Лекарь и Принц

시간을 Slow down

조금만 더, 머물러 줘

Please Baby, calm down

조금만 더

또 위태로워 또 위험해

So bad (so bad) 우린

버티기도 지탱하기도

So hard 또 무너지는 걸

BTS – Outro: House Of Cards

(Full Length Edition)

Прошел почти месяц. И, казалось бы, всё стало лучше. Они собирали травы вместе. Намджун запоминал, Джин поправлял. Намджун таскал корзины, Джин резал корни. Намджун удивлялся запахам, Джин улыбался, и глаза у него мягко светились, порой с отстранённой усталостью, но чаще — с тем тихим терпением, которое не передаётся словами. Намджун спрашивал, Джин рассказывал. Он объяснял, показывал, учил. А теперь он молчит. Уже несколько дней. Не то чтобы совсем, но стал сдержаннее. Внимательнее. Чаще отворачивается. Быстрее уходит спать. Ставит чашки чуть дальше. Смотрит – чуть реже. Не дотрагивается. Не просыпается на его плече, в объятиях. И это странно. Потому что всё остальное – наоборот. Доверяет – больше. Пускает – глубже. Показывает тайники, водит в далёкие рощи, оставляет одного в доме. Делится настоями, дает старые книги с личными пометками на страницах. Даже показывает магию. Совсем немного. Но ведь показывает. Его руки светятся теплом, чем-то очень родным и близким, но будто.. блеклым? Он познакомился со стаей. Чимин оказался вожаком, альфой, как назвал его Сокджин, когда представлял. Он очень сожалел о своём опрометчивом поступке, чуть ли не на задних лапах ходил перед лекарем, которого это буквально бесило – всё же хорошо. Ещё Джун сдружился с Хосоком, ещё одним альфой, охотником, который часто стал забегать к ним: приносил то зайца, то какую-то птицу к ужину. Мужчина расспрашивал о стае, а волк охотно делился, рассказывал забавные истории. А ещё он видел тревогу в глазах Хо, когда тот переговаривался с Джином. Намджун не понимает, что не так. Потому что что-то не так. Чувствовал нутром. И это было хуже всего — он чувствовал, но не понимал. Потому что всё остальное будто оставалось на месте. Намджун не знал, как спросить. Как не напугать. Как не нажать на неправильную рану. Потому что он видел, что Джин держится. Как будто внутри у него огромная трещина, сквозь которую просачивается свет, но сам он делает всё, чтобы не дать этому свету выйти наружу. Намджун не знал, что делать, но начал замечать больше. Он заметил, как Джин вздрагивает от громких звуков – даже если это просто грохот опрокинутого ведра. Он видел, как тот не смотрит в глаза, когда устаёт. Как проводит руками по рубахе, будто проверяет, на месте ли кожа под ней. Чаще болезненно сжимает шрам на шее, будто хочет стереть его. Он увидел, как тот иногда спит, сжав ладони в кулаки. Как просыпается – мгновенно, без перехода, как солдат в бою. Пустота. Не боль. Не злость. А... как будто его не было. Как будто тот, кого Намджун почти начинал любить, всё ещё был рядом, но только как оболочка. И каждый день будто разыгрывался спектакль: о том, что всё хорошо, что они вдвоём, что они целы, что всё... возможно. Но не было. И ещё – тишина. Она нарастала. Окутывала пространство между ними. Становилась липкой, вязкой. Он пытался шутить, но Джин лишь кивал. Он рассказывал истории, но тот не задавал вопросов. Он говорил «Доброй ночи», и слышал в ответ не голос, а пустую тень. Но Джин молчал. Сначала он думал, что это просто усталость. Обычная, телесная, как после долгой ходьбы под солнцем, когда мышцы просят пощады, а дыхание сбивается от любого усилия. Он привык восстанавливаться быстро – день, два, иногда просто крепкий ночной сон. Его сила всегда возвращалась, даже если раньше уходила вся до последней капли. Но сейчас... сейчас было не так. Он почувствовал это сразу – с того самого утра, когда проснулся в объятиях Намджуна. Раньше Джин не думал, что его магия с ним буквально постоянно, наполняет до краёв. Даже если он не пользовался исцелением неделями, месяцами. Он гладил волчат по сбитым коленкам и едва ощущал лёгкое жжение под своей кожей, когда их ранки затягивались. И улыбался на цоканье Чимина, ведь регенерация волков в этом не нуждалась. Но он делал это почти неосознанно – спасал от боли. Забирал всё себе. Он почувствовал это сразу – когда его ладони вдруг стали чужими, а тепло в них – глухим, будто угольки в гаснущем костре. Он мог двигаться, дышать, говорить, но будто ходил под водой – между мирами. Между собой прежним и кем-то новым. Ему снилось, что он идёт по бесконечному полю, покрытому шрамами. Земля под ногами была белой, как соль. И каждый его шаг оставлял новый след, новый порез – словно он был не человеком, а лезвием. Он просыпался в поту. Сжал плечи, где пульсировали шрамы, оставленные когтями. Нет – оставленные любовью. Тем выбором, что он сделал без сомнений. Потому что иначе бы потерял больше. Теперь он знал: магия всё ещё была с ним. Но как и он сам – она стала другой.

