Я - Жон: Или же своевольное проявление

«Как глава может выйти одновременно душераздирающей и в то же время шитпостом?»

Папа. Мой отец. Николас Арк. Он оказался не таким, как я ожидал. Даже на Земле мы с отцом были практически одного роста, но в моём восприятии тот по-прежнему оставался гигантом, возвышающимся надо мной с бутылкой виски в руке. Он не отличался терпением, и его было легко вывести из себя. Этот же отец… не знаю. Мы были примерно одного роста. Одинаковое строение лица. Даже борода у него такая же, как у меня, только чуть более пожилая, с вкраплениями седины. Чем-то напоминает фильтры для телефонов, которые показывают твою постаревшую версию, и как ты будешь выглядеть через пятьдесят лет. Наверное, ему примерно и столько, в районе пятидесяти. Но чем мы отличались, так это глазами. Тёмно-синие, как Марианская впадина. В этих глазах можно было потеряться и оказаться в ловушке, беспомощно метаясь, пока они впиваются в тебя, словно комар, высасывая все соки. Я чувствовал, как из меня выходит душа, под тяжестью светящихся тусклым светом зрачком. Он изучал меня, как Охотник свою добычу, а не как отец, встречающий сына, вернувшегося из академии. Ему не нравилось, что он видел, и пусть лишь частично, но этот мужчина всё ещё мой отец, и мне был знаком этот взгляд. Именно этот взгляд заставил меня пойти в армию, чтобы больше не видеть этого осуждения и позора, которые преследуют меня в кошмарах. Это и есть причина, по которой я… Жон… ушёл из дома? Чтобы убежать от этих глаз? Я чувствовал, как чешется моя кожа, но не мог отвернуться. — Ты довёл Джоан до слёз, — хрипло произнёс он. Очень похоже на мой голос, только огрубевший от возраста и натуги. — Хороший сын не должен так поступать. Ты пойдёшь к ней и извинишься. Сейчас же. Моей первой реакцией было машинально кивнуть, прижавшись спиной к раковине. Словно пытаясь убежать. Согласиться на что угодно, лишь бы он ушёл. Перестал на меня смотреть. Но, не успев завершить движение, я застыл на месте. — Нет. Он приподнял бровь. — Повтори, парниша? — Я сказал, нет. Отец резко шагнул ко мне, и я вздрогнул. С его губ сорвалась издевательская насмешка. — Ты пришёл в мой дом, и после всего, что ты натворил, теперь пытаешься мне перечить, парниша? Не смеши меня. — И что именно я натворил? — спросил я, стараясь держать спину прямо. С каждой секундой тот становился всё выше и выше. Или это я съёжился? Полностью окутать себя аурой не помогло. Я видел своё светящееся отражение в его глазах. — Ты украл мой меч, вывел меня из себя, попытался испортить мой с семьёй праздник и довёл мою жену до слёз, парниша, — прямо ответил он, как нечто само собой разумеющееся. — Мне следовало вышвырнуть тебя, ещё когда ты только оказался на пороге, вместо того, чтобы пытаться приготовить тебе ужин. Скажи спасибо, что я вообще пустил тебя к себе домой. Я сглотнул. — Я, я, я. Тебя вообще волнует что-либо, кроме себя? — Не пытайся строить из себя кого-то важного, парниша. — У меня есть имя! Он зарычал. — Пока ты не заслужишь право называться мужчиной, то так и останешься парнишей без имени. И трусливый побег из дома, чтобы пойти покончить с собой, как это однажды сделал я, не делает тебя мужчиной. А также все эти дурацкие панковские татуировки. Настоящие мужчины не доводят своих матерей до слёз. Извинись, и тогда мы поговорим. Мужчина пренебрежительно отвернулся от меня, и я смог облегчённо выдохнуть, больше не чувствуя на себе его взгляда. Оказавшись ко мне спиной, он ненадолго остановился. — Ты идёшь или нет? Я не собираюсь кормить тебя, пока Джоан грустит. Делаю шаг к нему. — Я не сделал ничего плохого, отец! — Не перечь мне, парниша, — со вздохом сказал он. — Просто позволь мне насладиться последним праздником, пока ты ещё жив. Я уже подвёл тебя, позволив пойти по моим стопам. Не оскорбляй меня ещё сильнее. Он махнул рукой и оглянулся на меня через плечо. — Какое у тебя Проявление? — Чего? Резко развернувшись, тот указал на меня пальцем. — Ты знаешь, как пользоваться Аурным Актуатором в моём мече? — Чем-чем? — Ты хотя бы знаешь, как защитить тех, кого любишь? Я промолчал. — Если усвоишь хотя бы один из этих уроков, то