Мы

      Суровые капли холодного дождя разбивались об потрескавшийся асфальт и разлетались восвояси под стремительными взмахами старых кроссовок, разрезавших их в воздухе. Юноша проносился по пустынным улицам ночного города настолько стремительно быстро, что забывал дышать. Он чувствовал, как каждая секунда драгоценного времени исчезает без возможности возвратиться. Его время на исходе. Он должен успеть, он должен добраться до назначенного места, он должен сделать все возможное для предотвращения неизбежного. Он сделал еще один взмах, в надежде из последних сил протягивая руку навстречу его единственному свету, драгоценному световому облику с солнечными поцелуями на щеках, еще немного и…       Он глубоко вздохнул, резко подрываясь вверх с промокшей насквозь подушки. Хенджин непонимающе смотрел куда-то перед собой в темноту, стараясь нащупать грань между сном и явью. Привыкая к темноте и кое-как выравнивая дыхание, юноша устало из чувств какого-то отдаленного слепого отчаяния растер сонное лицо, уже безвозвратно теряя последние капли сонливости и возможности заснуть этой ночью снова.       С мыслью о том, что кошмары вновь оказались для него нежданными гостями, Хенджин решил открыть окно полностью, впуская в комнату свежий весенний ветер. И, устроившись, насколько это возможно, удобно на подоконнике, закурил последнюю сигарету из помятой пачки. Пособие за этот месяц ему еще не пришло, а потому с этого момента ему придется жить с мыслями и мечтами об очередной капле никотиновой зависимости при следующих разах. Или просто о том, что сигареты теперь придется у кого-то стрелять. На секунды задумываясь, он почти на автомате и неосознанности слегка провел кончиками пальцев по шрамам на запястьях, не забывая себе внутренне напоминать о собственной боли, затаившейся где-то за затворках сознания.       Понимая, что сонное царство его уже не ждало в своих объятиях, после последней прощальной тяги, юноша выбрал провести оставшееся время до изначально задуманного времени подъема за посиделками в Сети. После бесцельного блуждания по страницам и группам в полчаса времени, он на мгновение задумался, прежде чем совершить то, что уже долгое время теплилось у него в душе.       Набрав в поисковой строке почти незнакомое ему имя, он пролистал пару ссылок, прежде чем остановиться на одной более привлекающей.       — «Ли Дохен скончался от остановки сердца в собственном офисе компании «Говард». По предварительным данным, его близкие коллеги и друзья утверждают, что бывший генеральный директор крупной корпорации страдал от тяжелой депрессии, но скрывал это от общественности. По их показаниям, накануне случившегося, он оповестил своего заместителя о том, что останется на ночь в офисе, чтобы завершить незаконченные рабочие планы. После чего, на утро, его нашли мертвым за собственным рабочим столом. По заключению медицинского свидетельства, была диагностирована передозировка запрещенными наркотическими веществами в результате совершенной попытки суицида. Семья Ли Дохена в лице его супруги и сына от комментариев данного заключения воздержались. После случившегося, часть акций компании была передана в собственность его супруги. Основную часть взял под контроль бывший заместитель и нынешний генеральный директор Джек Торн».       Зачитывая текст статьи вслух, Хенджин задумчиво прокрутил у себя в голове еще несколько раз напечатанные строки, заставляя еще не до конца проснувшийся разум работать в его пользу.       С того самого дня, когда Феликс впервые заговорил об отце не по его воле, прошла уже неделя. За это время юноша несколько раз хотел поговорить с новеньким о его больной теме, чтобы понять истоки нападок со стороны уродов из параллельного в его сторону. Но тесно им поговорить, к сожалению, не удавалось, а вдвоем они практически не оставались, «наслаждаясь» компанией в лице все такого же взбаломошного Чонина и задумчивого Минхо. Да и репетиций за это время не было отнюдь совсем, несмотря на почти пылающие огнем недовольные комментарии председателя, на что Феликс всегда с сожалением отмалчивался, но всегда внезапно пропадал, аргументируя решения его домашним репетиторским завалом.       