Лето, изменившее жизнь

      Эйлин не спешит спрашивать юношу прямо, а он… не торопится говорить.       Он сидит, чинно сложив маленькие крепкие ладони подле чашки ароматного чая, густо-синей, будто вечернее тёмное небо над алеманскими лугами.       Совершенно по-детски оживляется, с деловитостью заглядывая в вазочку принесённых горничной местных конфет-калиссон из глазури, миндаля и белоснежных цветков померенцового дерева, с переплетением витиеватых букв на каждой обёртке: «L'amour est…»       Трогательно радуется, разворачивая их, и вдруг, словно бы спохватившись, просит у Эйлин автограф для себя и «для… девушки».       Последнее слово юноша подбирает чуточку дольше, нежели обычно, и улыбается вдруг широко и искренне, всей душою, словно бы силясь обогреть тёплой своей улыбкою весь мир, делясь счастьем, слишком, кажется, огромным для него одного.       Эйлин знакомо это чувство, похожее на яркий живительный пожар, и пусть сейчас в сердце её остались лишь тлеющие угли, они… дают ей силы жить. За них обоих.       А ещё она знает: славный этот юноша служит новому Императору Островов, который, убив брата, остановил развязанную им войну в Степи, на Полуострове, за Стеною.       Ранее же — четыре года лично командовал их разорением.        «Выжигай дочиста. Убивай дочиста. Грабь дочиста».       С войной в рассветных землях покончил переворот, случившийся на Островах в последние дни зимы.       На континенте же… кайзера удалось одолеть лишь поздней весною.       Окажись операция «Валькирии» успешной — победа пришла бы годом раньше.       Если бы у него получилось, ему тоже не верили бы, тоже звали бы лицемером и узурпатором, заключившим мир из страха.       Эйлин знает: он таким не был.       В новом же владыке Островов… она не уверена.       — Кажется, у Его Величества ко мне какая-то просьба?