тогда станешь кем-то большим, чем просто парнишей, которого я не смог правильно вырастить. Справишься со всеми тремя, и тогда, возможно, станешь мне ровней. Вот только сомневаюсь, что у тебя получится. Чудо, что ты вообще умудрился активировать себе ауру — мой единственный способ оградить тебя от жизни Охотника. А теперь пошли, парниша. Исправь свою ошибку и дай мне доготовить рёбрышки. Пока я не разозлился и решил, что в Бикон ты обратно не пойдёшь. — Это не тебе решать! — огрызнулся я. Из-за угла кухни уже начали показываться любопытные лица остальных: мама, Индиго и Хейзел, они все наблюдали за нами, отводя взгляды, стоило мне только посмотреть на них. — Может, я хотел всё испортить. Может, я хотел облажаться. Хотел страдать и мучиться, желая стать мужчиной, которого будут уважать! Это мой выбор, отец. Мой выбор, Николас. Я посмотрел в висящее на кухне зеркало. Слишком уж много в этом доме зеркал. Там я видел себя, тяжело дышащего, а также мрачные лица Жона, Грега и солдата, которым я был. На их глаза ниспадала тень. Не хватало только Симоны, чтобы окончательно завершить картину. Отец занёс руку, и я, стиснув зубы, с вызовом посмотрел на него. С отвращением на лице, тот покачал головой и отвернулся. — У тебя впереди ещё целая жизнь, полная страданий, прежде чем ты сможешь заявить нечто подобное, парниша. — Меня зовут Жон! — Ладно, парниша, я пытался. Однажды ты сам всё поймёшь. Увидишь и осознаешь, почему я так с тобой поступал. Возможно, даже скажешь мне спасибо. Я сожалею о том, что подвёл тебя, но хрен тебе в рыло, если думаешь, что я буду просто молча стоять и выслушивать, как ты поливаешь меня помоями. Хватаю его за плечо, чувствуя, как аура покрывает каждую клеточку моего тела. — Я сказал, меня зовут Жон! Он обернулся как раз вовремя, чтобы поймать мой кулак своим лицом. Вся мощь каждого мускула, над которыми я столь усердно трудился несколько месяцев. Каждая частичка ауры, которую я тренировал вместе с Блейк. Всё это прилетело прямо в, столь похожее на моё, лицо. Видите ли, каждая из трёх душ в этом теле обладала одной общей чертой: все мы буквально МЕЧТАЛИ заехать по роже собственному отцу. Отец поднял беловатую ауру слишком поздно. Он отшатнулся, разбрызгивая по всей кухне слюну и кровь. Мама с криком вбежала в комнату. — Ник! Я стоял, глубоко дыша. Кулак саднило. Отец поднял руку, останавливая мою мать, и рассмеялся. — Тебе повезло, парниша. Не думал, что у тебя когда-нибудь хватит духу на подобное, — он вытер текущую изо рта кровь. — Больше этого не повторится. Как учила меня Блейк, отступаю назад, благодаря чему его кулак влетел мне в живот не со всей силы. Падаю на спину, чувствуя, как из моих лёгких внезапно выбило весь воздух. Позволяю гравитации продолжить мой кувырок, уворачиваясь от летящего вниз локтя. Я больно ударился о плитку так, что она даже треснула, оставшись лежать на полу и откашливаться. — Жон! — крикнула Индиго. — Папа, что ты… — Не смей мне мешать, Инди! — поставил он её на место. Индиго встала, как вкопанная. Хейзел же убежала из кухни. — Джоан, тебя это тоже касается. Парнише придётся усвоить этот урок на горьком опыте. Поднимаю тело, вставая на колено, глядя на своего отца. Он сплюнул в сторону и ударил коленом мне в челюсть. Я приложился о кухонную стойку, и моя шея вывернулась под неправильным углом. Также я задел раковину, сломав несколько труб. Из них полилась вода, холодная и с металлическим привкусом. А может, это был привкус крови во рту. Помогая себе аурой, я сделал себя устойчивее и вскочил на ноги. — Пошёл. Нахуй, — тяжёло произнёс я. Мама очень хотела вмешаться. Возможно, схватить меня и защитить своим телом. Вот только одного лишь влияния отца было достаточно, чтобы заставить её держаться подальше. Ей ничего не оставалось, кроме как панически метаться, наблюдая за всем со стороны. — И этому вас учат в Биконе? — недовольно спросил он. — С каждым годом их стандарты становятся всё хуже и хуже. Ты позор не только для Охотников, но и для нашей семьи, парниша. Именно поэтому я и не хотел для тебя такой жизни. Это просто не для тебя. Не создан ты для битвы и душевных терзаний. Тебе следовало стать