Колесо Фортуны

      Через мгновение после похищения Женевьевы.       Тишина, воцарившаяся в столовой Малфой-мэнора вслед за оглушительным хлопком, казалось, обладала собственной плотью, а сам воздух сгустился, обратился в невидимую, но плотную завесу, сквозь которую звуки доходили искажёнными и слабыми.       Том Реддл замер у стола. Палочка застыла в его расслабленно опущенной руке, но пальцы, сжимавшие древко, побелели, точно выточенные из слоновой кости. Взор его был устремлён в пустоту — туда, где мгновение назад стояла Робеспьер. На полу, среди осколков драгоценного саксонского фарфора и багровых винных пятен, расплывалось крохотное алое пятнышко. Её кровь, выступившая с тонкой, едва заметной царапины на горле, которую оставил не человек, а исчадие, тень, прежде чем исчезнуть, унося с собой свою ношу. Крохотное, почти незаметное пятно вдруг показалось ему оскорбительно грязным, липким, неправильным. Он подавил желание взмахнуть палочкой и заставить его исчезнуть.       «Упустил».       Он не заметил, как пальцы, сжимавшие палочку, побелели до синевы, а костяшки второй руки, замершей за спиной, издали едва слышный хруст.       Он ощутил укол почти физически, словно тупой, саднящий толчок где-то под ложечкой. Не потому, что ему была дорога эта дерзкая, язвительная девчонка, осмеливавшаяся цеплять его своими острыми, как бритва, ответами, а потому, что кто-то, некто неведомый и чужой, только что перехитрил его, обвёл вокруг пальца с той же лёгкостью, с какой фокусник дурачит доверчивых зевак, и исчез прямо из-под носа, пока он, Том Реддл, стоял здесь, парализованный собственной беспомощностью, и не мог ничего предпринять. Она была единственной, кто за последние месяцы заставила его сомневаться в собственной проницательности. Её мысли ускользали, её мотивы были зашифрованы, а сама она — живая загадка, которую он ещё не успел разгадать. И теперь эту загадку украли.       Как? Древняя магия оплетала Малфой-мэнор незримой, но несокрушимой сетью. Защитные контуры, выпестованные поколениями предков, ставили под сомнение саму возможность аппарации в этих стенах. И всё же этот лже-Уэйн Фоули, это безликое, ускользающее существо, ушёл. Ушёл вместе с девчонкой, которая только что сидела напротив, пила воду из хрустального бокала и смотрела на него с тем непередаваемым выражением насмешливого превосходства, от которого у него сводило скулы.       Женевьеву де Робеспьер похитили прямо с вражеской территории. И Том готов был поклясться, что это был кто-то из шестёрок армии тёмного лорда всея Европы. Робеспьер же, поганка такая, сбежала от них с важным артефактом. А если они забрали её, то теперь у Реддла меньше шансов добраться до перстня раньше них. Кому бы не хотелось откусить столь лакомый кусочек?       Первым безмолвие нарушил Брендис Лестрейндж. Сейчас он сидел на мраморном полу, привалившись спиной к опрокинутому стулу, и смотрел перед собой остекленевшими, бессмысленными глазами, похожий на выброшенную на берег медузу. Его лицо, обычно лоснящееся от самодовольства, сейчас казалось помятым и жалким.       — Этот тип… Я с самого начала думал, что с ним неладно! У Фоули глаза другие. Совсем другие…       — Замолчи, Брендис, — произнесла Вальбурга тихо, но в голосе её прозвенела металлическая, непререкаемая нотка. Эта женщина, казалось, единственная здесь сохраняла подобие трезвого ума.       Она стояла у стены, прямая как струна, и бледность её лица была не болезненной, а фарфоровой, точно у античной статуи. Смотрела она не на пустое место, а на Малфоев. Изучала. Оценивала. Прикидывала, сколько можно извлечь выгоды из этого унизительного для них происшествия.       — Как он это проделал? — Арчибальд потрясённо вертел головой из стороны в сторону, словно надеялся углядеть в пространстве прореху, которую можно было бы залатать. — Аппарация внутри поместья? Сепульверий, я всегда полагал…       — Ты полагал, — резко оборвала его леди Августа. Её голос, сухой и скрипучий, как несмазанная дверная петля, резанул по ушам. — Все мы здесь полагали. И все мы ошиблись. Истина же в том, что противник оказался искуснее нас.       Офелия Малфой, всё ещё вцепившаяся в рукав мужа, медленно, будто через силу, перевела взгляд на Тома. В её глазах, обычно таких холодных и надменных, что, казалось, ими можно заморозить воду, сейчас читалось нечто непривычное: растерянность пополам с тревогой, точно у сбитой с толку наседки, у которой утята разбежались. Ей, привыкшей к безусловному контролю, было мучительно видеть, как её безупречный механизм дал сбой. Как жалко.       — Мистер Реддл… — начала она, и её низкий, музыкальный голос дрогнул, — вы находились ближе всех. Не заметили ли какой-нибудь мелочи? Жеста? Знака? Того, что ускользнуло от прочих?       Том позволил себе на долю секунды задержать взгляд на лице леди Малфой дольше, чем позволяли приличия. В этом взгляде читалось ровно то, что она хотела увидеть: сосредоточенность, лёгкая тревога и та самая «надёжность», которую ищут в моменты кризиса. Он дал ей увидеть то, что она хотела. Ярость, настоящая, вязкая, ждала где-то глубоко, но он не позволил ей подняться на поверхность. Он загнал её в тот самый тайник, где уже скопились десятки других, не менее тёмных чувств, которые никогда не увидят света. Величайшее искусство манипуляции — не врать, а предлагать правду в выгодном свете.       Том медленно, с оттяжкой повернул голову, встречаясь с ней взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Нет, леди Малфой, — ответил он ровным, почти бесстрастным голосом. — Он был необычайно осторожен. И, осмелюсь заметить, весьма подготовлен.       «Гораздо лучше подготовлен, чем все вы, сидящие в своей золотой клетке и уверовавшие, что магия древних родов — это панацея от всех бед, — добавил он про себя, окидывая мысленным взором их напыщенные, растерянные лица. — Вы, с вашим чванством и спесью, думаете, что вам ничто не угрожает. А между тем кто-то только что плюнул вам в душу, и вы даже не поняли, откуда прилетело».       Элизабет Маккиннон, всё это время стоявшая без движения, точно громом поражённая, вдруг очнулась. Её палочка, всё ещё направленная туда, где секунду назад стоял похититель, заметно дрожала в руке, а на щеках вспыхнул лихорадочный румянец.       — Вызывайте авроров, — голос её прозвучал резко. — Немедленно. Мою подругу похитили. Похитили прямо из-за вашего стола, мистер Малфой. Вы, и только вы, отвечаете за безопасность своих гостей!       «Какая трогательная наивность, — мысленно усмехнулся Том. — Она всерьёз полагает, что авроры бросятся искать какую-то беженку».       Сепульверий Малфой, до этой минуты казавшийся потерянным и сбитым с толку, вдруг выпрямился в полный рост. Лицо его приняло привычное выражение ледяного, надменного достоинства.       — Мисс Маккиннон, я вполне понимаю ваше беспокойство, однако…       — Беспокойство? — перебила его Элизабет с негодованием. — Вы зовёте это «беспокойством»? Моя подруга только что была похищена у всех на виду! Похититель применил магию внутри вашего поместья, которое, как вы беспрестанно заверяли, защищено лучшими чарами во всей Британии! И вы осмеливаетесь говорить о «беспокойстве»?       Том наблюдал за ней с холодным, почти клиническим интересом. В ней кипела сдерживаемая истерика, скрученная в тугой, стальной жгут, готовая в любой момент распрямиться и ударить. Маккиннон была куда умнее, чем казалась при поверхностном знакомстве: она понимала, что визгом и слезами ничего не добьётся, и умела давить умело и точно, на самое больное место, делая это почти профессионально.       — Вы предлагаете мне ввести в мой дом посторонних? С их обысками, бесцеремонными допросами, протоколами?..       «Он боится за свою репутацию. За те грязные тайны, которые могут всплыть, если авроры начнут рыться в его бумагах».       — А что предлагаете вы? — Элизабет сделала шаг вперёд. — Самим искать её по коридорам? У вас есть должный опыт в делах о похищениях, мистер Малфой? Или, быть может, вы находите ситуацию забавной?       — Дорогое моё дитя, — вмешалась Офелия, и её голос, мягкий, точно бархат, но при этом источающий могильный холод, заставил Элизабет замереть на полушаге. — Поверьте, никто в этом доме не желает зла мисс Робер. Мы все хотим, чтобы она как можно скорее вернулась. Но вы должны уразуметь: авроры — вовсе не решение. Это… новые трудности.       — Какие же трудности могут быть важнее человеческой жизни?       Элизабет пребывала в растерянности. Том же всё понимал. И, судя по промелькнувшим теням на лицах, не он один. Эти люди, все до единого, были готовы пожертвовать «мисс Робер», лишь бы не допустить чужаков в своё святая святых. Они сами были заложниками собственного величия, и это величие сейчас душило их, как удавка.       Вальбурга Блэк, до сей минуты молчаливо наблюдавшая за перепалкой, чуть заметно усмехнулась.       — Маккиннон, душа моя, — проворковала она томным, почти ласковым голосом, — авроры редко утруждают себя поисками пропавших девиц. Куда охотнее они ищут тех, на кого можно возложить вину. А в данном случае, — она медленно обвела глазами собравшихся, и взгляд её задержался на пустом опрокинутом стуле, где только что сидела Женевьева, — виновных, боюсь, наберётся многовато. Начиная с хозяев дома, которые не уследили за собственной защитой, и заканчивая… некоторыми из гостей, что, возможно, знали больше, чем соблаговолили сообщить.       Её взгляд скользнул по лицу Тома, задержавшись на секунду дольше приличного. «И ты, Реддл, тоже в списке подозреваемых», — говорил этот взгляд. Вальбурга была не глупа. Пожалуй, даже слишком умна для своего положения, и это делало её опасной.       — Вы на что-то намекаете, леди Блэк? — осведомился он с ледяной вежливостью.       — Боже упаси, мистер Реддл. Я всего лишь констатирую очевидное. Аврорату свойственно копать. А когда они начинают копать, на поверхность извлекается то, что было схоронено весьма глубоко. И далеко не всем присутствующим будет приятно, если их маленькие тайны выйдут на свет божий. Не так ли, Сепульверий?       Том перевёл взгляд на хозяина дома. Тот побледнел ещё сильнее, чем прежде. Офелия же, напротив, вдруг расправила плечи, и лицо её сделалось непроницаемым, точно крепостная стена, за которой укрылись осаждённые.       — Мы не станем вызывать авроров, — твёрдо и без колебаний заявила она. — По крайней мере, сейчас. Мы справимся собственными силами. У нас имеются… свои способы.       — Способы? — Элизабет прищурилась, сделав шаг к ней. Разбитая тарелка под её каблуком хрустнула. — Какие ещё способы? У вас есть люди, способные выследить мага, который умеет аппарироваться из-под носа у лучших защитных чар столетия? У вас есть… есть…       — У нас есть мистер Реддл, — тихо, но отчётливо произнёс Сепульверий, и все взоры обратились к Тому.       «Ну наконец-то», — подумал он с мрачным удовлетворением.       — Я? — Том чуть приподнял бровь, изображая лёгкое, почти простодушное удивление. Внутри, на самом дне, всколыхнулось что-то тяжёлое и острое, но он поймал это чувство, скрутил и запер там же, где держал всю остальную свою тьму — в узкой, запертой на сотню замков клетке. Ему предлагали именно то, чего он и сам добивался. Найти её. Не потому, что он питал хоть каплю жалости к этой дерзкой девчонке (о нет, его забавляла её колючесть, но жалость была чувством, чуждым его натуре), а потому, что никто, никто в целом свете, не смел похищать добычу прямо у него из-под носа. — Вы предлагаете мне, всего лишь студенту, расследовать похищение, которое не смогли предотвратить лучшие защитные чары Британии?       — Вы, — начала Офелия, — находились ближе всех к этому человеку. Вы говорили с ним. Вы заглядывали ему в глаза.       «Я заглядывал ему в глаза и не увидел ровным счётом ничего», — с горечью подумал Том.       Но вслух он, разумеется, этого не сказал.       — Я помогу. Но мне понадобятся сведения. И определённая свобода действий.       — Какого рода свобода? — настороженно осведомился Сепульверий.       — Возможность… посещать те уголки Малфой-мэнора, куда обычно не допускают гостей.       Он вновь замолчал, ожидая реакции. Они клюнут, ведь у них нет выбора — Том знал об этом абсолютно точно. Им нужен козёл отпущения, который найдёт виноватых, не трогая их самих. И он с радостью сыграет эту роль, а заодно копнёт там, где не ждут.       — Похититель применил чары, которые оказались не под силу вашим защитным контурам. Стало быть, он либо был превосходно осведомлён об их устройстве, либо… эти контуры функционируют не совсем так, как вам представлялось. Я должен проверить это. Своими глазами.       — Это… — начал было Сепульверий, но Офелия опередила его.       — Хорошо. Вы получите доступ. Всё, что сочтёте нужным. — Тут взгляд её заострился, напоминая лезвие стилета, и она добавила: — Но докладывать вы будете мне лично. И никакой самодеятельности.       — Разумеется, леди Малфой. — Том склонил голову в коротком, почтительном полупоклоне. — Я бы ни за что не осмелился её проявить.       «Самодеятельность будет, — мысленно усмехнулся он. — И ещё какая».       Элизабет смотрела на него с откровенным, почти враждебным недоверием.       — И вы ему верите? — спросила она, поворачиваясь к Офелии. — Вы доверяете поиски моей подруги… ему?       — У вас есть иные предложения, мисс Маккиннон? — холодно осведомилась леди Малфой.       Элизабет умолкла, но взгляд её, брошенный на Тома, был красноречивее всяких слов. Ярость, отчаяние, бессилие смешались в нём в один горючий, взрывоопасный коктейль.       — Я пойду с вами.       — Это едва ли целесообразно, — начал было Том, уже предвкушая, как эта вздорная особа будет путаться под ногами и мешать своими дурацкими эмоциями, но Элизабет перебила его с несвойственной ей резкостью:       — Мне нет дела до вашей целесообразности. Она моя подруга. И я не оставлю её судьбу в руках человека, который… который, возможно, сам причастен ко всему случившемуся.       — Вы подозреваете меня, мисс Маккиннон? — Том позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Это… забавно.       — Я ничего не подозреваю, мистер Реддл. Я просто… не доверяю вам и вашим мотивам.       — Что до моих мотивов, то они просты и незамысловаты, — Том сделал шаг к двери. — Похищение свершилось у меня на глазах. Это оскорбление, которого я не намерен спускать никому. И я выясню, кто дерзнул меня столь… унизить.       Он проговорил это спокойно, почти бесстрастно, но в самом тембре его голоса, в каждом слове чувствовалась такая ледяная, сдерживаемая на последнем пределе ярость, что даже Вальбурга невольно сделала полшага назад.       Элизабет, казалось, на мгновение оцепенела, но тут же взяла себя в руки.       Том резко развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Шаги его, быстрые и чеканные, застучали по мраморным плитам пола. Элизабет, поколебавшись лишь мгновение, последовала за ним, словно нашкодившая собачонка на поводке, подумал он с холодным презрением. Ему не нужны были попутчики, но если она настаивает, пусть идёт. По крайней мере, он сможет использовать её связи, когда понадобится получить доступ к тем, кто обычно не говорит со студентами.       В дверях он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Леди Малфой, мистер Малфой. Я дам вам знать, едва появятся новости. А пока… настоятельно советую никому не покидать поместья. Похититель, весьма вероятно, действовал не в одиночку.       Они вышли в полутёмный коридор, и гулкое эхо их шагов заметалось под высокими сводами. Элизабет почти бежала, стараясь не отставать от его широкого, размашистого шага.       «Как же это утомительно таскать за собой обузу», — мелькнула раздражённая мысль, но он тут же отбросил её.       — Куда мы направляемся? — спросила она, когда они свернули за угол, туда, где коридор терялся в густом, трепещущем полумраке.       — В библиотеку, — не сбавляя шага, ответил Том.       — В библиотеку? Зачем, во имя Мерлина?       — Затем, — тихо, но веско произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то, заставившее Элизабет поёжиться, — что прошлой ночью похититель побывал именно там. И я намерен вытрясти из этих стен все тайны, которые они хранят. Даже если для этого придётся разобрать их по камешку.       Там они пробыли до вечера. Элизабет пыталась выпытать из Реддла всё, однако тот не желал поддаваться мечтам заносчивой богачки контролировать всё и вся. Даже если бы он рассказал ей о том, что было ночью, полезнее бы Маккиннон не стала. Если она вообще способна быть полезной.       Ближе к закату к когтевранке-заучке прилетела сова. Прочтя письмо, Маккиннон была (Том был готов поклясться) в бешенстве. Но стоило отдать ей должное — дальше побелевших пальцев и набухших на шее вен дело не дошло. Она тихо встала, что-то буркнула нечленораздельно и ретировалась. Том даже бровью не повёл, провожая её взглядом. Он прекрасно понял, что её кто-то отозвал, и отозвал срочно. Этот кто-то станет его следующим собеседником, когда придёт время. А пока пусть бежит. Чем больше суеты, тем больше ошибок.       Библиотека Малфой-мэнора обволокла его тем же смрадом, что и прошлой ночью: пыль, старый пергамент, воск, которым натирали полки, и едва уловимая сладковатая нота увядающих роз из ваз, стоящих в холле этажом выше. Свет магических бра, вделанных в стены через каждые три метра, ложился на пол длинными желтоватыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Тишина стояла такая, что Том слышал биение собственного сердца.       Он бесшумно скользнул между стеллажами, миновал тот самый закуток с бархатным креслом, где вчера сидела Робеспьер, и остановился у стены, скрывающей тайный ход. На мгновение его пальцы замерли на холодном камне, шершавом, с едва заметными следами древней резьбы, которую время почти стёрло. Он прислушался. В доме было тихо. Элизабет ушла почти час назад, её шаги давно стихли в противоположном крыле, а все остальные позапирались в своих покоях, явно переживая за то, что и их жалкие тушки могут внезапно кому-то понадобиться. Даже эльфы попрятались, словно чуяли, что ночь не сулит ничего хорошего.       Том надавил на нужный участок стены.       Камень дрогнул, издал глухой, маслянистый скрип.       «Люмос», — мысленно призвал огонек на палочке Реддл.       Свет выхватил из черноты грубые каменные ступени, стёртые до блеска бесчисленными ногами тех, кто ходил здесь столетия назад. Воздух был спёртым, холодным, с привкусом минеральной соли и гниющих корней. Стены покрывал зеленоватый налёт плесени, а в углах, там, куда не доставал свет палочки, шевелились тени, не имевшие источников. Отвратительно.       Том, подавив отвращение, сошёл в подземную библиотеку, где прошлой ночью они с Аневрином нашли кольцо.       Здесь ничего не изменилось. Всё те же рухнувшие стеллажи из тёмного рассыхающегося дерева, рассыпающиеся в труху фолианты, запах тлена и времени, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Пыль лежала слоями, вековыми, нетронутыми, лишь там, где прошлой ночью ступали их ноги, образовались тёмные, влажные следы, уже успевшие покрыться свежей тонкой коркой. Стол в центре, заваленный пыльными свитками, стоял на том же месте. Том обошёл помещение, вглядываясь в каждую тень, каждый закоулок. Он провёл палочкой по стенам, сканируя остаточные магические следы. Дерево отозвалось лёгкой вибрацией, привычной, почти успокаивающей.       Ничего нового.       Том проверил второй проход, тот, что вёл дальше, в неизведанные глубины поместья. Коридор уходил вниз, становясь всё уже, стены всё грубее, потолок опускался так низко, что ему приходилось слегка наклонять голову. Воздух здесь был мёртвым, как в склепе, который не открывали столетиями.       Он прошёл по коридору до тех пор, пока путь не преградила массивная запечатанная дверь. бронзовая, с выцветшим гербом Малфоев в центре. Том попытался открыть её, применил Алохомору, потом несколько более сложных заклинаний, которые сам разработал для взлома магических замков.       Бесполезно. Дверь оставалась глуха. Магия, скреплявшая её, была древней, возможно, такой же древней, как Хогвартс. Он потратил на неё почти полчаса. Безуспешно.       Том развернулся и пошёл обратно, чувствуя, как раздражение начинает сворачиваться в тугой холодный комок где-то под рёбрами. Его выводило из себя, когда что-то не поддавалось. Не потому, что он был нетерпелив — нет, он умел ждать, умел планировать, умел просчитывать ходы на годы вперёд. Но когда перед ним ставили стену, которую нельзя было ни обойти, ни сломать, ни даже понять, это задевало его самолюбие глубже, чем любой прямой вызов.       Он вернулся в главную библиотеку и замер у высокого окна. Ночь сгустилась, луна скрылась за тяжёлыми свинцовыми тучами, и лишь редкие звёзды мерцали где-то в вышине, бледные, равнодушные. Время шло, а ответов не было.       Тогда он решился на то, на что не решался.       Защитные узлы.       Том нашёл этот узел через час блужданий по служебным коридорам, которые не были предназначены для гостей. Они петляли, сворачивали, иногда обрывались в тупики, за которыми скрывались крошечные подсобки с мётлами и вёдрами. Но нужное место он нашел. Помещение оказалось крошечным, круглым, с низким сводчатым потолком, сложенным из тёмного, почти чёрного камня; в центре на каменном постаменте, покрытом рунами, которые Том не смог прочитать с первого взгляда, мерцал ровным золотистым светом магический кристалл — сердце защитных чар Малфой-мэнора — и от него во все стороны тянулись тонкие, едва видимые нити, уходящие в стены, пол, потолок, растворяясь в камне, как корни древнего дерева. Воздух здесь был тяжёлым, почти физически осязаемым, и пахло в нём озоном, старым железом и ещё чем-то сладковатым, напоминающим запах крови.       Том, морщась и поджимая губы до побеления от презрения, опустился на колени перед постаментом, поднёс палочку к кристаллу и заколдовал, стараясь прощупать структуру защиты.       Она была безупречна.       Каждый контур, каждая руна, каждая нить — всё работало с ювелирной точностью, с математической чистотой, что вызывала в Томе почти эстетическое наслаждение: ни одного разрыва, ни одного ослабленного участка, ни одного намёка на то, что кто-то посторонний мог проникнуть в поместье, не говоря уже о том, чтобы аппарировать изнутри.       Том настороженно уставился на кристалл. Его золотистый свет отражался в зрачках, слепил, пульсировал в такт сердцебиению. Он проверил каждый узел, каждое соединение, каждую руну, каждую нить. Всё было цело. Всё работало так, как и должно было работать.       «Тогда как этот поганец пробрался? Как он вышел? А те двое, что были ночью?»       Ответа не было.       Том поднялся, отряхнул колени. Он уже собирался покинуть узел, чтобы вернуться в библиотеку и сопоставить находки, как вдруг услышал сзади шаги. Том резко обернулся, палочка взметнулась вверх, готовая к заклинанию. Свет выхватил из полумрака фигуру на пороге.       