❦

Он заметил совёнка утром. Тот сидел у крыльца, неестественно склонив голову. Маленькое существо с блестящими чёрными глазами, в которых отражалось небо. Поначалу Джин даже улыбнулся – как будто сама природа напомнила ему о простых радостях. Он медленно присел, протянул руку. Птица не улетела. Только дёрнулась, больно сложив крыло под себя. Он осторожно взял малыша на руки, чувствуя хрупкость. Каждая косточка – как пустая скорлупа. Раньше он не задумывался, насколько тонка граница между «живым» и «сломленным». Сейчас она казалась почти непроходимой. Он вернулся в дом, на цыпочках, как будто боялся разбудить что-то внутри себя. Положил птицу на мягкое полотенце. Сел рядом. Протянул руки. Они не светились. Он попробовал сосредоточиться. Вдох, выдох. Закрыть глаза. Представить, как энергия из груди стекает в ладони. Но вместо тепла и покалывания пришла боль. Острая. Обжигающая. Как когти – снова и снова. Он не закричал, только резко отпрянул, хватаясь за сердце. Боль не имела формы, не имела логики. Она будто рвалась изнутри, требуя заплатить ещё. За то, что он уже отдал. За то, что осмелился спасать того, кого полюбил. Птица слабо пискнула, дёрнувшись к краю стола. – Прости, – прошептал Джин, оседая на пол. Ладони дрожали. Он чувствовал, как влажнеют глаза, но слёзы не шли. Только гул в голове. Пустота. «Ты не можешь, – он повторил про себя эти слова, как приговор. – Ты не можешь исцелять так, как раньше. Ты больше не лекарь. Ты просто человек, в теле которого живут фантомы». Пока боль не утихла, он так и сидел, привалившись к стене. Потом поднялся. Подошёл к птице. Она уже не дышала. Её маленькое тельце было странно лёгким, почти невесомым – как лист, сорванный ветром. Он провёл пальцем по её голове, аккуратно накрыл её куском тонкой ткани, как будто это был ребёнок. – Я должен был суметь, – одними губами. Он не услышал шагов. Только когда тень закрыла свет от двери, поднял глаза. Намджун стоял в проёме – босой, с немного растрепанными волосами, в темной рубахе, расстёгнутой на груди. Его взгляд сразу упал на стол. Потом — на Джина. И замер. — Ты в порядке? — голос был мягким, как мех. Джин не ответил сразу. Он медленно поднялся с пола, подошёл к столу и поднял птичку, завернув её полностью в ткань. Протянул её Намджуну, будто передавая нечто большее, чем просто тело. – Она умерла. Я не смог. Пальцы скользнули по запястью Намджуна, как бы невзначай. А потом – уже намеренно – Джин прижался лбом к его груди. Его дыхание сбилось. Он не плакал. Просто стоял так, пока сердце под его ухом било ровно и сильно, напоминая, кого он всё-таки смог спасти. Какую цену заплатил. – Я не знаю, кто я теперь, – почти шёпотом. Руки Намджуна медленно сомкнулись на его плечах. – Ты – тот, кто отдал часть себя, чтобы дать мне шанс. Это не делает тебя меньшим. Только настоящим. В груди Джина что-то дёрнулось. Может, надежда. Может – любовь. Они похоронили птицу под деревом за домом. Джин выкопал яму сам – медленно, руками, пока ногти не начали трескаться от земли и корней. Намджун стоял рядом, не вмешиваясь. Лишь молча подал ему воду, когда тот выпрямился. Потом была тишина. Долгая. Теплая. Условная. Солнце садилось, бросая красные отблески на потолок. Джин сидел у окна, поджав ноги, смотрел в пустоту. Пальцы машинально теребили подол рубахи, которую он так и не переодел. Он не двигался. Не говорил. Только дышал – порывисто, поверхностно, будто боялся вдохнуть слишком глубоко. Намджун подошёл осторожно, будто к дикому зверю. – Хочешь, я... приготовлю чай? Тишина. – Или просто посижу рядом? Тишина. Он сел. На расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Ждал. Несколько минут. Несколько лет. Пальцы Джина все ещё теребили ткань. Затем вдруг остановились. И начали дрожать. Сначала слегка. Потом сильнее. А потом – будто его тело захлестнула буря. Всё случилось сразу. – Я ненавижу себя, – выдох, хриплый, едва слышный. – Понимаешь?.. Я всегда думал, что это проклятие. Этот дар. Эта боль, которую я чувствую, когда лечу. Всю свою жизнь я мечтал просто... заснуть. Без снов. Без чужой