева каждый раз вспоминала, как хрупко то горло под её пальцами, и к горлу самой подкатывала тошнота. Но виду она не подала. Проверяя еду на разные зелья, Женевьева изгалялась как могла: она вспомнила все существующие (по крайней мере, о которых она сама знала) заклинания проверки и нейтрализации. И, на её удивление, ни одно заклинание не показало ничего. Абсолютно ничего не было. Это казалось даже подозрительнее, чем если бы в её чай подсыпали дурманящий порошок вместо сахара. Именно поэтому она едва притронулась к еде, ограничившись водой из графина, которую на всякий случай вскипятила сама аж дважды, с помощью простого заклинания.       Когда за окном небо окрасилось в малиновый, Женевьева сидела на подоконнике, глядя в даль. Вот что-что, а вид её завораживал. Таких мягких и плавных закатов на Британских островах не сыщешь. Конечно, Женевьева множество раз восхищалась закатами в Англии, однако они уже настолько приелись к глазу, что казались совершенно скучными. Так бывает всегда, окружение уже признаётся как данность, на которую можно и не обращать внимания. И касается это не только закатов.       Женевьева привыкла к сороковым. И слишком сильно привыкла к опасности и вечной тревоге, паранойе, чувству вечной усталости от недосыпа и недоедания. Привыкла, хотя когда-то в начале войны клялась друзьям, что привыкнуть к ужасам невозможно.       Какая горькая ирония! Женевьеву в очередной раз похищают, а ей уже плевать. Сначала, конечно, мысленно металась: она даже по прежней привычке осмотрела каждый уголок комнаты на предмет ловушек или просто чего-то неприятного. Но потом подумала: а зачем? Ей уже не хотелось ни с чем бороться, ни в мыслях, ни в реальности. А плыть по течению, а не против него она еще не пробовала. Может, и правда, к дракклам всё?       Сумерки сгущались, окрашивая идеальные линии французского сада в цвета потускневшей меди и запёкшейся крови. Женевьева сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела, как тени удлиняются, выползая из-за стриженых кустов, как снег на аллеях становится сиреневым, почти фиолетовым, как умирающий день медленно, нехотя уступает место ночи. Время потеряло смысл, растворилось в мерном потрескивании камина за спиной и в этом бесконечном, гипнотическом созерцании чужого, идеального сада, где каждая веточка лежала там, где ей положено лежать, и ни одна снежинка не смела упасть не туда.       Ей вдруг подумалось, что она сама теперь стала частью этого сада, такой же пленницей идеальных линий, такой же застывшей, такой же чужой. Её посадили в красивую клетку, накормили, укрыли шёлковыми одеялами и теперь ждали, когда она смирится, перестанет биться о прутья и начнёт петь ту мелодию, которую от неё хотят услышать.       Она прижалась лбом к стеклу. Оно было ледяным, почти липким от мороза. Холод проник в кожу, прошёл по костям, но не принёс облегчения, а напротив принес ещё одну нежеланную боль к тем, что уже грызли её изнутри.       В дверь тихо постучали.       Женевьева не обернулась. Она продолжала смотреть в окно, на последние, умирающие блики заката, и делала вид, что не слышит.       Дверь скрипнула. Элоиза просунула голову в щель. Она была бледная, настороженная, с красными глазами, будто плакала весь день или, по крайней мере, последний час.       — Мадемуазель, — голос девушки дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Месье де Робеспьер просил передать, что ужин подадут через полчаса. Он ждёт вас в…       — Передай своему месье, — Женевьева не повернула головы, — что я не голодна.       — Мадемуазель, он настаивает. Он сказал, что это важно. И что он будет ждать столько, сколько потребуется.       — Тогда он будет ждать до утра. Или до следующей недели. Мне некуда спешить.       Элоиза сделала шаг в комнату, неуверенно переступая порог.       — Мадемуазель, прошу вас… он очень рассердится, если я вернусь с пустыми руками. Он сказал, что разговор будет… полезным для вас.       — Полезным? — Женевьева медленно повернула голову и посмотрела на Элоизу. — Передай своему месье, что если он хочет со мной поговорить, он может прислать приглашение в письменном виде, с гербовой печатью и сопроводительным письмом от короля Франции. Проваливай.       