кем-то попроще, как твои сёстры, которые умеют распоряжаться той жизнью, которую я им дал. Делаю рывок в сторону. Отец поднял руку, и я ударил его в открывшийся торс, раскрывая щит Кроцеа Морс, чтобы тот впился ему в горло. Мужчина захрипел и попятился назад. Завожу ногу ему за спину и делаю подсечку. Всё, как во время наших тренировок с Блейк. Когда тот врезался в кухонную стойку, я изо всех сил врезал ему в незащищённый живот, нанося удар за ударом. Когда тот опустил руки, чтобы поставить блок, я нацелил ему в лицо. Это оставило меня открытым, но я был готов к последующей атаке. Просто принял это как часть процесса. Мой родной отец и его пидор-братец, научили меня драться. Показали на практике все мои сильные и слабые стороны. Дядя Стив был молниеносен в драке. Иногда нужно было пропустить удар, чтобы получить более значимый результат. Всё, что тебе нужно — это один хороший и быстрый удар в уязвимое место, и иногда для этого требовалось заставить противника ослабить бдительность, показать ему цель. Отец не смог устоять перед соблазном ударить в ответ, и это дало мне возможность сделать этому ублюдку больно. Моя аура засияла, когда тот ударил меня в челюсть. Но, используя ножны в качестве дубинки, я вмазал ему по голове. Тот вскрикнул, вмявшись лицом в кухонную стойку. Сплюнув кровь, я схватил его за волосы и впечатал в край мебели. Его аура мерцала, когда я заводил его голову назад, снова и снова опуская её вниз. Кровь лилась ото всюду, со стороны раздались крики Индиго и мамы, пока я обеими руками разбивал его лицо о мрамор, разнося повсюду щебень и кровь. Стоявшие на стойке кастрюли с грохотом полетели на пол. Я почувствовал, как мама хватает меня за руку, пытаясь оттащить меня. — Жон, Жон, умоляю, остановись! Ник, он просто разозлился! Ник, вы оба, прошу вас, прекратите! Мне очень, очень жаль, это всё я виновата! Отец схватил меня за руку и потянул вперёд, нанося удар головой. Я, ошеломлённый, начал пятиться назад, после чего тот схватил меня за воротник, кидая через себя. Мама завопила. Я перелетел через неё и врезался в стену. Из-за дверей за происходящим наблюдали сёстры. Одна из них бросилась ко мне, пока я сползал по стене, на которой остался мой след. Сафрон? Или это была очкастая. Сложно сказать. Хватаю её за руку и с чужой помощью встаю на ноги, которые тряслись как у новорожденного оленёнка после групповухи. Отец подбежал ко мне за считанные секунды, вырывая из моей руки Кроцеа Морс, пока мама кричала ему: остановись, умоляю тебя, остановись, я сделаю что угодно, просто прекрати. Он вынул меч из ножен и влил в него свою ауру. Всего одно мысленное усилие и оружие уже полыхает огнём. Находясь столь близко к нему, я чувствовал исходящий от пламени жар, но его ледяной взгляд тут же высосал из меня всё тепло. — Ты даже не знаешь, как пользоваться мечом, который украл у меня! — сказал он, отводя руку назад. — Так с чего ты решил, что способен использовать его, чтобы спасти других? Спасти своих друзей и тех, кого любишь? Такова жизнь Охотника. Вот чего ты не способен понять. Отскакиваю назад, уклоняясь от удара. Только чтобы через секунду получить навершием в живот. Он продолжил атаку, ударив меня плоской стороной клинка. Исходящий от клинка огонь охватил мою ауру, и я, спотыкаясь, прошёл мимо кричащей сестры и отступил на кухню. Горя. Скворча. Жарясь заживо. Чувство, как моя аура быстро истощается было почти осязаемым. Вместе с ней истощалась и моя воля к борьбе и силы. Хлопаю себя руками по телу, пытаясь потушить огонь. Не дать ему разрушить ауру окончательно. К последующему выпаду я был совершенно не готов. В этот раз меч был покрыт ледяной коркой. Подняв запястье, чтобы заблокировать атаку, руку тут же обожгло холодом. Удар пришёлся по защитному щитку, замораживая её вместе с суставом. Я взвыл от боли, давая ему достаточно времени, чтобы сплюнуть кровь и поднять ногу. От усиленного аурой мощного пинка, в глазах моментально потемнело. Моё изломанное тело полетело через всю комнату, прямо в пылающий камин. Замороженный локоть с шипением погрузился в огонь. Трещащие поленья впивались в мою душу, пока я изо всех сил старался поддерживать свою ауру, неуклюже пытаясь выползти из камина. Надо мной нависал отец, меч в его руке искрил жёлтыми молниями. Получив удар в челюсть, у меня едва получалось удержаться на месте, пока он вдавливал моё лицо в пылающие угли. Мне разбили нос. Он схватил меня за воротник и поднял ноги, только для того, чтобы впечатать кулак мне в живот и обрушить меч мне на спину, когда я согнулся пополам. — Ты даже не способен победить старика, который уже больше десятка лет не тренировался! — крикнул отец. — Я был хреновым Охотником. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти их, и в итоге провалился. Всё, что у меня было, всё, что я сделал, было ради того, чтобы отвадить тебя от жизни, которую ты себе выбрал. Твои сёстры усвоили этот урок. Тебе меня не победить, парниша. Ты ничто по сравнению со мной, а я ничто по сравнению со злом, которое обитает в мире. Он потянулся вниз, отбросил меч в сторону и ударил меня по лицу. После града ударов, из меня ушло желание даже пытаться встать. Я лишь лежал, откашливаясь кровью и углём. Пока моя аура не разрушилась, но он все равно не остановился. Я чувствовал, как горит моя одежда, когда он продолжал наносить удары. — Думай, Жон, думай! — кричал он, продолжая меня бить. — Включи мозг хотя бы на одну сраную минуту и подумай, почему я так поступил! Всё из-за того, что я там увидел, и решил посвятить остаток своей жизни тому, чтобы не дать тебе пройти через то же самое! Ты. Неблагодарный. Кусок. Дерьма! Он дал мне пощёчину тыльной стороной ладони с такой силой, что я почувствовал хруст своих костей. Огонь продолжал сжигать наряд, который мы с Коко так тщательно подбирали. — Кем ты себя возомнил? Что из себя пытаешься строить? Думаешь, что ты герой? Доблестный Охотник, который спасёт этот мир? Так вот, у меня для тебя новости, ты — никто! Всего лишь испуганный мальчик, которому суждено в итоге остаться одному. Я издал булькающий звук. Он наклонился, чтобы расслышать меня получше, с его лица стекала кровь, смешиваясь с лужей, которая образовалась подо мной. — Чего-чего? — издевательски спросил отец. — О, неужели у тебя всё ещё есть силы пререкаться? Позволь, мне, сука, это исправить. — Ты, — слабо произнёс я, еле шевеля сломанной челюстью. — Ты назвал меня Жоном. Отец несколько секунд молча смотрел на меня, после чего скрипнул зубами от отвращения и пихнул мою голову обратно в угли. Он поднял Кроцеа Морс и клинок засветился белой энергией. — Знай своё место, парниша, — ответил он, перехватывая меч за лезвие, чтобы использовать гарду в качестве молотка. Энергия, покрывающая меч, никак не вредила ему. — Ник, прошу тебя, — прорыдала мама, хватая его за руку. — Хватит! Мне жаль, пожалуйста, прости меня, пожалуйста, прости его! — Папа! — крикнула Индиго, тоже хватая его за руку. Сафрон, Терра, Хейзел и все остальные мои сёстры, также вцепились в него. — Отпусти меня, Джоан! — Бог мне свидетель, я не позволю тебе больше и пальцем до него дотронуться! — заявила Джоан, по её лицу текли слёзы. — Если ты хоть раз к нему прикоснёшься, то я убью тебя, я уйду от тебя, а ещё убью тебя, а ещё… а ещё… боже, Ник, умоляю, просто остановись! Тяжело дыша, он просто смотрел на неё, стиснув зубы. Пытаясь решить, как поступить дальше. Принять это за блеф или отступить. Это был очень напряжённый и долгий момент, прерываемый лишь звуками дыхания и плача. По нашим лицам стекала кровь. Кроцеа Морс снова превратился в обычную сталь. — Вы кучка неблагодарных кретинов. Вы не представляете, через что я прошёл, чтобы дать вам такую жизнь, — он бросил меч в мою сторону, но не как оружие, а словно мусор, который было противно держать в руках. — Проваливай из моего дома, парниша. Когда он повернулся и начал уходить, я смотрел ему вслед, пока стекающая по моему лицу кровь окончательно не заволокла мой взор. *** Я так и не потерял сознание окончательно. Был лишь момент, когда я, истощённый лежал в постели, находясь на грани между сном и бодрствованием. События начали проноситься, как в ускоренной перемотке, и всё это время я пытался понять, почему всё вокруг такое красное, пока не осознал, что красными были мои глаза. Горячая кровь вперемешку