Лето, изменившее жизнь

      Небо хмурится бесслёзной ещё далёкой грозою.       У Эйлин слёз нет тоже.       Глядя на поникшего виноватого юношу, стыдящегося, кажется, своих собственных слов, она едва удерживается от того, чтобы засмеяться — истерически, с пустым отчаянным недоумением, с безудержным рыданием в голосе.       Так мог бы смеяться над своей же глупостью человек, увидевший в канаве осколок заплёванного бутылочного стекла, который отчего-то издали грезился ему драгоценным камнем.       Разве можно… вот так?       — Мой голос… не удалось присвоить даже кайзеру, — медленно говорит она наконец, чувствуя, как самый угол рта её начинает мелко дрожать от гнева, недоумения, обиды. — Хотя он… пытался.       Сперва — подарками, посулами, званиями, тысячей рейхсмарок за одно выступление, прославляющее войну.       Когда лесть оказалась бессильной — в ход пошли обёрнутые в бархат угрозы и почти прямые повеления, передаваемые через таких вот, как этот юноша, адъютантов с мягкими манерами, вкрадчивыми вежливыми речами и взглядами холодными, будто у поджарых алеманских псов, нарочно притравленных убивать.       Эйлин жмурится и сжимает кулаки, справляясь с подступившей дурнотою, а после продолжает уже твёрже:       — Петь только лишь для Императора… я не стану тоже. Мой нынешний концерт — бесплатный, а вход на него… открыт всем, кто захочет слышать. В том числе и Его Величеству. Так и передайте.       Юноша слушает её речь внимательно, не перебивая, а потом вдруг снова улыбается, будто… понимая, разделяя, соглашаясь?       — Я передам, — просто отвечает он, чуть поклонившись.       В голосе его отчего-то нет угрозы, одна только усталая искренняя теплота.       Забирать подарок он отказывается тоже.       — Это не плата и не цена, лишь… скромная благодарность за то, что вы уже сделали для мира. И… для нас. До встречи… на концерте.