А потому Хенджина все еще терзала мысль, что именно заставляло Феликса так крайне трепетно относиться к учебе и так наплевательски забивать на собственное здоровье. Ведь, к своему удивлению и большому огорчению Феликса, Хвану за это время снова предстояло побывать в роли свидетеля плохого самочувствия юноши, заставая того врасплох уже на выходе из туалетных комнат. По мокрому следу на щеках и покрасневших глазах не трудно было догадаться, чем именно страдал Феликс несколькими минутами ранее. На прямой вопрос Хвана тот, конечно же, ничего конкретного снова не ответил и просто по-дружески попросил не волноваться. По-дружески.       Хенджин смаковал это выражение на языке и в мыслях, пытаясь отыскать правдивость в данном обороте. На самом ли деле другом был для него новенький? Юноша не сомневался в своем доброжелательном к нему отношении, но на протяжении этой злосчастной недели не отодвигал далеко и ту мысль, которая содержала в себе вопрос о его настоящих чувствах к нему.       На неожиданно агрессивно возникших эмоциях, Хван захлопнул крышку ноутбука и устало откинулся на спинку кресла, уставившись теперь на проглядный белый потолок. Солнце уже было почти над горизонтом, а в комнате становилось заметно светлее. Он снова задумчиво и аккуратно провел пальцами поверх выраженных шрамах на запястьях, ненадолго позволяя вновь поддаться ностальгической отчаянной неге, но вовремя спохватился, осознавая, что пора бы собираться и выйти из квартиры, прежде чем проснется отец. Видеть его у Хенджина не было ни малейшего желания.

***

      — Это пиздец, — констатировал факт появившийся за обеденным столом председатель, отчаянно бросая экземпляр выпуска школьной газеты, тут же плюхаясь рядом с остальными участниками этого злополучного сборища секты кружка.       — И тебе приятного аппетита, Чонин, — ответил Хван, медленно попивая чай из стаканчика и осматривая вдруг появившегося юношу. — Что случилось?       — «Что случилось?» — довольно громко переспросил того младший, тут же спохватившись и пытаясь успокоить свой пыл. — Случилось то, что эти ебучие предатели, которые должны были вступить вместе с вами в театр, мало того, что послали нас куда подальше — и, собственно, были посланы туда же, но не суть, — так они еще сфоткали меня в этих клоунских очках и выложили в газету! Суки! — закончил свой эмоциональный припадок Чонин, роняя голову на стол.       В это время все сидящие за столом, включая несчастного новенького, ничего не понимающего Минхо, озадаченного Хенджина и обособленного Джисона (снова притаившегося где-то в углу), обратили все свое внимание на так яро рекламируемый выпуск газеты Чонином, пытаясь найти истоки всего его депрессивного состояния.       Собственно, именно эти истоки они и увидели на заглавной странице выпуска, где Чонин, будучи запечатленном во всей своей агрессивно-вспыльчивой красе, давал оплеуху кому-то из школьников (кому-то из той самой непоявившейся парочке на первой репетиции) под не менее агрессивный заголовок: «Председатель театрального кружка пропагандирует физическое насилие в стенах нашего святого учебного заведения!»       Хенджин тихо прыснул в кулак, Феликс перевел удивленный взгляд на председателя, Минхо, молча, продолжил уплетать какой-то салат, впервые никак не прокомментировав выпады Чонина (что показалось удивительным для всех), и только Джисон испуганно уставился на того, предвкушая ближайший взрыв Вселенной после таких нерадужных новостей.       — А че ты так расстраиваешься? Ну украсили твоей фоткой газетку, подумаешь, трагедия. Может, ты теперь наоборот своей звездной неотразимостью только привлечешь больше народа к нам, — усмехнувшись, Хван в момент смял уже пустой стаканчик и одним трехочковым закинул его в ближайшую урну, замечая краем глаза легкую улыбку от молчаливого Феликса.       — А то, что теперь не будет у нас никакого отчетного концерта в этом году. Теперь твои извилины складываются в нужную последовательность?! — послышалось агрессивно-пассивно где-то из-под Чонина, который тут же подорвался и уперся ладонями в стол, с трудом пытаясь скрыть свои искренние эмоции. — Если вам нихера театр не уперся, это сугубо ваши проблемы! А для меня театр — моя жизнь! А теперь я только и буду, что ползать на коленях и вымаливать разрешение у директора! Тоже мне… Друзья! — резко развернувшись, Чонин почти выбежал из столовой, чуть не сталкиваясь по пути с преподавателем в лице слегка ошеломленного Бана, что тут же перевел взгляд на потухшего Минхо.       