с прозрачной жидкостью. В меня тыкали чем-то острым. Болело абсолютно всё, из-за чего становилось трудно отличить один источник боли от другого. До тех пор, пока я не услышал вздох мамы, после чего размеренная пульсация боли прекратилась. Открыв то, что осталось от моих глаз, я протянул руку, чтобы схватить её запястье, держащее швейную иглу, которой та меня штопала. Чувствую, как из глубины моей души разгорается аура, притупляя боль от ран, что женщина пыталась зашить. Я лежал на диване, покоя голову на груде окровавленных полотенец. Приподнимаюсь, отчего в глазах резко помутнело, превращая красный цвет в чёрный. Я увидел Индиго, сидящей на краешке дивана с бутылкой вина. Хейзел занималась разбитым в дребезги камином, складывая куски разрушенной кладки в чёрный мешок для мусора. — Жон, Жон, пожалуйста, — попросила мама, надавливая мне на грудь. — Ляг обратно. Мне нужно зашить твои раны. — С ка- — начал я и затих. Язык казался распухшим. Одна из щёк глубоко впала в рот, царапаясь о мои зубы во время попыток говорить. Нос саднило, будто его сломали, одна ноздря забилась струпьями. Я прокашлялся в локоть, оставив на нём пятно крови. — С каких пор ты заделалась медсестрой? — Я всегда ей была! — серьёзным и беспокойным тоном произнесла она. Её глаза расширились, дыхание стало глубже. — Ты сам это знаешь! Я латала твоего отца после миссий. Боги, как сильно он повредил тебе голову? У тебя сотрясение? Боги, я… просто убери свою ауру и дай мне тебя вылечить. Мои мысли вернулись к ночи ограбления магазина Праха в Эйшундо. — Раз уж ты Охотник, то ты, скорее всего, вернёшься на ноги максимум через неделю, — сказал мне врач скорой, накладывая повязку и накачав морфием по самые уши. Я оглядел шрамы на своих костяшках, оставшиеся после шрапнели, посёкшей мне руку, а также картечи, изрешетившей плечо. На их месте были аккуратные белые шрамы после работы Крокера. — Жон, дай ей тебе помочь, — отозвалась Хейзел. Я сглотнул, в горле стоял металлический привкус. Мои волосы были мокрыми, слипшимися от пота и крови. Тело саднило. Боли было так много, что у меня не получалось сосредоточиться на каком-то одном её источнике, что, иронично, превращало все ощущения в фон, затуманивающий мой разум. Я чувствовал себя вялым и сонным. У меня не получалось дышать через нос. Аура окутала мою руку. Разбитая на тысячу осколков, она быстро восстановилась, как способность ходить после пройденного марафона. Хватаю себя за нос и резко дёргаю. Мама закрыла рот рукой, издав приглушённый крик. Со звучным хрустом нос встал на место. Это чем-то напоминало попытку засунуть в ноздрю осу, агония пробирала меня настолько глубоко, что я буквально чувствовал её вкус. Но учитывая пелену, покрывающую мой разум, а также успокаивающее действие ауры, я не нашёл в себе силы даже поморщиться. Вместе с воздухом, который теперь мог свободно поступать внутрь, наружу хлынула кровь. Мне казалось, что я тону. Мне нужно чем-нибудь заправиться, хоть какое-то применение моей разбитой челюсти. Рядом со стоящей на коленях мамой, я нашёл лежащую сумочку Индиго. Порывшись в ней, извлекаю оттуда сигарету и делаю затяжку. — Пиздец, — пробормотал я, выпустив облако дыма. — Эй! — слегка запнувшись, крикнула Индиго. — Это мо… то есть, как они оказались в моей сумочке? Кидаю на неё скучающий взгляд. Мама резко встала и прижалась ко мне всем телом. Её руки обхватили меня в неком подобии объятий. — Жон, пожалуйста, просто сядь, — с практически диким отчаянием сказала она. — Тебе больно. Я имею в виду, физически больно. Тебе нужно передохнуть и дать мне тебе помочь. Я оттолкнул её. Из-за ауры, то, что должно было быть лёгким толчком, превратилось в жёсткое пихание. Она отшатнулась в сторону Индиго, которая подхватила её. Посмотрев на неё, я решил, что у меня слишком болит челюсть, чтобы пытаться выговорить извинения. Всё, на что меня хватило, это потащиться на удивление не пострадавших ногах к камину, в сторону Хейзел. — Эм, привет, братец, — нервно отозвалась она, вжимаясь спиной в стену. — С тобой, э-э, всё хорошо? Пожалуйста, просто остановись. Серьёзно, не надо ко мне приближаться. Со мной всё хорошо. Я в