боли в голове и чужих шрамов на теле. Я хотел проснуться и не слышать, как что-то внутри меня... стонет. Как те, кого я спасал. Он не смотрел на Намджуна. Говорил в пустоту перед собой, как будто исповедовался призраку. – А теперь... теперь это ушло. Теперь я не слышу. Не чувствую. Я... я должен быть счастлив. Но... – он срывается. Его голос ломается. – Я не могу дышать, Намджун. Я будто снова в казармах. Когда они... – он стискивает ладонями голову. – Когда они учили меня быть «полезным». Красивым, – мужчину передёрнуло от этого слова. – Когда ты не человек, а инструмент. Когда ты не имеешь права на боль, потому что обязан заживлять чужую. Истерика накрывает его волной. Сначала всхлипы. Потом судорожные вздохи, как у раненого зверя. Он раскачивается, будто пытается выкинуть из себя это чувство – чужое, непрошеное, накопленное. А может, своё. Наконец-то своё. Намджун садится ближе. Обнимает его за плечи. Слишком нежно. Слишком тихо. Лёгко гладит по плечу, успокаивает, прижимает крепче. Будто боится, что упорхнёт. – Ты не один, – шепчет он. – Ты больше не там. Ты дома. И Джин замирает. Замирает, как зверь, которого поймали. Сначала не двигается. Потом поднимает взгляд. Ужас. Не злость. Не гнев. Ужас. – Не трогай меня, – его голос рвётся из горла. – Пожалуйста... Не сейчас. Не... не могу... Он вырывается, как от ожога. Вскакивает, отступает. Спотыкается о табурет. Слёзы катятся по щекам. Он дрожит весь, как в лихорадке. Но не от тепла. От памяти. – Даже ты... – хрипло. – Я не могу. Даже тебе... Я не могу, Намджун, я... я сломанный... Намджун делает шаг – осторожный, медленный. Джин тут же отступает ещё. – Прости, – шепчет он, – прости, я… – и бежит. Просто поворачивается и исчезает в темноте. Дверь захлопывается, как отсечка воздуха. И остаётся только тишина. И чай, что так и не был заварен. И мужчина у окна, который смотрит на пустой порог и не знает, как сложить это сердце обратно. Он так и сидел. Никакого ветра или привычного шума леса. Только звенящая тишина. Всё ещё дрожали пальцы. Всё ещё в ушах звучал голос Джина, захлёбывающийся на словах: «я не могу… даже тебе…» Намджун не знал, что боль может быть такой. Не от ударов – от невозможности остаться рядом. Он смотрел на дверь, как будто та всё ещё хранила отпечаток тела, исчезнувшего за ней. Как будто тень Джина всё ещё стояла на пороге, с глазами, полными страха. И тогда, в этой бездне тишины, к нему вдруг пришло. Он боялся не меня. Он боялся не Намджуна. Он боялся себя. Он боялся, что снова попадет в ловушку. Что его коснутся – и не спросят. Что даже любовью можно сломать, если подойти слишком близко. Он боялся того, что кто-то увидит его сломленным. Что кто-то прикоснётся – и узнает, что внутри не осталось света. Что его тело – не храм, а руины. Что он чувствует себя нецелым, грязным, испорченным. Он боялся, что даже если любить его – не получится принять. И Намджун вспомнил всё. Как Джин сжал плечи в ту первую ночь, когда спасал его. Как не дышал, пока тот держал его за талию. Как с рассветом исчез, будто не выносил света. Вспомнил, как тот избегал его пальцев. Как вздрагивал от резких звуков. Как засыпал, притулившись к стене, а не к плечу. И – как просыпался: стиснутый, будто в клетке. Готовый к боли. Он понял. Поздно, но понял. Это не было про недоверие. Не было про отторжение. Это было про страх. Страх, что за заботой снова придёт контроль. Что за нежностью – прикосновение, которого не просили. Что даже Намджун, даже самый мягкий, тёплый, внимательный человек может однажды стать очередной тенью из прошлого, которая вторгнется в тело, как в собственность. И в этот момент, среди тишины, Намджун почувствовал, как в нём разрывается что-то. Тонкое. Невинное. Надежда, что любовь всё вылечит. Нет. Любовь – не лекарство. Любовь – это выбор. Оставаться. Ждать. Не касаться, если просят не трогать. Быть рядом, даже если не пускают ближе, чем на шаг. Даже если не впускают вовсе. Он закрыл глаза. И понял: он всё ещё рядом. Даже если Джин сбежал. Он рядом. Потому что если кто-то должен ждать – пусть это буду я.