Элоиза не двинулась с места. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на Женевьеву с таким отчаянием, будто от её согласия зависела её собственная жизнь. И, возможно, так оно и было.       — Мадемуазель, ну пожалуйста! Месье сказал, что разговор будет полезным. Месье сказал, что он будет ждать сколько потребуется. Месье сказал…       Она повторяла это имя, «месье», «месье», «месье», как заклинание, как молитву, как оправдание собственного раболепия. И каждый раз это слово врезалось в сознание Женевьевы, как гвоздь, который забивают в одну и ту же доску снова, и снова, и снова.       «Месье сказал».       В Лондоне, в карете Винды Розье: «Ты займёшь место Патриса».       В Малфой-мэноре: «Я всего лишь предлагаю вам позавтракать, мисс Робер». Реддл сказал! И она пошла.       Даже в собственном прошлом, в той жизни, которой больше нет: «Ты должна быть сильной, Ева». «Ты не пойдёшь». «Ты сделаешь так, как мы решили». Гарри сказал. Гермиона сказала. Рон сказал.       Всегда кто-то говорил. Всегда она шла на поводу. Всегда «месье сказал», «мадам приказала», «так надо».       А что сказала она? Когда в последний раз она вообще что-то решала?       Женевьева почувствовала, как внутри что-то закипает. В висках застучало тупо и ритмично, как молот по наковальне. Перед глазами на миг всё заволокло красным. Женевьева вскочила с подоконника, схватила пуховую подушку, лежавшую на кровати, и запустила её в служанку.       Элоиза, не ожидая такого поворота, взвизгнула, но рефлексы, должно быть, натренированные годами увертывания от капризных гостей, сработали быстрее. Она пригнулась. Подушка пролетела мимо, ударилась о косяк и бесшумно сползла на пол.       — Мадемуазель! — прошептала Элоиза, прижимая руки к груди.       Женевьева схватила вторую подушку.       — Вон!       Элоиза, поняв, что уговоры не помогут, попятилась к двери, но недостаточно быстро. Подушка угодила ей в плечо, сбив чепец. Волосы девушки растрепались.       — Мадемуазель, ну пожалуйста! — Элоиза молила, прикрывая голову руками.       — Вон, я сказала! — Третьей подушкой Женевьева не ограничилась. На этот раз в ход пошёл лёгкий, обитый бархатом, но достаточно увесистый пуфик. Элоиза взвизгнула и выскочила в коридор, захлопнув за собой дверь.       Пуфик с глухим стуком ударился о деревянную панель и упал.       — Мадемуазель, это не поможет, — донеслось из-за двери дрожащим голосом. — Месье всё равно будет ждать. Он всегда ждёт.       Женевьева, тяжело дыша, стояла посреди комнаты, в растрёпанных чувствах и с диким желанием разнести эту идеальную, вылизанную спальню в щепки. Она обвела взглядом комнату в поисках следующего снаряда: настольная лампа? Фарфоровая статуэтка? Серебряный подсвечник? Её взгляд упал на высокую вазу с сухоцветами, стоящую в углу.       Дверь приоткрылась снова ровно настолько, чтобы в щель просунулась бледная, испуганная мордашка Элоизы.       — Мадемуазель…       Женевьева замахнулась вазой.       — Я ухожу! — Элоиза отшатнулась. — Я ухожу, мадемуазель! Сейчас же! Но… но месье сказал, что если вы передумаете, он будет в малой столовой. Или… или вы можете позвать меня, и я передам…       — Иди к дракклу!       Элоиза, уже наученная горьким опытом, захлопнула дверь быстрее, чем ваза долетела до цели. Та с оглушительным звоном разбилась о деревянную панель, разлетевшись на сотню осколков. Сухоцветы рассыпались по полу, смешиваясь с битым фарфором.       За дверью послышались торопливые шаги, удаляющиеся вниз по коридору.       — И не возвращайся! — крикнула ей вслед Женевьева.       Она постояла ещё минуту, тяжело дыша и сжимая кулаки. Потом опустилась на край кровати, уронила голову в ладони и замерла; сосчитала до ста, потом до двухсот, потом перестала, потому что цифры путались и теряли смысл. Шёлк покрывала скользил под пальцами, гладкий и равнодушный, как змеиная кожа.       Собрав силы, Женевьева первым делом подошла к окну. Она нажала на ручку, и та поддалась с лёгким, маслянистым щелчком. Створка отворилась, впуская в комнату ледяной, обжигающий воздух. Женевьева перегнулась через подоконник, посмотрела вниз.       