порядке, слышишь? Жон? Жон! Пустив в её сторону облако дыма, я наклонился, чтобы поднять Кроцеа Морс с пола, где его бросил отец. Разминаю пальцы. Больно, остались небольшие ожоги, но, вроде, ничего не сломано. Без лишних слов я вложил его обратно в закреплённые на руке ножны, и, не обращая внимания на протесты мамы, пошёл на кухню. Сафрон, Терра, и ещё несколько сестёр, имён которых я не знал, пытались отмыть кровь и убрать воду. Одна из них просто стояла в углу и плакала. Хмыкнув, я залез в холодильник и достал оттуда две бутылки амфетаминовой колы. Разумеется, с полным содержанием сахара. Сосредоточив ауру в большом пальце, я снял крышку и жадно присосался к бутылке. Вкус был почти невыносимо приторным, жидкость обжигала горло, неприятно оседая в желудке. Кофеин и декстроамфетамин смешались с тем, что осталось от завтрака с семьёй Руби, превратившись в беспорядочную мешанину из белка и химикатов. Бросив пустую бутылку в мешок для мусора, в которые близняшки складывали куски разбитой плитки, я привалился к холодильнику. Тяжело дыша и ожидая, пока стимуляторы начнут действовать и дадут мне столь необходимую энергию. Дожидаясь, когда это произойдёт, я прикрыл глаза, сосредоточившись на ощущении внутренней энергии, на пассивном влиянии моей искалеченной ауры, собирающей меня обратно. Рядом разговаривали мои сёстры, но я их не слышал. Не получалось различить их голоса. Для меня это был просто фоновый шум. Кто-то попытался дотронуться до меня, и я инстинктивно увернулся, отработанным движением хватая нападающего в контратакующем манёвре. До тех пор, пока не понял, что держу маму. — Жон, пожалуйста, — сказала она. — Мне больно. Отпусти меня, Жон! — Хватит ходить за мной по пятам, — ответил я, отпуская её. Цепляю вторую бутылку колы на пояс рядом с патронами на будущее. Сигарета догорела до конца, и я просто разжал губы, позволяя ей упасть. — Папа сказал мне выметаться, не забыла? Женщина, просто… просто перестань, ладно? Пожалуйста. — Женщина? Попытавшись издать вздох, я тут же зашёлся в кашле. И что мне на такое отвечать? Качаю головой и молча ухожу, начиная искать свою спальню с кроватью в виде гоночного автомобиля. Нужно было найти свои вещи. Мама не стала за мной идти. Единственные, кто меня преследовал — это отражения. И на кой чёрт в этом доме столько зеркал? Остановившись возле нужной мне комнаты, я уставился на своё отражение. Там не было нормального Жона. Не было солдата. Ковбоя. И уж точно не было грёбаной Симоны. Там был лишь мальчишка, представляющий из себя скорее один большой синяк, чем человека. С разодранным лицом, распухшим глазом, вмятой щекой, которая вызывала неприятное ощущение асимметрии. Это поганая, заляпанная кровью, борода, которая теперь больше напоминала отцовскую, чем мою собственную. Я отрастил её исключительно из лени, а затем просто привык к ней и стал задумываться, как далеко смогу зайти. Когда-то, до службы в армии, у меня были длинные вьющиеся волосы и такая же борода. Девушки в Тиндере называли меня Сетом Рогеном. К чему вообще всё… это? Что я пытался этим сказать? Кем притворялся или что пытался скрыть? Борода, татуировки, одежда, манера речи, поведение и всё остальное. Достаю из сумки свою старую опасную бритву и захожу в ванную. Бриться насухую было больно, волоски протестующе кололи кожу. На лице появилось ещё несколько новых порезов, но я почти не ничего не чувствовал. Лишь очередная порция боли. Ещё одна мелочь, уходящая на второй план. Пока я не закончил и не стал похож на самого себя — окровавленная, разбитая и испорченная версия Жона Арка. Однажды я пытался этой же самой бритвой срезать себе лицо. Банально напился, после чего смеялся и плакал в общественном туалете. Пытаясь понять, почему я здесь. Я убил Симону, а затем и себя, желая покончить со всем этим. Я не был настоящим человеком. Лишь непонятным существом, ассоциирующим себя с людьми. Которое постоянно пыталось строить из себя кого-то другого, потому что я не знал, кто я на самом деле такой. И сейчас меня одолевало искушение сделать это снова. Позволить лезвию погрузиться в плоть и снять кожу. Снять лицо, которое я уже давно принял как своё, а также