На пороге, прислонившись плечом к косяку, стояла Элизабет Маккиннон. Её волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, были растрёпаны, лицо бледно, под глазами залегли тени такие глубокие, будто она не спала несколько суток. На ней было то же платье, что и за завтраком — пастельно-зелёное, с высоким воротником, только теперь без шали, и казалось, что она замёрзла: плечи её были чуть приподняты, руки скрещены на груди.       — Это те самые уголки Малфой-мэнора, куда обычно не допускают гостей? — спросила она, и в её голосе звучала странная, отстранённая насмешка, которой Том раньше у неё не замечал.       Он не опустил палочку.       — Как вы нашли это место?       — Шла за вами, — пожала она плечами. Движение было каким-то неестественным, дёрганым, будто она не привыкла к своему собственному телу. — Вы не так скрытны, как вам кажется.       — Я проверил коридор. Там никого не было.       — А я не в коридоре была. — Она криво улыбнулась. — Я в стене. Буквально.       Том прищурился. Её слова не имели смысла. Стены здесь были каменными, толщиной в несколько футов, без единой трещины, без малейшего намёка на тайный проход. Он бы заметил, если бы кто-то прятался.       — Вы бредите, мисс Маккиннон.       — Возможно. — Она оттолкнулась от косяка и сделала шаг внутрь, и в этом шаге было что-то бесшумное, парящее, словно у призрака. — Но факт остаётся фактом: я здесь. А вы не нашли ровным счётом ничего, так ведь?       Том промолчал. Он вглядывался в её лицо, в глаза, в то, как падает свет на её плечи, и с каждой секундой росла уверенность: что-то было не так. Не в её словах — в ней самой. Слишком бледная, слишком тихая, слишком неподвижная. Живой человек так не стоит. А еще, кажется, она была в какой-то мере полупрозрачной — Том сквозь нее видел то, что находится за ее спиной. Странно…       — Жаль. — Элизабет вздохнула. — Я надеялась, вы окажетесь умнее. Что быстрее меня поймёте, как он это сделал.       — Если вы такая умная, просветите меня.       Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах, обычно таких ледяных и насмешливых, сейчас не было ничего, будто она смотрела на него сквозь толщу воды.       — Нет.       И развернулась, чтобы уйти.       — Стойте.       Она не послушалась. Её фигура двинулась к выходу, и Том, сам не зная зачем, шагнул следом. Что-то толкало его вперёд, какой-то инстинкт, который он не мог объяснить — не страх, не любопытство, а странное, почти болезненное чувство, что если он упустит её сейчас, то упустит нечто гораздо более важное.       Она вышла в коридор. Он за ней.       Сделала несколько шагов, мягких, почти неслышных. Свернула за угол, туда, где не было ни дверей, ни окон, только глухая каменная стена.       Том ускорился, повернул за ней и замер.       Коридор был пуст.       Он пробежал до следующего поворота — никого. Проверил боковые ответвления, заглянул в каждую нишу, каждую тень. Пусто.       Элизабет Маккиннон растворилась. На его глазах.       «Мираж? Иллюзия? Галлюцинация?»       Том вернулся к узлу, провёл палочкой по тому месту, где она стояла.       Том замер, прижимая палочку к виску. В голове пульсировало ритмичным, навязчивым давлением, будто его мозг пытался прожечь дыру в черепе и вылезти наружу. Он прокручивал варианты: иллюзия, оборотное зелье, легилименция, наведённый морок, подмена личности. Но девушка казалась такой настоящей. Хотя Элизабет Маккиннон, которую он знал, никогда не стала бы так просто уходить, она бы осталась, допытывалась, требовала ответов, спорила, угрожала — эта девушка совершенно точно заслужила в школе народное прозвище «мегера». Эта же ушла. Молча. Словно растворилась.       «Значит, это была не она».       Тогда он проверил защитные чары ещё раз.       Кристалл всё так же мерцал золотым светом, нити тянулись в стены, руны на постаменте мерцали в такт невидимому ритму. Всё было цело. Но теперь, присмотревшись, Том заметил деталь, которую пропустил в первый раз. Искажение, которое он принял за дефект, на самом деле было следом. Следом чужой магии, вплетённой в структуру защиты так искусно, что её можно было обнаружить, только зная, что именно искать.       Он опустился на колени, провёл пальцами по рунам на постаменте. Они были теплее, чем должно быть. Кто-то был здесь совсем недавно и, возможно, даже сегодня.       Он остался в узле ещё на несколько часов. Внутри закипало почти болезненное и ненавистное раздражение. Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующую пыль, и снова опустился на корточки, чтобы осмотреть основание постамента. Том перебирал нити, всматривался в искажения, пытался понять структуру чужой магии. Он пробовал считывать её, анализировать, раскладывать на составляющие, как учил себя делать с любым незнакомым заклинанием. Но это было не заклинание. Это было нечто более глубокое, более древнее, более личное. Будто сама магия поместья приняла чужую волю, подчинилась ей, сделала её частью себя, являясь ошибкой.       И тогда он заметил нечто, чего не видел раньше.       В самой структуре защиты, в том месте, где одна из нитей вплеталась в общий контур, было странное, почти незаметное искажение, будто кто-то очень осторожно, очень тонко заменил один из кристаллов на его идеальную копию, но с другим «ключом». Разницу можно было заметить, только если точно знать, куда смотреть и что искать.       «Она не прорвана. Она подменена».       Кто-то потратил годы, чтобы изучить защиту Малфой-мэнора. Кто-то с невероятным терпением, шаг за шагом, внедрил в её структуру свою собственную магию, свою собственную лазейку. А значит и «Маккиннон» могла быть результатом этой подмены, ведь защита поместья, что была тут изначально, достаточно сильно укоренилась в почве и камнях, чтобы конфликтовать с новыми заклятьями. Конфликт порождает аномалии, а присутствие аномалий указывает на поломку. Бинго! «Элизабет» была просто сбоем, родившимся из конфликтующих рун, мороком, воплотившимся из ошибки в механизме, а проще говоря — иллюзией. Осталось найти причину.       Том выпрямился, убирая палочку в карман. Пальцы его дрожали от возбуждения.       Время шло. Свечи в магических бра начинали мерцать, предупреждая, что скоро рассвет. Том чувствовал, как тяжелеют веки, как мысли начинают путаться, как детали ускользают от него, расплываются, теряют чёткость. Он не привык к такому — к бесплодным поискам, к отсутствию ответов, к необходимости признать, что кто-то умнее, терпеливее, хитрее. Кроме того, он уже успел отвыкнуть от того, что есть что-то неподдающееся его усилиям, рвению и пониманию.       «Жалкая потребность во сне», — подумал он с отвращением, когда понял, что начинает пропускать детали, что глаза слипаются, а пальцы, облаченные в замшевые перчатки, уже не так уверенно скользят по рунам.       Он поднялся, с силой зажмурился, словно пытаясь стряхнуть усталость. Бесполезно. Она въелась в него, стала частью его, тяжёлой, липкой, как патока.       Том покинул узел, запер за собой дверь, хотя знал: тому, кто создал это искажение, замки не помеха, и побрёл в свои покои. Коридоры были пусты, лишь изредка попадались эльфы, замиравшие при его приближении, прижимавшиеся к стенам, опускавшие глаза, а он не обращал на них внимания, ведь всё его существо было направлено внутрь, туда, где в кромешной тьме сознания мерцала одна-единственная мысль.       «Он должен быть здесь. Где-то рядом. Я почти дошёл до сути».       Но «почти» не считается и никогда не считалось. Либо всё, либо ничего.       Он вернулся в свою комнату. Свет магических бра отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени деревьев за оконными стеклами, тени мебели, тени его собственных рук, сжатых в кулаки. Том закрыл дверь, запер на все замки (бесполезно, бесполезно, бесполезно — он знал это, но приютская привычка есть привычка), наложил заглушающие чары и сел на кровать.       Паркет был холодным, даже сквозь подошвы ботинок он чувствовал этот холод, поднимающийся откуда-то из глубин поместья, из тех подвалов, куда ему не удалось проникнуть. Том смотрел в пол, на тёмное дерево, на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были бледными, почти прозрачными, с синеватыми прожилками у костяшек. Он вдруг подумал, что они похожи на руки мертвеца.       Он сжал их в кулаки и снова разжал.       Голова была тяжёлой, наполненной ватой и осколками мыслей, которые никак не складывались в цельную картину. Он прокручивал события ночи снова и снова: библиотека, подземелье, узел, Элизабет-призрак, исчезнувшая в каменной стене. И этот след — тонкий, почти неуловимый, как нить паутины, которую можно заметить, только если на неё наткнуться лицом.       Том поднял голову и посмотрел в окно. За ним занимался серый, унылый рассвет. Небо было тяжёлым, низким, затянутым облаками, которые не обещали ни солнца, ни тепла. Снег на подоконнике начал таять, превращаясь в грязную, липкую кашу.       Он глубоко вдохнул холодный воздух и зажмурился, прогоняя напряжение с глаз, и вдруг замер, словно что-то вспомнил. Его платок. Пальцы медленно, почти нехотя извлекли темно-зеленый шелковый кусочек ткани, который стоил баснословных денег для его «сиротского» кошелька, но он купил его, думая, что его присутствие что-то изменит в его жизни и Слизерин вдруг воспримет Тома своим, а не каким-то грязным и чужим. Это его он недавно отдавал «мисс Робер» в Хогвартсе, когда у той пошла кровь носом после очередных «весёлых» занятий по трансфигурации с Дамблдором. Что она там тогда трансфигурировала «из ничего»? Да какая сейчас разница? Платок, который она вернула, чисто выстиранным, пахнущим лавандой и почему-то дымом, все еще имел в себе ее кровь, впитавшаяся в нити рун на уголке. Том не был дураком. И однажды ему ее кровь помогла найти ее. Значит поможет и сейчас.       Он встал, двинулся к своей уличной мантии, сунул руку в карман, который уже давно был зачарован на расширение пространства, и вытянул оттуда карту. Он не знал, сработает ли это снова, как в школе тогда — чары, что он тогда применил, могли и стереть впитавшуюся кровь в серебристые узоры-руны, — но другого способа отследить Робеспьер у него не было.       Том, думая, что ему потом нужно будет в случае чего улучшить руны и достать побольше крови Робеспьер, развернул карту на коленях, приложил к ней платок и закрыл глаза, шепча заклинание, которое когда-то сам придумал, переработав древний ритуал слежения.       Тишина. Ничего.       Он повторил, громче, чётче, вкладывая в слова всю свою волю.       Платок дрогнул. Шёлк пошёл рябью, будто под ним шевельнулась невидимая рука. Вышитые руны засветились тусклым серебристым светом. Карта отозвалась лёгкой вибрацией, и на её поверхности, прямо в центре, где обычно был обозначен Хогвартс, начало проступать пятно. Нечёткое, расплывчатое, но определённо не Шотландия. Юг. Море.       Франция?       Том нахмурился, вглядываясь в расплывающиеся очертания. Он уже собирался наложить усиливающие чары, чтобы точнее определить координаты, когда в дверь постучали. И, не дожидаясь ответа, все щеколды вдруг отодвинулись (кто-то снаружи применил Алохамору) и дверь распахнулась.       Брендис Лестрейндж стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и в его глазах плясали те самые чёртики, которые появлялись, когда он собирался сказать или сделать нечто, за что его следовало бы придушить. Он был одет небрежно: рубашка расстёгнута на две пуговицы, манжеты закатаны, волосы растрёпаны так, будто он только что встал, но в его взгляде не было и тени сна.       — Том, — произнёс он, растягивая гласные с той наглой, расслабленной интонацией, которая всегда выводила Реддла из себя. — А я тебя везде ищу. Ты бы хоть дверь запирал, что ли. Я, знаешь ли, человек скромный, могу и смутиться, застав тебя за, не знаю, медитацией? Или чем вы, гении, занимаетесь в четыре утра, когда плебеи спят или блудят?       Том не убрал платок и карту. Они лежали у него на коленях, открытые, и он видел, как взгляд Брендиса скользнул по ним, задержался, оценил и тут же отвёл, будто ничего не заметил.       — Что тебе нужно, Брендис? — Голос Тома был ровным, почти безразличным, но внутри закипало раздражение.       Нагло ворвался без спроса. Смотрит на его вещи. Улыбается. Что ему нужно в такую рань?       — Я, собственно, по делу. — Брендис отлепился от косяка и сделал шаг в комнату, не спрашивая разрешения. — Мне тут кое-что пришло. Думаю, тебя это заинтересует.       Он подошёл ближе, и только тогда Том заметил, что в руке Брендис держит конверт. Серебристый, плотный, с восковой печатью, которую он не узнал — какой-то замысловатый герб, не Малфоев, не Блэков, не Лестрейнджей. И конверт был вскрыт. Брендис уже читал то, что внутри.       Том поднялся с кровати.       — Ты вскрыл мою почту?       — Твою? — Брендис удивлённо поднял брови, и в этом притворном изумлении было столько едкой насмешки, что Том едва не схватился за палочку. — О, нет, приятель. Это моя почта. Просто… — он усмехнулся, поднёс конверт к лицу и помахал им в воздухе, как флагом, — я подумал, что тебе будет интересно.       Он остановился в двух шагах от Тома, и теперь его лицо было освещено тусклым утренним светом, падающим из окна       — У меня в руках, — голос Брендиса упал до шёпота, интимного и опасного, — твоя мечта, Реддл.       Конверт блеснул серебром. В пальцах Брендиса, длинных, нервных, он казался живым, пульсировал, дышал, манил.       Том смотрел на конверт, и в голове его, заглушая все остальные мысли, билось: «Что он принёс? Что он знает? И почему улыбается?»       Брендис выдержал паузу, слишком долгую, слишком театральную, и его губы растянулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

***

      Следующий день. Франция.       Женевьева холодным взглядом окатила карету, стоявшую у ворот. Изящная, белая, с серебристыми вставками, переливающимися на ясном морозном солнце, запряжённая шестёркой благородных белоснежных пегасов. Этот способ перемещения был столь старомоден, что Женевьева могла лишь презрительно поджимать губы, накрашенные в тёмно-бордовую помаду, ставшие частью её образа на сегодняшний день. Ей хватило прогулки в карете Винды неделю назад — тогда она подумала, что это может быть фишка мадам Розье, которая ей, к слову, весьма подходит. Но завидев карету здесь, у Эмери де Робеспьера, Женевьева невольно начала задумываться о том, что тёмные маги слишком любят всё усложнять. А как же аппарация? Порталы? Перемещения по каминной сети? Да хоть через маггловские унитазы! Это и то быстрее, чем трястись в холодной неотапливаемой кибитке, парящей в небе.       Однако карета была лишь половиной унижения.       Вторая половина стояла сейчас на ней самой.       Платье, в которое её облачили под утро, было из тяжёлого шёлка цвета воронова крыла, с глубоким вырезом-лодочкой, открывающим ключицы, и завышенной талией, которую подчёркивал широкий пояс из серебряной парчи. Рукава длинные, слегка расклешённые от локтя, с изящными манжетами, расшитыми мелким жемчугом. Юбка струилась до самого пола, скрывая туфли на невысоком каблуке, которые, к её удивлению, оказались удобнее, чем можно было предположить.       Это была мода конца тридцатых. Женевьева всегда считала её чопорной и старомодной, глядя на старые фотографии в книгах по истории костюма, но сейчас, оказавшись внутри этого силуэта, она вдруг поняла, почему эти линии, эти пропорции считались вершиной элегантности. Платье делало её фигуру похожей на изогнутый цветочный стебель — гибкий, хрупкий и одновременно опасный.       К этому добавили шубу. Настоящую, из соболя тёмно-коричневого, почти чёрного, с серебристым отливом. Мех был невесомым, но тёплым, и пахло от него чем-то старым, дорогим и чужим. Шуба лежала на плечах тяжестью, которая не имела ничего общего с весом. Это была тяжесть статуса. Тяжесть денег. Тяжесть принадлежности к миру, в который она никогда не хотела входить.       На шее нитка жемчуга, крупного, идеально круглого, с матовым, холодным блеском, в ушах маленькие бриллиантовые гвоздики, которые ей вставили, когда она дремала в кресле, слишком уставшая, чтобы сопротивляться, на запястье тонкий браслет из платины, с едва заметной гравировкой: ключ, сова, роза, шахматная фигура. Чёртов герб Робеспьеров.       Женевьева сжала свободную руку в кулак, чувствуя, как жемчуг врезается в кожу.       — Вы выглядите великолепно, — раздался за спиной спокойный, ровный голос Эмери. Он стоял в двух шагах, тоже одетый с иголочки — тёмно-синий костюм, белая рубашка, никакого галстука, лишь серебряная заколка на воротнике в виде лилии. Женевьева ненароком подумала, что его страсть к этим цветам слегка больна. В руке он держал небольшую бархатную коробочку, которую она не заметила раньше.       — Ещё одно украшение, и я задушу вас этой ниткой.       Эмери не двинулся с места, но уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.       — Это необходимость. — Он щёлкнул крышкой коробочки. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежала брошь — массивная, из платины и тёмного сапфира, в форме розы. — Без неё вы не пройдёте контроль. Или пройдёте, но в качестве пленницы, со связанными руками и кляпом во рту. Выбирайте.       Женевьева медленно повернулась. Она смотрела на брошь, на его лицо, на холодный утренний свет, играющий на серебре кареты. Внутри всё кипело, но наружу вырывалась только тишина.       — Сами прикрепите, — сказала она наконец. — Руки не слушаются.       Эмери шагнул ближе, и его пальцы, тёплые и сухие, коснулись её ворота. Женевьева замерла, чувствуя, как он аккуратно, с той же ювелирной точностью, с какой делал всё, прикалывает брошь к шёлку. Булавка вошла в ткань почти беззвучно.       — Теперь вы готовы, — он отступил на шаг. — Хотя бы внешне.       — А внутренне?       — Это уже ваша забота.       Он протянул ей руку, помогая взойти в карету. Женевьева, стиснув зубы, оперлась на его ладонь лишь на мгновение, чтобы не споткнуться о собственный подол. Мех шубы скользнул по её плечам, когда она опустилась на мягкое сиденье, обтянутое кремовым велюром. Эмери устроился напротив, и дверца закрылась с глухим, дорогим стуком.       Карета плавно оторвалась от земли. Пегасы взмыли в морозное небо, и поместье Эмери, его идеальные сады, заснеженные аллеи — всё это чужое, красивое, ненавистное — осталось внизу, уменьшаясь, превращаясь в игрушечный макет.       Женевьева не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, на Эмери, который сидел, закинув ногу на ногу, и, кажется, дремал. Или делал вид, что дремлет. Его лицо было безмятежным, как у человека, который не несёт ответственности ни за чьи жизни, кроме своей собственной. Это бесило.       — Вы так и не сказали, что мы будем делать в Монпелье, — нарушила она тишину. Голос звучал ровно, почти равнодушно, хотя внутри всё дрожало.       — Я скажу, когда приедем.       — А если я выпрыгну из кареты прямо сейчас?       Эмери открыл один глаз.       — Вы в соболе. Внизу — французские Пиренеи. Двести метров. Успеете пожалеть о своём решении примерно за три секунды до того, как превратитесь в лепёшку. — Он снова закрыл глаз. — Не советую.       Карета летела плавно, разрезая морозный воздух с тихим, свистящим шорохом. Пегасы, чьи белоснежные крылья почти сливались с бледным декабрьским небом, двигались в идеальном ритме, словно заводные игрушки. Женевьева смотрела на проплывающие внизу поля, леса и редкие деревушки. Снежный покров становился всё тоньше, а потом и вовсе исчез, уступив место бурой, промёрзшей земле и тёмным пятнам редких перелесков.       Она знала, что они движутся на юг, в сторону Средиземного моря, но даже магия не могла полностью отменить зиму. Воздух за окном кареты оставался колючим, и лишь солнечные лучи, пробивающиеся сквозь редкие облака, создавали обманчивую иллюзию тепла.       Эмери де Робеспьер, сидевший напротив, не проронил ни слова за весь полёт. Он то притворялся спящим, то вглядывался в бумаги, которые доставал из внутреннего кармана сюртука, исписанные мелким, убористым почерком. Женевьева его не трогала. Разговор был бесполезен: он получил от неё ровно столько, сколько хотел, а теперь просто выполнял приказ.       «Доставит, как мешок картошки, и получит свою похвалу», — с горечью подумала она, поправляя на плече тяжёлую соболью шубу. Мех приятно грел, но пах чужим дорогим, сухим парфюмом и пылью старых гардеробных. Это был ещё один способ унизить её: облачить в чужую роскошь, превратить в куклу, в экспонат, который представят господину.       Она взглянула на свою ладонь в тонкой шёлковой перчатке цвета слоновой кости, потом перевела взгляд на окно. Под ними расстилались холмы Прованса — суровые, выжженные летним солнцем и скованные зимним холодом. Оливковые рощи тянули к небу чёрные, узловатые ветви, словно моля о тепле. Крыши ферм покрывал иней, но снега здесь почти не было — Женевьева наблюдала только за тем, как внизу растекается вымороженная земля, готовая к зиме, но лишённая её белоснежного убранства.       Наконец вдалеке показались очертания города. Монпелье раскинулся на холмах, его старая часть с черепичными крышами и узкими улочками теснилась вокруг возвышающегося собора Сен-Пьер. Карета пошла на снижение, минуя магические барьеры, которые Женевьева почувствовала затылком.       Они приземлились на окраине, в закрытом анклаве, окружённом высокими каменными стенами. Здесь не было обычной суеты: ни экипажей, ни редких прохожих в мантиях. Влево и вправо расстилалась идеально вымощенная площадь перед особняком, чей строгий, почти аскетичный фасад из серого камня не походил на вычурную красоту поместья Эмери. Это была крепость.       Эмери наконец открыл глаза и посмотрел на неё с той же холодной, оценивающей отстранённостью.       — Мы приехали. Постарайтесь не упасть в обморок. И не говорите ничего, кроме «да» и «нет» — разве что он спросит сам.       — Я не ваша дрессированная мантикора.       — Нет, вы моя гостья, — он поправил манжету, — но от вашего поведения зависит очень многое. В том числе — останетесь ли вы в этой шубе или будете мёрзнуть в подвале.       Дверца кареты открылась бесшумно, выпуская наружу струю ледяного, влажного воздуха. Пахло морем — солёным, резким, с примесью водорослей и мокрых камней. Монпелье стоял на холмах, но дыхание Средиземного моря ощущалось здесь явственно, смешиваясь с холодом декабрьского дня.       Женевьева, стараясь держать спину прямо, ступила на мраморные плиты. Каблуки цокнули громко, и этот звук показался ей выстрелом в тишине. Эмери предложил ей руку, но она проигнорировала жест, застегнув шубу на все пуговицы и спрятав дрожащие пальцы в муфту, которую предусмотрительно подала выбежавшая из дверей служанка — маггла, как и Элоиза, в строгом сером платье и накрахмаленном переднике.       «Ещё одна. Как у Эмери. Эти люди не пользуются магией там, где её можно заменить прислугой. Почему? В любом случае, это слабость. Прислуга ничего не знает, но всё видит. Стоит подружиться с кем-то из них».       