Два этажа. Может, чуть больше. Под окном мраморная терраса, потом гравийная дорожка, потом подстриженные кусты самшита. И ни одного дерева поблизости, за которое можно было бы зацепиться. Прыгать, значит ломать ноги, а то и шею. А даже если чудом уцелеешь, куда бежать? Сад, ворота, охрана, которую она не видит, но чувствует затылком. Дальше незнакомая Франция, декабрь, холод, и ни одного знакомого лица за сотни миль.       Она захлопнула окно, задвинула щеколду. Бесполезно.       «Даже если бы я могла аппарировать, — подумала она, — куда? Куда, чёрт возьми, мне аппарировать? У меня нет дома. Нет безопасного места. Нет даже человека, который бы точно меня ждал».       Элизабет, конечно, будет искать. Но где ей искать, если она понятия не имеет, кто её похитил и куда её увезли? Реддл? Реддл скорее поздравит похитителя с тем, что избавился от надоедливой девицы. Аневрин… Аневрин сейчас сам едва держится на ногах. Фиакр с ним.       Она осталась одна. Абсолютно, бесповоротно одна, в красивом, бездушном мавзолее, где даже стены смотрели на неё с вежливым, ледяным безразличием.       И только когда эта мысль достигла дна, когда отчаяние стало таким густым, воздух в комнате изменился, стал плотнее, холоднее, пропитался озоном, как перед грозой. А потом пол в центре комнаты дрогнул, пошёл рябью, будто превратился в поверхность тёмной воды, и сквозь эту зыбкую преграду бесшумно, без единого всплеска, проступила фигура.       Волк! Крупный, серебристо-серый, с глазами, светящимися ровным, немигающим синим светом, патронус не рычал, не скалился, даже шерсть у него не топорщилась. Он просто стоял, огромный и призрачный, в центре комнаты, и смотрел на Женевьеву долгим, изучающим взглядом, держа в зубах плотный, кремовый конверт с сургучной печатью.       Женевьева не пошевелилась. Она смотрела на волка, а волк смотрел на неё, и в этом безмолвном противостоянии было что-то гипнотическое. Потом волк сделал шаг вперёд, бесшумно ступая по паркету, и опустил конверт к её ногам. Кончик его морды коснулся её туфель.       Тут же он развернулся, прошёл сквозь стену так же бесшумно, как появился, и исчез.       Женевьева наклонилась, подняла конверт, сломала печать и развернула плотный лист бумаги, исписанный изящным, летящим почерком, в котором чувствовалась рука человека, привыкшего писать не торопясь, с расстановкой, вкладывая в каждую букву смысл.              «Мадемуазель,       Вы, кажется, обмолвились о письме от короля Франции. Времена монархов, увы, канули в Лету, и мне нечем вас порадовать. Однако ж, осмелюсь предложить вам королевскую трапезу в более скромном, но, надеюсь, не менее достойном антураже.       Жду вас в малой столовой. Прошу не заставлять меня ждать слишком долго, ведь еда стынет, а вино, как известно, теряет свой букет от одиночества.       Ваш покорный слуга,       Э. А. Р.»              Женевьева перечитала записку дважды. Потом в третий раз. Её палец, чуть дрожащий, замер на подписи       Эмери Апполинер де Робеспьер.       Женевьева смотрела на кремовый лист, на изящные, летящие буквы, и чувствовала, как внутри неё медленно, но неумолимо закипает бешенство, которое вытеснило усталость и опустошение, оставив после себя только ледяную, звенящую ясность.       Эмери де Робеспьер, её похититель, «уставшая шестерёнка» и покорный слуга Этьена Фикельмона, был тем самым ЭАР, который дарил кольцо ГЖГ. А ГЖГ… кто же она тогда? Любовница? Сообщница? Ещё один инструмент?       Женевьева медленно сложила письмо, провела пальцем по сгибу и сунула его за вырез платья, глубоко вздохнула, прошла к туалетному столику, взяла щётку и провела по волосам раз, второй, третий.       Часы на каминной полке не тикали. Она даже подошла проверить, стрелки замерли на половине второго. Может, они сломались?       Она подошла к двери, отодвинула щеколду, повернула ключ. Коридор был пуст, тих, только лампы-тюльпаны мерцали тёплым, неровным светом, отбрасывая на стены причудливые тени. Женевьева шагнула за порог и сразу увидела Элоизу. Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Услышав шаги, она вздрогнула, подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, щёки мокрые.       — М-мадемуазель? — прошептала она, вскакивая и вытирая лицо рукавом. — Я… я не подглядывала, я просто…       — Веди.       — Что?       — В малую столовую.       Элоиза, не веря своему счастью, закивала, вытерла слёзы и, спотыкаясь, пошла вперёд, показывая дорогу.       Малая столовая оказалась небольшой, уютной комнатой, выдержанной в тех же тонах, что и весь дом, но без той холодной, музейной выверенности, что царила в гостиной и коридорах. В центре комнаты стоял небольшой овальный стол, накрытый на две персоны. В центре возвышалась низкая ваза с живыми белыми розами, их аромат, тонкий и свежий, смешивался с запахом, поднимающимся вместе с паром от горячего супа, густого, наваристого, с примесью чего-то травяного. Тут же было и блюдо с мясом, запечённым с травами, овощи, соусы, хлеб в плетёной корзине. Еда выглядела аппетитно, но Женевьева не была голодна. Желудок скрутило от одного запаха.       Эмери де Робеспьер уже сидел за столом. Он сменил дорожный костюм на тёмно-серые брюки и белую рубашку с расстёгнутым воротником; рукава были закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья. В руке он держал бокал с тёмным вином и, когда Женевьева вошла, не поднялся, скользнув по ней взглядом.       — Прошу, — он едва заметно и равнодушно кивнул на стул напротив. — Располагайтесь. Надеюсь, покои пришлись вам по вкусу. Я велел, чтобы вас не беспокоили.       Женевьева не двинулась с места.       — Не беспокоили? Вы меня похитили. Какое уж тут беспокойство.       Эмери чуть склонил голову, и на его губах появилась лёгкая, снисходительная, как у взрослого, слушающего дерзость ребёнка, едва уловимая улыбка.       — Похищение, это слишком грубое слово. Я бы назвал это вынужденным приглашением. Садитесь же. Еда стынет, а я терпеть не могу, когда еда стынет.       Он говорил мягко, почти обволакивающе, но в самой этой мягкости таился металл. Женевьева выдержала его взгляд несколько секунд, потом с нарочитой небрежностью отодвинула стул и села. Эмери наполнил её бокал, не спрашивая, и жестом указал на блюда.       — Угощайтесь. Повар сегодня в ударе.       — Я не голодна.       — Что ж, ваше право. — Он взял себе супа, поднёс ложку ко рту, прожевал, вытер губы салфеткой. Все движения были неторопливыми, выверенными, полными того аристократического достоинства, которое не терпит суеты. — В таком случае, перейдём сразу к делу. Я бы хотел предложить вам сделку.       Женевьева усмехнулась.       — Ещё одну? Моя жизнь в последнее время состоит из сплошных сделок. Что на этот раз? Душа? Кровь на пергаменте? Обещание вечной верности?       — О, ни то, ни другое, ни третье. — Он сделал глоток вина и посмотрел на неё поверх бокала; его светло-серые глаза, почти прозрачные при свете свечей, были совершенно непроницаемы. — Мне нужна информация. О том, что вам известно о будущем. А взамен я готов помочь вам… исчезнуть. Не для Гриндевальда, не для Винды Розье, не для вашего Дамблдора. Для себя. Новое имя, новые документы, место, где вас никто не найдёт. Подумайте сами: вы получите настоящую свободу, а я всего лишь несколько ответов на вопросы. По-моему, честный обмен.       Он говорил так, словно обсуждал за столом деловое предложение о покупке недвижимости, без нажима, с лёгкой полуулыбкой. Женевьева подалась вперёд, опираясь локтями о стол.       — И вы правда думаете, что я куплюсь? Вы правая рука Фикельмона, верный пёс Гриндевальда. С чего бы вам помогать мне?       — Я никогда не говорил, что я верный пёс. — Его голос не изменился, но в нём появилось что-то, похожее на отзвук далёкого холода. — Я инструмент. А у инструментов, знаете ли, есть одна особенность: они не привязаны к тому, кто их держит. Сегодня я служу одному, завтра могу служить другому. Или никому. Всё зависит от выгоды.       — То есть вы предлагаете предать хозяина? — Женевьева скривила губы. — И думаете, я поверю предателю?       Эмери откинулся на спинку стула и несколько мгновений смотрел на неё с выражением холодного, почти клинического любопытства. Затем его бокал с тихим стуком опустился на стол.       — Что ж, — произнёс он, и вся напускная любезность исчезла из его голоса, как исчезает роса под утренним солнцем. — Я пытался быть цивилизованным. Видит Мерлин, я пытался. Но вы, кажется, предпочитаете грубость. Да будет так.       Он поднялся, не резко, а плавно, всё с тем же хищным изяществом, и обошёл стол. Остановился в двух шагах от неё, глядя сверху вниз. Теперь он не казался ни усталым, ни любезным. Он был похож на лезвие, которое наконец вынули из ножен.       — Вы не знаете ни нашей истории, ни наших потерь. Вы даже не понимаете, за что вас могут убить. А ведь убьют, если я ошибусь. — Он положил нож, взял салфетку, вытер пальцы медленно и тщательно. — И тогда на моей совести будет мёртвая девчонка с нашей фамилией. Но, тем не менее, я не потерплю, чтобы рядом с моей семьёй находилась чужачка, — проговорил он ледяным, чеканным голосом. — Вы сами прекрасно понимаете, что вы самозванка, которая по нелепой случайности носит наше имя и нашу кровь, но не имеет к нам ни малейшего отношения. И если я всё ещё не доставил вас к Господину связанной и с кляпом во рту, то лишь потому, что у меня есть приказ.       Женевьева почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она тоже встала, медленно, не разрывая зрительного контакта.       — Мне плевать на вашу семью, — процедила она. — И на ваши жертвы плевать. Я не просилась быть Робеспьером. Я вообще не просилась в это время! А вы стоите тут и читаете мне лекцию о долге перед родом, которому я ничего не должна.       — О, я не сомневаюсь, что плевать. — Его губы сжались в тонкую линию. — Вы эгоистка, думающая только о собственной шкуре. Вы даже не представляете, что значит быть одним из нас.       — Да катитесь вы к дракклам со своей семейной гордостью!       Эмери не повысил голоса. Он только чуть наклонил голову, и его глаза стали совсем прозрачными.       — Единственное, что даёт вам ценность в глазах Господина, это знания, которых у вас, возможно, и нет. Так что либо выкладывайте всё, что знаете, либо я попросту передам вас Фикельмону в том виде, в каком вы есть, и пусть он сам выбивает из вас правду. Поверьте, у него методы куда менее деликатные, чем мои.       Женевьева чувствовала, как внутри закипает ярость, бьёт по черепной коробке, желая наконец выбраться наружу. Он загнал её в угол. И тогда она подалась вперёд и, не думая, выкрикнула:       — Да что вы все носитесь со своим Гриндевальдом?! Он проиграет! Слышите? Ваш великий, непобедимый Господин про-иг-ра-ет эту войну!       Тишина накрыла комнату, словно кто-то набросил на неё тяжёлое покрывало. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.       Эмери замер. Его лицо осталось бесстрастным, но Женевьева увидела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих спинку стула.       — Повторите.       Женевьева перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя улыбнуться, хоть криво и ядовито.       — Вы слышали. Гриндевальд проиграет. Всё, во что вы верили, обратится в пыль. А ваш род, которым вы так гордитесь, исчезнет из истории. О нём никто даже не вспомнит.       Он молчал долго. Потом сделал шаг назад, вернулся к своему месту и опустился в кресло, всё с той же плавной, хищной грацией. Взял бокал, покрутил в пальцах.       — Когда? — спросил он наконец. Голос звучал ровно, но под этой ровностью угадывалась сдерживаемая ярость. — Кто победит? Где? Рассказывайте.       — А зачем вам подробности? — Женевьева пожала плечами и тоже села, стараясь выглядеть спокойной, хотя пальцы у неё дрожали. — Достаточно и того, что он проиграет. По-моему, это уже хорошая новость. Для разнообразия.       — Вы лжёте. Если бы вы знали детали, вы бы уже торговались, выторговывая себе жизнь. — Его взгляд впился в неё. — Вы просто ничего не знаете.       — Может, и не знаю, — она вскинула подбородок, — но то, что знаю, я уже сказала. И этого хватит, чтобы вы сегодня не спали спокойно. А теперь можете злиться сколько угодно, но большего я вам не скажу.       