имя связанное с ним, которые стали моей неотъемлемой частью. Но я не был Жоном. Я не был никем. Просто сущностью, носящей его оболочку, разрушающей его семью, разрушающей Бикон, разрушающей весь этот блядский мир, утонув в непрекращающейся жалости к себе. Всё это самоедство не по мне. Я игнорировал эти мысли. Спрятал их поглубже, нацепил на лицо улыбку и терпел, как мужик, чёрт возьми. Всем наплевать на мои проблемы, и мне — в первую очередь. Вот и всё. Я собрал свои вещи, позволяя амфетаминам нести меня вниз по лестнице к входной двери. Мама позволила мне выйти на улицу, прежде чем остановить меня, крикнув с порога. — Жон, ты куда? Вернись обратно! Там холодно! — С аурой и амфетаминами это сущий пустяк, — спокойно ответил я, слишком уставший, чтобы волноваться, злиться или спорить. — К тому же, на мне есть моё шикарное пальто. У меня всё схвачено. — Хватит так говорить! Просто… просто возвращайся в дом. Мы всё обсудим. Уладим проблемы с Ником. Наладим праздник, и всё будет хорошо. Мы снова будем вместе, понимаешь? Как семья! — Как твоя семья, — со вздохом ответил я. Из моего рта вырвалось облако пара. До заката оставалось ещё несколько часов, но из-за облаков было сложно сказать точно. — Я делаю только хуже, вам будет лучше без меня. Прости, что я всё испортил. Но я не буду извиняться, за то, что решил уйти, ни тогда, ни сейчас. — Это неправда, Жон! Что я сделала не так? Обернувшись, я увидел, как она стоит в дверном проёме. Свет за спиной откидывал на её тело тень, а по щекам лились горькие, неприглядные слёзы. Она выглядела такой старой, такой измученной. За её спиной стояла Индиго. — Ты ничего не сделала, — ответил я. — Тогда почему ты больше не любишь меня, Жон? Боги, что я правда сделала не так? Пожалуйста, дай мне всё исправить! Прошу тебя! — Я… — сглатываю застрявший в горле ком. — Ты изменился, Жон. Ты холоден и тебе больно, эти проблемы идут изнутри, и это моя вина! Вот почему ты больше не любишь меня. У тебя не получится это скрыть! Но ты теперь словно и не узнаёшь нас. Я тебя не узнаю, — она выпрямилась, её улыбка выглядела почти безумной. — Ты хотя бы знаешь, кто я? Я очень долго тянул с ответом, молча стоя посреди снегопада. — Да, — прохрипел я, в горле так пересохло, что было больно даже пытаться говорить. — Я знаю, кто ты. Родился с этим знанием. Ты — Джоан Арк. — Я твоя мать, придурок! — выкрикнула она и, повесив голову, разрыдалась. Женщина прикрыла лицо, размазывая слёзы и сопли по ладоням. Её тело содрогалось с каждым всхлипом. И я никак не мог её утешить. Каждое моё слово только усугубляло ситуацию. Каждая моя попытка что-то исправить делала лишь хуже. — Что я сделала не так, Жон? Ты не звонил несколько месяцев, что я такого сделала, что ты меня ненавидишь? Умоляю, просто скажи мне. Пожалуйста, позволь мне быть твоей матерью, а не Джоан. Пожалуйста, позволь мне понять, как снова заполучить твою любовь. Прошу тебя! Я со всех сил сжал сумку и покачал головой. — Я… не могу, мама. — Почему? И что мне ей ответить? «Ты для меня словно чужой человек»? Или: «я тебя не знаю, точка». Что мне, сука, нужно сказать, чтобы исправить эту ситуацию? Наладить устроенный мной беспорядок. Помочь одному из немногих людей в этом мире, которые искренне меня любили, почувствовать себя лучше. Но, разумеется, я не мог. Я не мой ей солгать. Не мог придумать слова утешения. Как и не мог сказать ей правду. Чем это поможет? «Прости мама, твой сынишка мёртв, а я лишь монстр, принявший его облик». Нет. У меня здесь нет будущего. Моё единственное будущее — это умереть, будучи Охотником в Биконе. В месте, где никто не знал обо мне и моём прошлом. Там, где я никому не мог причинить боль, притворяясь тем, кем не являлся. Там, где Жон Арк — это просто обычный алкоголик, который изо всех сил старается отплатить людям, которым он причинил боль. Я причинил боль маме, Индиго и всем остальным. И я никак не могу загладить свою вину. Оставаясь с ними, эта боль только будет продолжать мучить нас обоих. Это всё, что у меня получалось. Единственное, в чём я был, сука, хорош. — Я… не могу тебе ответить. Она рыдала. И рыдала. И рыдала. Пока слёзы на её лице не начали