Их встретил высокий дворецкий с лицом, напоминающим маску, который провёл их через огромный, почти пустой холл. Никаких портретов предков, никаких гобеленов и рыцарских доспехов — только гладкие стены цвета слоновой кости, чёрный мраморный пол и высокие окна, забранные витражами с абстрактным геометрическим узором. Тишину нарушали лишь их собственные шаги.       Ничего лишнего. Никаких подсказок. Человек, который здесь живёт, не оставляет следов, а значит, искать их придётся не глазами, а ушами. Слуги, разговоры, обрывки фраз…       Они поднялись на второй этаж, и дворецкий, открыв перед ними массивную дверь из тёмного дуба, бесшумно удалился. Комната, в которую они вошли, оказалась кабинетом. Огромным, холодным, с высоким потолком, на котором была изображена фреска с, неожиданно, библейским сюжетом, который Женевьева не узнала — возможно, «Изгнание из рая». В центре стоял стол из чёрного дерева, заваленный свитками, книгами и какими-то чертежами. На стенах висело несколько картин, в основном тёмные, мрачные пейзажи: зимние леса, скалы, бушующее море.       У окна, спиной к ним, застыл мужчина.       Он был высок, жилист, облачен в строгий чёрный костюм, без единого намёка на украшения. Короткие, идеально зачёсанные назад чёрные волосы блестели при свете свечей. Он не обернулся, когда они вошли, и не подал виду, что заметил их присутствие. Только когда дворецкий закрыл дверь, он медленно, словно нехотя, повернулся.       Этьен Фикельмон.       Женевьеву поразили его глаза — чёрные, глубокие, лишённые какого-либо выражения. Они напоминали два колодца, в которых не отражалось ничего: ни света, ни тепла, ни даже интереса к ней. Ему было под пятьдесят, но выглядел он моложе: гладкая, почти прозрачная кожа, резкие скулы, тонкие губы, сложенные в линию, которая не выражала ни приветливости, ни враждебности. Он был слишком спокоен, слишком равнодушен, слишком… в общем, не так Женевьева представляла главного исполнителя Гриндевальда. В ее голове он рисовался ядовитым, коварным и противным.       Он смотрел на Женевьеву долго, очень долго, и во взгляде его не было ни оценки, ни узнавания, буквально ничего. Он просто смотрел, как смотрят на пустое место, которое вдруг оказалось занято чем-то незначительным и неважным.       — Мадемуазель Робер, — голос его оказался низким, глухим, без единой интонации. Он произнёс её имя так, будто проверял на вкус и нашёл пресным. — Или мне величать вас мадемуазель де Робеспьер?       Женевьева выдержала его взгляд.       — Как вам угодно, месье Фикельмон. Имена мало что меняют.       Он чуть приподнял бровь. Это был единственный жест, выдавший хотя бы тень эмоции.       — Имена редко что-то меняют, в этом вы правы. Они лишь указывают на принадлежность. А принадлежность, как вы, вероятно, уже поняли, определяет всё.       Он шагнул вперёд, обходя стол, и Женевьева заметила, как Эмери, стоявший у неё за спиной, слегка напрягся. Но Фикельмон не смотрел на него, ведь всё его внимание было приковано к ней.       — Вы не похожи на ту, чьё имя носите, — он остановился в двух шагах от неё. — У неё были светлые волосы. Серые глаза. Хрупкая, кукольная внешность. Вы… — он окинул её холодным, как лезвие, взглядом, — совсем другая.       — К сожалению, я не выбирала свою внешность. Как и то, чьё имя носить.       Он развернулся и подошёл к окну, глядя на серое небо Монпелье. Её слова он проигнорировал, словно она ничего и не сказала.       — Мои люди готовят для вас комнату. Вы будете жить здесь, пока я не решу, что делать дальше. Вам не запрещается выходить в сад, но за пределы поместья — только в моём сопровождении.       — Я вновь пленница?       — Вы гостья, — он не обернулся. — Но гостья, которая не может уйти. Если это для вас синоним пленницы… что ж, возможно, вы правы. Однако я предпочитаю более мягкие формулировки.       «Прекрасно. У него с Эмери один терминологический словарь. Как романтично!»       Он махнул рукой, и дверь открылась, впуская бесшумную служанку.       — Отведите мадемуазель в её покои. И проследите, чтобы у неё было всё необходимое. — Он чуть повернул голову, и Женевьева увидела его профиль — острый, хищный, идеально выточенный. — Завтра мы поговорим подробнее. Сегодня вы, должно быть, устали с дороги.       — Я не устала, — солгала она, хотя веки слипались, а в голове гудело от напряжения.       — Тем лучше, — Фикельмон наконец посмотрел на неё прямо, в упор, без капли сочувствия. — Потому что сегодня вечером вы отужинаете со мной. И мы обсудим ваше будущее.       Он не сказал «будущее Гриндевальда», не произнёс имён, которые витали в воздухе, но Женевьева и так всё поняла. Её привезли, чтобы использовать.       Эмери, до сих пор стоявший молча, наконец подал голос:       — Я оставлю вас, Этьен. Если я больше не нужен…       — Ты свободен, — Фикельмон кивнул, даже не взглянув на него. — Но оставайся в городе. Возможно, ты понадобишься мне позже.       Эмери коротко кивнул головой и вышел, бросив на Женевьеву быстрый, нечитаемый взгляд. Она осталась одна с Фикельмоном и служанкой, которая ждала у двери, опустив глаза.       — Ваши покои на третьем этаже, — Фикельмон указал на дверь. — Прислуга покажет дорогу. А я, с вашего позволения, вернусь к своим делам.       И он действительно отвернулся, снова став спиной к ней, давая понять, что аудиенция окончена. Женевьева, стиснув зубы, кивнула и вышла в коридор, чувствуя на затылке тяжесть его молчаливого, оценивающего присутствия.       «Весёлый дядька. Будет что вспомнить, если выживу».       Служанка молча двинулась вперёд, и Женевьева последовала за ней, оставляя за спиной кабинет, похожий на склеп, и его хозяина, казавшегося самой смертью, только без косы и в дорогом костюме.       Оставшись одна в отведённых ей покоях, Женевьева первым делом скинула с плеч тяжёлую соболью шубу, не глядя швырнула её на стоящее у окна кресло и принялась изучать комнату. Покои оказались просторными, выдержанными в холодных серо-голубых тонах, мебель массивная, тёмная, с минимумом украшений. Никаких безделушек, никаких книг, никаких намёков на то, что здесь кто-то живёт. Даже кровать была заправлена с такой стерильной аккуратностью, что казалась не спальным местом, а экспонатом в музее. По сравнению с поместьем Эмери это место казалось бедным, хотя Женевьева точно знала, что это не так. Может быть, здесь и не все такое вычурное, но качество вещей точно было на уровне. И, на удивление, тут Женевьеве было в какой-то мере комфортнее. Она даже поймала себя на мысли, что, будь у нее возможность, она бы спросила у Фикельмона где именно он покупал мебель и все остальное. Ну так, на всякий мифический случай, в котором у нее будет недвижимость.       Женевьева подошла к окну. За ним тянулся ухоженный, но какой-то бездушный сад: ровные подстриженные кусты, пустые клумбы, фонтан, замёрзший и молчаливый. Ни души. Только снег, серое небо и тишина.       — Прекрасный вид для заключённой, — пробормотала она вслух. — Хоть открытки пиши.       С ума сошла? — фыркнула Серена. — Открытки? Кому? Реддлу? «Привет из Монпелье, целую, скоро приеду с тебя шкуру спускать»?       — У тебя отвратительная фантазия.       В дверь постучали.       Женевьева не обернулась. Она продолжала смотреть в окно, на заснеженный сад, на серое небо, на далёкие холмы, теряющиеся в дымке.       — Войдите.       Дверь открылась бесшумно. На пороге стояла та же служанка — высокая, худая, с лицом, которое невозможно было запомнить. В руках она держала небольшой серебряный поднос, на котором покоились изящная фарфоровая чашка и крошечный графин с чем-то тёмно-янтарным.       — Месье Фикельмон просил передать, — голос у неё был тихим, безжизненным, как у куклы, — что ужин будет подан через три часа.       «Три часа! Достаточно, чтобы осмотреть коридор и лестницу, не вызывая подозрений. Я здесь «гостья». Гостья имеет право заблудиться»       — Он будет ждать вас в малой столовой на первом этаже. Вот… это велел дать.       Она поставила поднос на столик у двери и тут же исчезла, прежде чем Женевьева успела задать хоть один вопрос.       Пряничек? — ехидно поинтересовалась Серена.       Женевьева подошла к столику, взяла бокал, понюхала. Пахло травами, мятой и чем-то ещё, незнакомым, сладковатым. Она отставила бокал и взяла графин. На тёмно-янтарной жидкости играли блики свечей.       «Виски? Или отрава?»       Виски, — отозвалась Серена. — Фикельмон явно не хочет, чтобы ты померла до ужина. Пей, не бойся.       «Я не боюсь, — мысленно огрызнулась Женевьева, наливая себе половину бокала. — Я просто не доверяю».       Скорее всего, это просто жест вежливости. Ты же гостья.       «Пленница», — поправила Женевьева, делая глоток.       Виски оказалось крепким, терпким, с нотками дыма и дуба. Оно обожгло горло и разлилось по груди приятным, расслабляющим теплом. Женевьева сделала ещё глоток, потом ещё. Внутри отпустило, хотя самую малость.       Она прошлась по комнате, касаясь пальцами холодных поверхностей: мраморного камина, деревянной спинки кровати, стекла в раме картины, изображавшей море в шторм. Всё здесь было чужим, холодным, неправильным. Но это было лучше, чем сидеть и ждать, когда за ней придут. Она сделала ещё глоток виски, потом допила остатки, чувствуя, как алкоголь туманит голову, делая мысли чуть менее острыми. Тем не менее, размышлять она не преставала.       Кто здесь главный после Фикельмона? Кто из слуг самый болтливый? Где его кабинет, где он держит почту? Есть ли в поместье портал или камин, которым можно воспользоваться?       Спустя три часа её встретила просторная комната с высоким лепным потолком, стены которой были обиты тёмно-зелёным шёлком. В центре стоял длинный стол, накрытый на две персоны, но таким образом, что хозяин и гостья оказывались на почтительном расстоянии друг от друга.       Фикельмон уже сидел на своём месте. Он сменил строгий чёрный костюм на такой же строгий, но тёмно-серый, идеально сидящий на его сухощавой фигуре. Белоснежная рубашка, серебряные запонки с едва заметным гербом, который Женевьева не разглядела. Волосы по-прежнему зачёсаны назад, лицо непроницаемо.       — Мадемуазель Робеспьер, — он кивнул на стул напротив. — Прошу.       Женевьева не стала ждать, пока ей отодвинут стул. Она сама села, расправив юбку, и положила руки на стол. Слуги — бесшумные, похожие друг на друга, как клоны — внесли суп. Прозрачный, золотистый, с какими-то травами. Запах аппетитный, но Женевьева не притронулась к ложке. Она смотрела на Фикельмона, а Фикельмон смотрел на неё.       — Вы не едите, — заметил он через минуту. Его голос был ровным, почти дружелюбным, но в этой ровности чувствовалась такая же пустота, как во всём его облике.       — Не голодна.       — Вы врёте. Но это ваше право.       Он поднёс ложку ко рту, проглотил суп, вытер губы салфеткой всё с той же механической, отстранённой грацией. Женевьева смотрела на его руки: длинные, тонкие пальцы, идеальные ногти, ни одного кольца, ни одного украшения.       — Вы, наверное, думаете, что я не знаю, зачем я здесь, — начала она, не дожидаясь, пока он заговорит первым. — Не знаю, почему меня привезли, зачем нарядили, как куклу, и усадили за этот стол. Но мне, честно говоря, плевать.       Фикельмон отложил ложку и посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес.       — Вот как, — произнёс он тихо. — Плевать.       — Абсолютно, — Женевьева подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — Вы все тут носитесь со своим Гриндевальдом, со своим будущим, с пророчествами, с перстнем, с… — она махнула рукой, — с бог знает чем ещё. А мне, знаете ли, уже надоело. Меня похищают, допрашивают, одевают, как манекен, возят по всей Европе в каретах, которые пахнут лицемерием. И каждый раз я должна быть благодарна, что меня не убили. Так вот, месье Фикельмон: я неблагодарная. И я ничего вам не скажу.       Она замолчала, тяжело дыша. В груди клокотало что-то новое, холодное, почти торжествующее. «Скажи им всё, что думаешь. Пусть знают, с кем имеют дело», — шептал внутренний голос, который она уже не отличала от Серены. Но, кажется, та молчала.       Фикельмон выдержал паузу. Долгую, томительную. Он взял бокал с водой, сделал глоток, поставил обратно. Потом сложил руки на столе и наконец произнёс:       — Вы закончили?       Женевьева опешила. Она ожидала чего угодно: угроз, насмешек, попытки её образумить, даже удара. Но только не этого спокойного, почти вежливого вопроса.       — Что?       — Я спросил, закончили ли вы свою эмоциональную речь. Или у вас есть ещё что добавить? Я могу подождать. У меня есть время.       Женевьева открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поняла, что не знает, что сказать.       — Вы… — она запнулась, сбитая с толку, — вы не хотите знать о будущем?       — Нет.       Ответ был таким простым, таким безоговорочным, что Женевьева на мгновение потеряла дар речи.       — Что значит «нет»? — выдохнула она наконец. — Все хотят! Гриндевальд хочет, Винда хочет, Эмери хочет! А вы… вы не хотите?       Фикельмон откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.       — Знаете, мадемуазель Робеспьер, я прожил на свете пятьдесят три года. Я видел, как умирают люди, которых я любил. Я видел, как рушатся империи, которые казались вечными. Я видел, как ложь становится правдой, а правда — ложью. И за все эти годы я понял одну простую вещь: будущее — пустой звук.       — Как это — пустой звук?       — А так. Предсказания, пророчества, видения — всё это лишь тени на стене. Они не определяют судьбу. Они лишь пугают слабых и вдохновляют глупцов. Мне же, мадемуазель Робер, не нужно ни того, ни другого. Я не боюсь будущего. И у меня нет иллюзий на его счёт.       Женевьева молчала. Она смотрела на его руки, на салфетку, которая превращалась в аккуратный маленький квадрат, и не находила слов.       — Тогда зачем я здесь? Зачем меня похитили, привезли, нарядили? Ради чего весь этот цирк?       Фикельмон положил сложенную салфетку на стол и поднял на неё глаза.       — Потому что меня попросили, — произнёс он. — Коллеги. Те, кто сидит выше и считает, что лучше знают, что нужно Господину. Они решили, что вы — ключ. Что вы сможете рассказать, чем закончится война, кто победит, кто предаст. Вот ему будущее интересно. Мне же… — он сделал паузу, — мне было поручено превратить вас в настоящую Робеспьер, а не разузнать истины последующего за сими днями.       — Что? — Женевьева почувствовала, как земля уходит из-под ног.       — Вы удивлены? — Фикельмон чуть приподнял бровь. — А зря. Мадам Розье настаивала, чтобы вас подготовили. Говорила, что вы сырой материал, но перспективный. И меня, с моим опытом, с моими методами, назначили ответственным.       Он замолчал, давая ей переварить услышанное. Женевьева сидела, вцепившись пальцами в край стола, и чувствовала, как внутри закипает новая волна ярости, но эта ярость была какой-то… беспомощной.       — То есть… — голос её дрогнул, — меня привезли не для того, чтобы выпытывать тайны будущего?       — Нет.       — И вы не будете меня пытать? Допрашивать? Применять Веритасерум?       — Нет.       — И вы…       — Мадемуазель Робеспьер, — перебил её Фикельмон. В его голосе впервые прозвучала нотка терпеливого, почти отеческого утомления, — я уже сказал: будущее меня не интересует. Мне плевать, кто победит в этой войне. Мне плевать, какую роль вы сыграете в судьбе Господина. Мне плевать, даже если вы убьёте его собственными руками. Я не фанатик. Я не идеалист. Я всего лишь человек, который делает свою работу.       — Какую работу? — прошептала Женевьева.       — Ваше образование.       Он произнёс эти слова так просто, так обыденно, будто речь шла о школьных уроках или репетиторстве по зельеварению. Женевьева смотрела на него, не веря своим ушам.       — Вы хотите… учить меня?       — Я хочу сделать из вас то, что от меня требуют, — поправил Фикельмон. — Научить вас истории вашей семьи, законам магии, политическим интригам. В общем, всему тому, что вы должны были знать, но не знаете.       — Но зачем? — Женевьева чувствовала, как её голос срывается на фальцет. — Зачем вам это?       — Затем, что меня попросили, — повторил Фикельмон. — А я, знаете ли, не привык отказывать. Тем более когда отказ может стоить мне карьеры.       Он замолчал, и в наступившей тишине Женевьева услышала, как за окном воет ветер. Где-то далеко, на первом этаже, часы пробили половину.       — Но вы же не хотите меня учить. Вы делаете это не по своей воле.       Фикельмон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, до этого пустых и безразличных, вдруг мелькнуло что-то живое, похожее на усталую, горькую иронию.       — Да, пожалуй. Но вы слишком много говорите. Слишком много чувствуете. Слишком много надеетесь на то, что кто-то придёт и спасёт вас. Так не бывает. Никто не придёт. Вас спасёте только вы сами. И для этого вам нужны знания.       Замолчав, он принялся за еду. На столовую опустилась тишина, давящая на виски и гнетущая. Фикельмон вёл себя слишком обыденно: он не угрожал, не нападал, не делал ничего, что могло бы задушить Женевьеву психологически, но она сидела, глядя на то, как он берёт из корзинки кусочек хлеба, как наливает в отдельный стакан из графина сок, и не могла произнести ни слова.       За ночь она придумала множество сценариев того, что может произойти здесь. Но ни один из них не касался «обучения»: её представления были более кровожадными. Женевьева скорее бы поверила, что на ней решат ставить эксперименты — она же из будущего, может, в ней есть что-то, что даст и им возможность путешествовать во времени? — или запрут в темнице и посредством зелий и заклинаний сделают из неё марионетку, из которой можно вытянуть абсолютно всё. Но вместо этого её кормят.       «Я ничего не понимаю».       Женевьева опустила взгляд в стол и медленно положила руку на пустой бокал перед собой, не заметив, как ладонь дрогнула. Не успела она ничего подумать, как Этьен Фикельмон вдруг что-то спросил, смотря на неё в упор.       — А? — она встрепенулась.       — Чего вам налить? — терпеливо повторил тот.       Женевьева моргнула. Он что, серьёзно?       — М-м, — Женевьева обвела взглядом стол. Графинов с различными напитками было много, а ей, если честно, плевать было что пить — она положила руку на бокал случайно, есть не собиралась. Лучше умереть от голода. — Сок.       — Какой?       — Что?       — Виноградный? Яблочный? Клубничный? Смородиновый? Персиковый?       «Никакой».       Женевьева обвела взглядом графины и ткнула пальцем в первый попавшийся.       — Вот этот.       — Это сидр, мадемуазель.       Женевьева убрала руку с бокала, словно тот обжёг её.       — Тогда… яблочный, — выдавила она, чувствуя себя полной идиоткой.       Фикельмон кивнул, и через секунду её бокал наполнился прозрачной, чуть золотистой жидкостью. Она не стала пить. Просто смотрела, как играют блики свечей на поверхности, и ждала. Чего — сама не знала.       — Вы не притронулись к еде, — заметил он, не поднимая глаз. — Это неразумно. Завтра у вас будет много дел.       — Каких ещё дел?       — Учёба, мадемуазель. Я уже говорил.       Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Его взгляд, до этого рассеянный, вдруг сфокусировался на ней, став острым, почти болезненно внимательным.       — Вы не представляете, насколько вы невежественны.       Женевьева промолчала. Спорить было бесполезно — она и сама знала, что её познания в магии этого времени держатся на обрывках случайно прочитанных книг и подслушанных разговорах.       Фикельмон отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и лениво сложил пальцы домиком.       — Однако ваше нынешнее невежество касается меня лишь отчасти, — продолжил он. — Я берусь сделать так, чтобы к назначенному сроку вы перестали быть обузой и стали хоть сколько-то образованнее.       — Назначенному сроку? — Женевьева нахмурилась.       Фикельмон взял со стола бокал, сделал глоток воды, поставил обратно.       — Седьмого января в этом замке состоится бал.       «Опять бал, — мысленно застонала Женевьева. — В этом времени есть хоть что-то, кроме балов?»       — Господин желает, чтобы именно вы организовали это мероприятие.       Женевьева уставилась на него, не веря своим ушам.       — Я? Организовала бал?       — У вас проблемы со слухом? Я сказал именно то, что сказал. Вы займётесь подготовкой. От и до. Меню, приглашения, рассадка, развлечения — всё ложится на вас.       Женевьева открыла рот, закрыла. Потом снова открыла.       — Но… я ничего не понимаю в таких вещах! — Женевьева приняла оскорбленный вид — именно что приняла, хотя внутри единственное, что ее волновало, это то как отсюда можно свалить, да побыстрее. Возмущение было скорее манипуляцией, чем искренностью. Следом она добавила откровенную ложь: — Я даже не знаю, сколько вилок класть рядом с тарелкой!       — Научитесь, — Фикельмон оставался невозмутимым. — У вас есть… — он сделал паузу, будто прикидывая что-то в уме, — десять дней. Сегодня двадцать девятое. Бал седьмого января. Считайте, если не уверены.       «Десять дней? Десять?!»       Она почувствовала, как внутри закипает паника, но заставила себя держать лицо. Перед Фикельмоном нельзя было показывать слабость. Этот человек пожирал слабость на завтрак, обед и ужин, и, судя по его виду, никогда не жаловался на недоедание.       — А если я откажусь?       Фикельмон не ответил. Просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и напоминание о том, что она здесь не гостья, и о том, что подвалы в его замке, должно быть, очень сырые и холодные, и что Эмери давно уехал, и звать на помощь некого.       — Хорошо, — выдавила Женевьева. — Я поняла.       — Вот и отлично. Вы умная девушка, и я надеюсь, что вы понимаете, что, кроме бала, всё остальное — лишь детали, которые не должны вас заботить.       — Вы называете «деталями» то, что я должна за десять дней организовать бал для полусотни гостей, которых я в глаза не видела, в доме, где я понятия не имею, где что лежит, с бюджетом, который мне даже не озвучили?       — Бюджет вас не касается. Повара, слуги, декорации — всё это есть. Вам нужно лишь направить.       — Направить? Я даже не знаю, как этих слуг зовут!       — Узнаете. За десять дней можно многое успеть, если не тратить время на пустые разговоры.       — Выдайте мне список того, что требуется. И, может быть, я не провалюсь в первую же минуту.       — Список будет утром. На столе в вашей комнате. Изучите его до завтрака. В десять я жду вас в кабинете — обсудим детали.       Фикельмон встал. Женевьева тоже машинально, не думая, поднялась, потому что сидеть, когда над тобой стоит Фикельмон, было физически некомфортно.       — Вы сделаете всё безупречно, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Вы же хотите в дальнейшем жить спокойно и в радости?