Эмери смотрел на неё с минуту. На его скулах ходили желваки, но лицо оставалось безупречно спокойным, только в глубине глаз плескалась холодная, бесплодная ярость. Затем он медленно, очень медленно поставил бокал, и вдруг, специально сделав незаинтересованный по отношению к Женевьеве вид, принялся разрезать мясо. Медленно, с той же аккуратностью, с какой хирург делает первый разрез. Вилка вонзалась в розовую плоть, нож скользил вдоль кости, раздавался тихий, влажный хруст, позвонки расступались, подчиняясь стали. Женевьева смотрела на этот нож и думала, как легко он войдёт в неё, если…       — Вы даже не представляете, как легко отравить человека за столом, — наконец сказал он, намазывая масло на хлеб. — Особенно когда он ничего не ест. Пара капель в вино, и… — он сделал глоток, — но не волнуйтесь. Вы нужны мне живой. Пока что.       Она смотрела на его нож, скользящий по розовому мясу, и вдруг подумала: «А ведь если перевернуть этот нож рукояткой ко мне, я могла бы вонзить его быстрее, чем он успеет вытащить палочку».       Эмери будто услышал её мысли. Его рука на мгновение замерла, но он лишь усмехнулся и продолжил резать.       — Вы ведь не собираетесь выполнять свою часть сделки, — произнесла она. — Это была ложь.       Эмери поднял на неё глаза.       — А вы догадливы, дорогуша. Это похвально. — Он отправил в рот кусочек мяса, прожевал, вытер губы салфеткой. — Да, это была ложь. Или, скажем так, — он чуть склонил голову, — гипотетическая возможность, которая не входит в мои текущие планы. Зачем мне тратить ресурсы на то, чтобы прятать девушку, которая сама не знает, чего хочет? Вы сказали мне то, что я хотел услышать. Гриндевальд проиграет. Этого достаточно.       — Достаточно для чего? — Женевьева почувствовала, как её пальцы сжимаются в кулаки под столом. — Чтобы сдать меня Фикельмону с чистой совестью? «Я своё получил, теперь разбирайтесь сами»?       — Я, знаете ли, человек слова. Раз обещал Фикельмону привезти вас, значит, привезу. Разница лишь в том, что теперь я сделаю это без лишних сантиментов. Вы сами лишили себя шанса на мою благосклонность.       — Вы называете «благосклонностью» желание не быть преданной? Вы обещали…       — Я называю благосклонностью тот факт, — перебил он, — что вы до сих пор сидите за моим столом в моём доме и пьёте моё вино. Если бы я действительно хотел вам навредить, вы бы уже лежали в подвале со связанными руками и кляпом во рту. Но вы гостья. Пока что. И это уже больше, чем заслуживает большинство самозванцев, носящих нашу фамилию. В мире, где мы живём, обещания, это такая же валюта, как золото. Их дают, чтобы получить желаемое, а потом забывают. Вы ещё слишком молоды и наивны, если верите иначе.       Он поднялся, отодвинув стул с тихим, почти неслышным шорохом.       — Завтра рано утром мы выезжаем в Монпелье. Я советую вам выспаться. Дорога будет долгой.       — А если я откажусь? — Женевьева подняла на него глаза. — Что вы сделаете? Свяжете меня? Усыпите? Примените Империус?       Эмери чуть склонил голову.       — Не нужно меня провоцировать, дорогуша. Вы и так уже достаточно сделали для того, чтобы я передумал и отправил вас в Монпелье сегодня же ночью. Но я устал. И, как ни странно, хочу, чтобы у вас была возможность принять правильное решение.       — «Правильное» с вашей точки зрения?       — С вашей собственной, — он чуть улыбнулся, но улыбка вышла кривой, почти печальной. — Спокойной ночи, Женевьева.       Он вышел, и дверь за ним закрылась с едва слышным щелчком, оставив её одну в потухающем свете двух ещё живых свечей. Тени заплясали по стенам, выхватывая из темноты очертания столового серебра, пустых бокалов, недоеденного мяса, которое теперь остывало, покрываясь тонкой плёнкой застывшего жира.       Элоиза появилась на пороге почти сразу, бесшумно, как привидение. Она стояла, опустив глаза, и её руки мелко дрожали.       — Мадемуазель? — голос девушки был тихим, почти беззвучным. — Я провожу вас…       — Не нужно, — Женевьева встала. — Я запомнила дорогу.       — Но месье велел…       — Месье, — Женевьева посмотрела на неё долгим, острым взглядом, и Элоиза тут же умолкла, попятилась, — может идти к дракклам со своими приказами. Я не собака, чтобы меня водили на поводке.       Она вышла в коридор, не дожидаясь ответа.       