замерзать. Я развернулся и ушёл. *** — Не особо далеко ты добрался, — тихо произнесла Индиго, садясь на соседние качели. Свет из окон дома не доставал так далеко. До сюда доносились лишь запах и дым коптильни, сладкий аромат мяса и барбекю. Я сидел на качелях, которые кто-то установил под большим дубом, сложив руки на коленях. — Наверное, мне нужно было сначала немного подумать. Прежде чем уйти навсегда. Она обхватила руками в перчатках цепи качелей. — Так и знала, что ты придёшь сюда. Ты их обожал. Однажды ты увидел качели в хозяйственном магазине, после чего со слезами на глазах начал умолять, пока отец, вместо того, чтобы купить их, не решил лично соорудить вот эти. В детстве ты постоянно ходил сюда, чтобы поиграть или подумать, и именно сюда ты убегал, когда папа сердился. — И ты не могла просто оставить меня наедине с моим горем, м? — со слабой улыбкой спросил я. — И облегчить тебе задачу, заставив думать, что мы все тебя ненавидим, чтобы ты смог с лёгкой совестью убежать? Фиг тебе, — она ударила меня по плечу, что вышло гораздо болезненнее, чем та явно рассчитывала. — Ты по-прежнему всё тот же малолетний балбес, которого я спасала, пока ты тонул пьяным в бассейне. Мелкий болван, которого я случайно поцеловала в губы, когда по-пьяни пыталась обнять. Идиот, который нагло продолжал расти, даже несмотря на то, что нам приходится принимать душ вместе из-за счетов за воду, и которого мне пришлось научить принимать душ с закрытыми глазами, как только ты стал достаточно взрослым, чтобы осознать, что у нас выросли сиськи. Я рассмеялся и покачал головой. На секунду мне показалось, что я разговариваю со своей сестрой с Земли, Эми. Эти дружеские оскорбления, которые могут позволить себе только близкие друзья. Донимания, не позволяющие мне слишком надолго погрузиться в себя. До тех пор, пока я не сбежал из дома и не пошёл в армию. — Ты любишь меня, Индиго? — неожиданно спросил я. Впервые за всё время, Индиго прервалась и по-настоящему задумалась. Её голубые глаза долго изучали меня, словно она пыталась ответить на этот вопрос самой себе. Или искала способ выразить ответ словами. — Ты изменился. Ты больше не мой Жон. Я упёр локти в колени и посмотрел вперёд. На падающий снег. — Я пытался тебе об этом сказать. Неоднократно. Но ты отказывалась слушать. Никогда не воспринимала мои признания всерьёз. — Я помню. Ты сам мне сказал. Жон мёртв. Возможно, ты просто существо, принявшее его облик. Мой бедный братец окончательно затерялся в мире беспощадной эволюции. Но пусть ты и носишь с собой всюду этот меч, пусть ты и стал иначе одеваться, да даже эта дурацкая татуировка, и всё же… Она потёрла руки, из её рта исходил пар. — Неужели это что-то меняет между нами? — спросила она. Я смотрел перед собой, на снег, на деревья и холмы, которые возвышались над домом. — А что, если я больше тебя не люблю? — Значит… ты глупый, эгоистичный засранец. Что только доказывает, что ты всё тот же мелкий сопляк, который сбежал из дома, желая стать Охотником, — она вымученно улыбнулась. — А ещё, у нас много общего. Я тоже себя не люблю. Индиго протянула руку, чтобы взять мою ладонь. Ладонь Жона. Не совсем мою. Качаю головой. Поднимаясь с качелей и позволяя своей ауре озарить вечерний двор. — И если я всё же уйду? Отсюда, от тебя, навсегда. Индиго продолжала сидеть. Она оставалась на качелях, сжимая руками цепи. Видимо, отец построил их в более счастливые времена для неё и всех остальных. Когда Арки были настоящей семьёй. — Тогда я тебя отпущу, — тихо сказала она. Улыбка на её губах была горькой. — Потому что ты мой братец, у которого IQ комнатной температуры, и я в тебя верю. Я могла бы даже подвезти тебя до Пяти Жён, или куда тебе там надо, чтобы ты не отправился на своих двоих в метель, как дебил. Но куда бы ты ни пошёл, кем бы ни решил стать, всё будет хорошо, слышишь меня? Ça ira. Мы долго смотрели друг на друга, ветер обдувал нас. Я тяжело вздохнул и прикрыл глаза. — Передай маме, что мне жаль, что я не вырос достойным сыном, как она хотела. А отцу передай, что мне НЕ жаль. Прощай, Индиго. Нацепив на разбитое лицо свою лучшую улыбку, я растворился во тьме Длинной Ночи.