***

      В это же время. Британия.       Офелия Малфой раздражённо швырнула на стол письмо с сургучной печатью, кажется, самого министра магии Великобритании. Впервые за долгое время в её действиях сквозила неприкрытая злость.       — Кто посмел вынести с территории моего дома вести о произошедшем? — она гневно обвела взглядом кабинет, задержавшись на каждом: собственном сыне, лорде Арчибальде Медоузе, леди Августе Медоуз, мистере Фоули и Томе Реддле.       — Это не мог быть никто из нас, — подал голос Сепульверий. Его голос дрогнул. — Мы все здесь. Мы все заинтересованы в том, чтобы… информация не распространялась.       — Заинтересованы? — Офелия резко повернулась к мужу. — Ты называешь это интересом? Сепульверий, через три часа после похищения в «Ежедневном пророке» появилась заметка! Короткая заметка на четвёртой полосе: «Инцидент в Малфой-мэноре: гостья похищена прямо из-за стола во время завтрака». Без имён, без подробностей, но сам факт! Кто-то позаботился о том, чтобы об этом узнали.       — Это мог быть кто-то из слуг, — предположил Арчибальд.       — Мои эльфы не болтают, — отрезала Офелия. — Они связаны клятвой. А маггловской прислуги в доме малфоев в помине не было! Это извращение французов!       — Значит, кто-то из нас, — тихо, но отчётливо и сухо произнесла леди Августа.       В комнате повисла тишина. Том наблюдал за ними, и где-то в глубине души в нём закипало холодное, презрительное веселье. Они походили на стаю испуганных крыс, мечущихся по тонущему кораблю в поисках виноватого, вместо того чтобы думать о спасении. Никто не спросил, как там девушка. Никто не предложил организовать поиски. Их волновало только одно: как это отразится на репутации.       — Министр уже направил запрос, — Офелия потрясла письмом. — Он желает знать, кто похитил гостью, как это произошло и, главное, почему Малфой-мэнор, считающийся одним из самых защищённых мест в Британии, оказался уязвим. Сепульверий, ты понимаешь, чем это грозит?       — Понимаю, — глухо ответил тот. — Моё место в Визенгамоте под вопросом.       — Не только твоё, — вмешался Уэйн Фоули, наконец оторвавшись от книжного шкафа. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Если станет известно, что защита Малфой-мэнора взломана, под угрозой окажутся все наши дома. Кто поручится, что завтра не похитят жену или дочь другого лорда? Что это не повторится?       — Именно поэтому информация должна остаться в этих стенах, — твёрдо сказала Офелия. — Мы разберёмся сами. Без помощи Министерства.       — И как вы предлагаете это сделать? — спросил Арчибальд. — У вас есть план? Или вы надеетесь на… — он бросил взгляд на Тома, — на содействие студента?       В его голосе прозвучало откровенное пренебрежение.       — Мистер Реддл уже нашёл кое-что, — сообщил Сепульверий, и все взгляды обратились к Тому.       Он медленно, с нарочитой ленцой, поднялся с кресла. Свет падал на его лицо, делая его похожим на античную маску — прекрасную, холодную, безжизненную.       — Я нашёл место, где защита была… нарушена, — произнёс он, растягивая слова. — Кто-то очень осторожно и тонко вплёл свою магию в структуру чар Малфой-мэнора. Случайный человек не справился бы. Это сделал тот, кто имел доступ к сердцу защиты.       — Ты хочешь сказать, — леди Августа подалась вперёд, её глаза сузились, — что это сделал кто-то из нас? Или наших предков?       — Я не делаю предположений, леди Медоуз, — Том чуть склонил голову, и в этом жесте было столько фальшивой почтительности, что даже Офелия поморщилась. — Я лишь констатирую факты.       — Факты, — Арчибальд фыркнул. — Какие факты? Ты — мальчишка, у которого нет ни положения, ни имени, ни…       — Достаточно, — оборвал его Уэйн Фоули. Голос его был спокоен, но власть, прозвучавшая в нём, заставила Арчибальда замолчать на полуслове. — Мистер Реддл, продолжайте.       Том выдержал паузу, давая им прочувствовать момент. Он видел, как побледнел Сепульверий, как побелели костяшки пальцев Офелии, как напрягся Абраксас у окна. Ему нравилось чувствовать власть над теми, кто мнил себя выше его.       — Похититель действовал не в одиночку, — сказал он наконец. — У него были сообщники. Как минимум двое. Один из них находился в поместье вчера вечером, возможно, даже сегодня утром. Он знал расположение комнат, знал, где столовая, знал, кто будет присутствовать на завтраке. Это спланированная операция.       — Кто эти люди? — спросила Офелия, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто помимо злости. Страх? Том не был уверен.       — Я пока не могу назвать имена, леди Малфой, — он развёл руками с видом сожаления, столь же искренним, как и его улыбка. — Но я близок к разгадке. Мне нужно лишь немного времени.       — Времени у нас нет. Чем дольше мы ждём, тем шире расползаются слухи. Тем больше вопросов задаёт Министерство.       — Тогда, возможно, стоит обратиться к тому, кто может повлиять на Министерство? — предположил Уэйн, переводя взгляд с Офелии на Сепульверия. — У вас есть связи. Вы знакомы с самим министром…       — Я знаком с секретарём министра, — поправил тот. — С Каспианом Маккинноном. Но его дочь… — он запнулся, — её подругу похитили. Элизабет Маккиннон сейчас, наверное, вне себя от горя.       Офелия вдруг выпрямилась. Её глаза блеснули.       — Мисс Маккиннон. — Она повернулась к двери. — Эльф!       Хлопок — и в кабинете возник домовик. Маленький, сморщенный, в безупречно чистом чепчике. Он низко поклонился, его длинные уши дрожали.       — Хозяйка звала Диппи?       — Диппи, — голос Офелии прозвучал властно, но не громко, — позови мисс Маккиннон. Скажи, что я хочу немедленно с ней поговорить.       Домовик замялся. Его огромные, с блюдце, глаза заметались по комнате. Он переступил с ноги на ногу, уши поникли.       — Хозяйка… — голос его был едва слышен, — мисс Маккиннон… нет в поместье.       — Что значит «нет»? — Офелия шагнула к нему. — Она ушла? Когда?       — Диппи не знает, хозяйка, — домовик задрожал. — Диппи только что проверял комнату мисс Маккиннон. Она… она пуста. И вещи мисс Маккиннон… их тоже нет. Диппи думает, мисс Маккиннон уехала ещё вчера вечером.       В комнате воцарилась гробовая тишина.       Том замер.       «Письмо. Конечно, письмо», — он видел, как Элизабет читала его, как побелели её пальцы, как она сжала пергамент, прежде чем выйти из библиотеки. Тогда он не придал этому значения. А зря.       — Вчера вечером? — переспросил Сепульверий. — Но как она могла уехать? Аппарация внутри поместья невозможна, а охрана у ворот никого не выпускала.       — Диппи не знает, хозяин, — домовик сжался, ожидая удара. — Диппи только знает, что мисс Маккиннон нет. И её след… её след обрывается у восточной стены сада. Там, где старая калитка. Та, что заколочена уже сто лет.       — Старая калитка? — Офелия побледнела. — Но ведь там защита…       — Такая же, как и везде, — тихо произнёс Том. — Вернее, была такой же. Но если кто-то смог вплести свою магию в сердце поместья, старая калитка — идеальное место для лазейки, не так ли?       Он говорил ровно, почти безразлично.       — Нужно найти её, — сказал Уэйн Фоули. — Если она ушла сама, то, возможно, знает, где искать похитителей. Или, что вероятнее, была с ними в сговоре.       — Мисс Маккиннон не могла быть в сговоре с похитителем! — возмутился Арчибальд. — Она дочь секретаря министра! Её репутация безупречна!       — Репутация, — леди Августа усмехнулась, и усмешка вышла кривой, почти волчьей, — это всего лишь то, что говорят о тебе, пока ты в комнате. Стоит выйти — говорят совсем другое.       Офелия Малфой медленно опустила бокал с соком на стол, и в тишине кабинета этот звук прозвучал как выстрел. Её глаза, до этого метавшие молнии, сузились до двух ледяных щёлочек, а тонкие губы сжались в нить, не предвещавшую ничего хорошего.       — Мисс Маккиннон, — произнесла она, и в голосе зазвенел металл, которого Том раньше не слышал. — Дочь секретаря министра. Исчезла из моего дома в ночь нападения, а мы о ней даже не вспомнили. Покинула поместье через калитку, о которой не знали даже эльфы. Единственная из всех гостей, не считая похитителя, имела мотив, средства и возможность. Не находите ли вы это… слишком удобным?       Леди Августа Медоуз, сидевшая у камина с непроницаемым лицом, чуть склонила голову.       — Вы намекаете, леди Малфой, что мисс Маккиннон могла быть сообщницей?       — Я не намекаю, — отрезала Офелия. — Я констатирую факты. Она ушла в ту же ночь, без предупреждения. А утром в «Пророке» появляется заметка. Кто, если не она, был заинтересован в огласке?       Арчибальд одобрительно закивал, его красное лицо побагровело ещё сильнее.       — Девчонка всегда казалась мне подозрительной, — проворчал он. — Слишком умная. Слишком самостоятельная. И дружит бог знает с кем.       — С беженкой, которую только что похитили, — добавила леди Августа с ледяной насмешкой. — Да, странный выбор для дочери секретаря министра.       Сепульверий, до этого молча стискивавший край стола так, что побелели костяшки, вдруг подал голос:       — Офелия, ты не можешь всерьёз… Каспиан Маккиннон — мой друг. Его дочь…       — Его дочь, — перебила Офелия голосом, холодным как склеп, — только что поставила под угрозу репутацию нашей семьи. Я не закрою на это глаза только потому, что её отец — твой друг.       — Я бы не торопился с выводами, — неожиданно раздался спокойный, ровный голос.       Абраксас Малфой, до этого молча стоявший у окна и наблюдавший за спором со скучающим видом, отлепился от подоконника и шагнул в центр комнаты. Его лицо, обычно безупречно-вежливое, сейчас было напряжено.       — Абраксас, — Офелия повернулась к сыну, и в её голосе прозвучало предупреждение, — я не припомню, чтобы тебя спрашивали.       — Я не нуждаюсь в разрешениях и вопросах, — фыркнул Абраксас. Том ненароком удивился этому пассажу. Ему казалось, что тот язык проглотил. — Я говорю сам. Потому что кто-то здесь, кажется, забыл, что мисс Маккиннон — не просто «девчонка» или «подруга похищенной». Она одна из самых умных женщин на моей памяти. У неё голова на плечах, в отличие от многих, — он бросил быстрый взгляд на побагровевшего Арчибальда, — и она не из тех, кто совершает необдуманных поступков без причины.       — Ты защищаешь её? — Офелия прищурилась. — С какой стати?       — Я защищаю логику, матушка. — Абраксас скрестил руки на груди. — Посудите сами: если бы мисс Маккиннон хотела нам навредить, зачем ей было ждать бала? Зачем вообще приезжать в Малфой-мэнор? Она могла просто не явиться. Или уехать раньше. Или не привозить сюда подругу, ставшую мишенью. Если она сообщница, то самая неэффективная в истории: её действия привели лишь к тому, что мы сидим здесь и выясняем отношения, вместо того чтобы искать виновных.       — Красивые слова, — леди Августа приподняла бровь, — но словами репутацию не вернёшь.       — Репутацию, — Абраксас повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на презрение, — губит не отсутствие виновных, а отсутствие рассудка. Моя мать готова обвинить первую попавшуюся, лишь бы закрыть вопрос. А вы, леди Медоуз, поддакиваете, потому что вам выгодно выставить Малфоев слабыми. Но я не позволю втоптать в грязь имя честного человека, пусть и не нашего круга, бездоказательно.       Офелия побледнела. Сепульверий, напротив, покраснел.       — Абраксас! — рявкнул он. — Ты забываешься!       — Нет, отец, — Абраксас повернулся к нему, и в голосе его впервые прозвучала усталость. — Я просто устал от того, что мы ведём себя как стая испуганных кур, когда нужно сохранять голову холодной. Вас вообще будущее не волнует?       В комнате повисла тишина. Напряжение сделалось почти физически осязаемым. И в эту тишину, как лезвие, опущенное на стол, вонзился спокойный голос Тома Реддла.       — Мистер Малфой прав.       Все взгляды обратились к нему. Том сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и его лицо оставалось непроницаемым. Он не смотрел ни на Офелию, ни на Абраксаса — только на свои руки, сложенные на коленях.       — Мисс Маккиннон, — продолжил он, — не была бы столь недальновидна. Она знала, что её отсутствие заметят. Знала, что это вызовет вопросы. Если бы она участвовала в похищении, то сделала бы всё, чтобы остаться и отвести подозрения. Она же ушла открыто и не скрываясь. Это поступок не заговорщицы, а человека, у которого случилось нечто личное, срочное, не терпящее отлагательств.       — Вы её защищаете? — Офелия перевела взгляд на Тома, и в её глазах смешались удивление и подозрение.       — Я руководствуюсь логикой, леди Малфой, — он поднял глаза, и в них не было ни вызова, ни подобострастия. — Эмоции мешают рассудку. А нам сейчас нужен именно рассудок.       — Ах, рассудок! — Арчибальд фыркнул, но уже без прежней уверенности. — Студент учит нас думать!       — Лучше поздно, чем никогда, милорд, — Том чуть склонил голову с фальшивой почтительностью, от которой у него самого заныли зубы.       — Довольно! — Офелия стукнула ладонью по столу. — Я не намерена…       — А я намерен, — неожиданно подал голос Уэйн Фоули.       Он поднялся с кресла, и его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выглядело хмурым.       — Я согласен с молодыми людьми, — произнёс он твёрдо. — Обвинять мисс Маккиннон без доказательств — верх неблагоразумия. Её отец влиятельный человек. Если он узнает, что мы поливаем грязью его дочь, он этого не простит. А нам, как вы верно заметили, леди Малфой, не нужны лишние враги.       — Уэйн! — Сепульверий уставился на друга с изумлением. — Ты тоже?       — Я тоже. Потому что привык думать, прежде чем действовать. А вы, Сепульверий, похоже, поддались панике.       — Панике? — Офелия вскочила. — Да как ты смеешь…       — Смею, потому что кто-то здесь должен сохранять здравый смысл! — Уэйн повысил голос, и в нём проявилась та жёсткость, что делала его опасным переговорщиком. — Вы, леди Малфой, готовы обвинить невиновную, лишь бы отвести удар от дома. Вы, Медоузы, поддакиваете, потому что вам выгодно ослабить Малфоев. А мы, — он обвёл рукой себя, Тома и Абраксаса, — пытаемся найти настоящего виновного!       — Как ты… — Арчибальд вскочил, лицо его стало пунцовым. — Леди Августа, вы слышите?       — Я слышу, — леди Августа медленно поднялась. Её голос звучал спокойно, но в нём клокотала сдерживаемая ярость. — Я слышу, как наш старый друг Уэйн Фоули защищает девчонку, которую в глаза не видел, и нападает на нас. Интересно, чем он руководствуется?       — Здравым смыслом, леди Медоуз. Вам бы тоже попробовать.       — Да как ты…       — Господа! — Сепульверий поднялся, его голос дрожал. — Прекратите!       Но его никто не слушал.       Офелия и Уэйн стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил от напряжения. Арчибальд и леди Августа, объединившись, наседали на Фоули, а тот не сдавался. Сепульверий метался между ними, тщетно пытаясь восстановить порядок. Скандал разгорался с новой силой.       Том и Абраксас, оставшись за пределами свары, обменялись быстрыми взглядами.       В глазах Абраксаса читалась усталая, почти философская обречённость. В глазах Тома — холодное, удовлетворённое любопытство. Он посеял семя раздора, и оно дало всходы быстрее, чем он ожидал.       — Как думаешь, это надолго? — тихо спросил Абраксас, наклоняясь к Тому.       — Весьма, — так же тихо ответил тот.       — Печально.       На секунду они замерли, наблюдая, как Офелия, размахнувшись, швырнула в сторону Уэйна хрустальную вазу с кремовыми розами. Ваза пролетела мимо цели и разбилась о стену в дюйме от леди Августы.       — Я пойду, Абраксас, — сказал Том, поднимаясь.       — Я тоже, — кивнул Абраксас с неприкрытым облегчением.       Они двинулись к выходу синхронно, как два корабля, покидающих тонущий галеон. Никто из спорщиков не обратил на них внимания. Только Сепульверий бросил в их сторону отчаянный взгляд, но тут же был вынужден отбиваться от нападок Офелии, обвинявшей его в «предательстве семейных интересов».       Том открыл дверь. Абраксас шагнул за порог.       В этот самый момент в спину им прилетела ещё одна ваза. Том, не оборачиваясь, чуть наклонил голову, и тяжёлый хрусталь, просвистев в дюйме от виска, с оглушительным звоном разбился о закрывающуюся дверь.       Осколки посыпались на пол.       Абраксас, уже в коридоре, обернулся на звук, потом перевёл взгляд на Тома.       — Меткость у неё всегда была безупречная, — заметил он сухо.       — Не в этот раз, — Том позволил себе лёгкую, едва уловимую усмешку.       Они постояли ещё секунду, прислушиваясь к доносящимся из кабинета крикам, звону бьющейся посуды и грохоту падающей мебели.       Абраксас первым нарушил молчание.       — Ты это подстроил?       Том медленно повернул голову, и на его лице не дрогнул ни один мускул.       — Я? — переспросил он с лёгким, почти незаметным удивлением. — Я всего лишь сказал правду, Абраксас. Не моя вина, что правда оказалась столь… неудобной.       — Ты знал, как они отреагируют. Знал, что матушка взбесится, а Медоузы подольют масла в огонь.       — Предсказуемость — удел глупцов, — Том поправил манжету, его голос звучал ровно, как струна. — Я лишь озвучил то, что и так было очевидно. Если бы ваша семья не была столь поглощена собственной репутацией, они бы заметили это сами.       Абраксас усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной.       — Ты опасен, Реддл.       — Я всего лишь студент, который пытается помочь.       — Не лги мне. — Абраксас шагнул ближе, понижая голос. — Ты знаешь, где она, не так ли? Знаешь, где Робер.       Том замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за удивление, но тут же исчезло, сменившись ледяной, непроницаемой маской.       — Даже если бы и знал, — произнёс он тихо, почти ласково, — что бы ты с этим сделал, Абраксас? Пошёл бы к матери? К отцу? Они сейчас слишком заняты выяснением того, кто разбил вазу.       — Я бы пошёл с тобой.       Том приподнял бровь.       — Вот как. И зачем тебе это?       — Ты хотя бы действуешь. А они только говорят.       — И ты готов рискнуть своей репутацией? Своим местом в семье? — Том изучал его, как букашку под стеклом. — Ради чего? Ради какой-то девчонки, которую ты видел всего пару раз?       — Ради того, чтобы наконец сделать хоть что-то полезное. — Абраксас выдержал его взгляд. — Не заговаривай мне зубы, Реддл. Я знаю, что ты не бескорыстен. Но мне плевать на твои мотивы. Я хочу помочь найти её. Не потому, что она мне дорога. А потому, что это правильно.       «Правильно, — мысленно усмехнулся Том. — Как трогательно. Очередной дурак, прикрывающийся моралью».       Вслух же он произнёс:       — Хорошо. Будет тебе.       И его лицо озарила предвкушающая улыбка.