Её раздражало абсолютно всё: Эмери, дом, Франция, запахи, ситуация, в которой она оказалась, то, что её вечно норовят использовать, как игрушку, то, что она ни на что не способна воздействовать. Хоть когда-нибудь будет в её жизни момент, когда она будет диктовать условия? Когда будет возможность размазать всех обидчиков по стене, повесить их на собственных кишках за хрупкое эго, задушить высокомерием, испепелить, Мордред дери, всеми самыми ужасными фантастическими существами, или же вообще, препарировать вживую?       Она была зла. Зла настолько, что была готова залезть своими аккуратными коготками к себе под скальп и расчесать зудящий изнутри мозг.       Коридор встретил её приглушённым светом ламп-тюльпанов, отбрасывающих на оливковые стены длинные, дрожащие тени. Воздух был тяжёлым, неподвижным, пропитанным запахом старых денег и лицемерия. Женевьева шла медленно, не глядя по сторонам, её каблуки утопали в пушистом ковре, не издавая ни звука. Тишина давила, обволакивала, залезала под кожу, и где-то на границе сознания, в той самой зудящей, воспалённой области, которую она только что мысленно царапала, что-то шевельнулось.       Какая жалость, — раздалось в голове, и голос Серены, томный, чуть сонный, прозвучал так, будто она только что проснулась после долгого, сладкого сна и теперь потягивалась. — А я-то надеялась, ты примешь его предложение. Новое имя, новая жизнь… Звучало почти романтично.       Женевьева вздрогнула, но не остановилась. Только сжала челюсти так, что зубы заскрежетали.       Вернулась, зараза.       «Молчи.»       Молчать? — Серена по-кошачьи рассмеялась. — Но, дорогая, ты так интересно кипятишься. Я просто хотела сказать, что Эмери был почти вежлив. Для похитителя. Он даже нож не всадил тебе в печень, когда ты объявила, что Гриндевальд проиграет. Это, знаешь ли, прогресс.       Женевьева замерла на лестничной площадке, вцепившись в кованые перила. Пальцы побелели. Она смотрела на мраморные ступени, уходящие вниз, в темноту первого этажа, и чувствовала, как внутри закипает что-то гадкое, липкое.       «Я сказала, заткнись».       Ах, как грубо, — Серена притворно вздохнула. — И это после того, как мы столько пережили вместе? Архивы, Мориссетт, побег от Реддла… Я, знаешь ли, рискую.       Она произнесла это с такой нежной, почти ласковой интонацией, что у Женевьевы по спине побежали мурашки. Она оттолкнулась от перил и зашагала дальше, быстрее, почти срываясь на бег. Каблуки цокали по мрамору, как метроном, отмеряющий время до полного безумия.       Но знаешь, — голос Серены стал ниже, задумчивее, — я тебя понимаю. Мне тоже надоело, что нас всё время пинают. Сначала Винда, потом Реддл, теперь этот… Эмери. Такой красивый, такой вежливый, такой смертельно опасный. И всё равно пешка. Как и ты. Как и я. Но, — она сделала паузу, и Женевьева почувствовала, как внутри разливается тепло, такое же липкое, как её злость, — может, нам пора перестать быть пешками? А, Женевьева?       Женевьева влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Свечи в люстре потускнели, огонь в камине почти погас, оставив только красные угли, которые пульсировали в такт её сердцу.       Подумай, — шепнула Серена. — Он спит сейчас в своей спальне. Дверь не заперта. Охрана, всего лишь люди. Магглы, Женевьева. Они даже не увидят, как ты пройдёшь мимо.       — Замолчи, — прошептала она вслух. Голос сорвался, стал хриплым, чужим.       У тебя есть палочка. А у него нет. Он безоружен, пока не проснётся. Ты можешь войти. Просто войти. И всё. Никто не узнает. Ты скажешь, что защищалась, что он напал первым. Что ты боялась за свою жизнь.       Женевьева оттолкнулась от двери, сделала шаг к кровати и вдруг резко остановилась. Её рука, дрожащая, медленно потянулась к карману, где лежала палочка. Дерево было тёплым, почти горячим, будто живым.       Представь, — Серена теперь звучала вкрадчиво, почти интимно, как любовник, шепчущий пошлости на ухо, — как он удивится. Этот великий Эмери де Робеспьер, правая рука Фикельмона, верный пёс Гриндевальда. Он даже не успеет проснуться. Ты ведь умеешь быть бесшумной. Ты умеешь быть опасной.       Женевьева зажмурилась. Перед глазами всплыло лицо Эмери, такое всё спокойное, надменное, с этой его полуулыбкой, которая говорила: «Ты не более чем досадная помеха, милая девочка». Она представила, как её рука сжимает палочку, как она произносит заклинание, как багровая вспышка освещает его лицо, превращая спокойствие в гримасу боли и ужаса. И от этого представления по телу разлилось тепло.       Вот так, — прошептала Серена. — Вот так. Ты чувствуешь? Это сила.       — Заткнись, — выдохнула Женевьева, но рука с палочкой уже опустилась. Она стояла посреди комнаты, глядя на кровать, на шёлковое покрывало, на подушку, которую она так и не вернула на место. И вдруг её губы на бледном, осунувшемся лице дрогнули в странной улыбке.       Она подошла к окну, распахнула створку и впустила в комнату ледяной ночной воздух. Он обжёг лицо, но не принёс облегчения. Тогда она перегнулась через подоконник, глядя вниз, на заснеженный сад, на луну, висевшую низко на чернеющем бесконечном и глубоком полотне, которое, казалось, утянет кого угодно за собой, если очень долго смотреть, огромная и жёлтая, похожая на глаз хищника.       Ты решила замерзнуть? — насмешливо спросила Серена. — Оригинально. Но, право слово, неэффективно. Эмери просто найдёт твой труп утром, пожмёт плечами и скажет: «Какая трагедия. Угостили бы её вином, глядишь, и жила бы до сих пор».       — Ты права, — слишком тихим, ровным и спокойным голосом произнесла Женевьева, не отрываясь от луны. Она захлопнула окно, задвинула щеколду. — Я не должна здесь оставаться.       Вот это разговор! — обрадовалась Серена. — Тогда идём. Вниз, в коридор, потом налево, его комната в конце…       — Нет. — Женевьева покачала головой и отошла от окна. Она подошла к туалетному столику, взяла серебряную щётку, холодившую и так ледяные пальцы Женевьевы пуще прежнего, провела по волосам раз, другой, третий. — Не так.       А как? — в голосе Серены послышалось раздражение.       Женевьева поставила щётку на место и принялась разглядывать свое лицо, каждый миллиметр, каждую клеточку. Она провела рукой по светло-русым волосам, укладывая их аккуратнее, чем обычно, и принялась расстёгивать пуговицы на зелёном платье.       — Он сам привёз меня сюда, — она медленно стянула рукава, оказавшись в одном нижнем белье. Кожа под платьем была еще бледнее, чем на лице, и, казалось, совсем не отражала свет. — Он сам захочет отвезти меня в Монпелье. К Фикельмону. К Гриндевальду.       И? — Серена начала терять терпение.       — И я поеду. — Женевьева скинула платье на пол, словно грязную и ненужную тряпку, и улыбнулась. Улыбка вышла кривой, почти волчьей. — Я сяду в его карету. Я доеду до Монпелье. Я встречусь с Фикельмоном. А потом…       Она замолчала. Взяла со столика флакон с духами, открыла, понюхала, пахло розами, горьковато и сладко. Поставила обратно.       А потом? — прошептала Серена, и в её голосе впервые за всё время, что её знает Женевьева, прозвучала неуверенность.       — Потом я посмотрю им в глаза, — Женевьева повернулась к зеркалу спиной, скинула с себя туфли и направилась босиком по холодному полу к шкафу, — и пойму, кто из них действительно заслуживает смерти.       Она медленно отворила дверцу, еще медленнее оглядела полки и вешалки, наугад вытащила какую-то сорочку, шелковую и пропахшую дорогим стиральным зельем, и одним ленивым движением через голову натянула её на себя. Женевьева обошла кровать, по дороге ногой оттолкнув от себя валявшееся на полу платье, и легла. Глаза закрывать не стала, смотрела в потолок, на лепные розетки, на тени от люстры, которые плясали на белой штукатурке, словно призраки. Внутри всё кипело, но кипение это было не горячим, а холодным, как лёд. Она чувствовала, как злость растекается по венам, не обжигая, а замораживая, превращая страх и отчаяние в сталь.       Ты пугаешь меня, — тихо сказала Серена.       Женевьева закрыла глаза. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Где-то за стеной часы пробили полночь. Один удар. Второй. Третий. Женевьева считала, пока не сбилась.       Что ты задумала?       — Ты сама сказала, — Женевьева, не открывая глаз, чуть улыбнулась уголком губ. — Хватит быть пешкой.       Но…       — Спи, Серена. Завтра будет долгий день.