Юноша, понимая, что другого выхода у него нет, поднялся с места и пошел вслед за Чонином, мысленно заключая, что лучше в эти минуты поможет другу в такой непростой для него ситуации, чем все оставшееся обеденное время будет лицезреть пристальный взгляд от совсем неприятного человека в данный момент, на свое отчаянное понимание, конечно же, будучи уже пойманным преподавателем у входных дверей.       — Не торопись, — полушепотом озвучил Бан, несильно сжимая юношеское предплечье. — Ты не отвечаешь на сообщения. Может, уже пора перестать видеть во мне врага народа? — не менее томно, как и всегда по отношению к этому парню, проговорил он, чуть наклонившись ближе к его уху.       Минхо мысленно отсчитал пару секунд, чтобы не взорваться сразу, и резко вырвался из полуобъятий, поднимая на Бана все тот же до боли пронизывающий взгляд.       — Может, уже пора прекратить преследовать меня? Я могу принять это за домогательства и направить жалобу в соответствующие органы, мистер Бан. Подумайте об этом, — как можно быстрее покинув помещение, Минхо изо всех сил старался совладать со дрожью в руках и сбитым дыханием. Бан настолько сильное оказывал на него влияние, что юноша просто не понимал, в какой момент сможет с легкостью ощущать его близкое присутствие рядом с собой без нарушений в эмоциональном плане.       На что сам преподаватель в этот момент кое-как совладел с желанием раскрошить ближайшую стену от переполнявших его агрессивных эмоций, связанных именно с этой никчемной ситуацией, когда Бан всеми силами пытался объясниться перед Минхо, который нарочно его избегал. Отвратительная агония, безысходность, злоба. От непонимания, как следует поступить и как можно вернуть угаснувшее доверие под стать потухшей спичке.       Юноша, буквально пролетая по коридорам, все еще мысленно отсчитывал злочастные секунды после нежеланной встречи и пытался думать только о том, чтобы поскорее найти так резко пропавшего друга.       Он нашел его сидящем на подоконнике за раздевалкой, когда Чонин был занят увлекательным процессом отковыривания штукатурки оконной рамы в надежде остаться здесь и забыться до конца уроков.       — Эй, бро, — слегка хлопнув того по спине, Мин с легкостью залез на то же самое место, устраиваясь напротив Чонина. — Чего ты так раскис? Мы выступим на открытии в начале следующего учебного года, а потом в экваторе и несколько раз перед выпуском. Я уверен, что все будет окей.       В ответ на успокаивание, Чонин тихо усмехнулся, утыкаясь лбом о холодное стекло.       — Ты не понимаешь, Мин, — также негромко продолжил он, перебирая меж пальцев остатки белой картонки. — В этом году театру исполняется четыре года… И два года со смерти Миен.       На что Минхо в сожалении поджал губы, более не зная, что сказать в ответ. Миен — старшая сестра Чонина и основательница кружка. Она была подражателем для всего школьного совета учеников — умница, отличница и все прочее, прочее, прочее… Такой же ее считал и Чонин, приходя на каждое выступление Миен со своей трупой. Видя перед собой безукоризненный пример любимой старшей сестры, Чонин с малых лет пообещал всем вокруг обязательно стать похожей на нее при взрослении.       Миен была прекрасной девушкой, и все только говорили о том, что ее ждет блестящее будущее и успешная карьера… Вот только никто вокруг не знал, что на самом деле переживала девушка за каждой, как казалось, счастливой улыбкой, ухоженной внешностью, наградами за выступления, сертификатами за олимпиады и хвальбу от учителей. Вот и Чонин не догадывался до тех пор, пока сестру не нашли повешенной в ее собственной комнате с предсмертной запиской рядом, где черным по белому насквозь было отчаянно выцарапано ручкой: «Я устала».       — Я бы хотел, чтобы она мной гордилась… Она так горела театром и постановками… Как будто бы она ничего не любила так отчаянно, как свое дело, — Чонин глубоко вздохнул, предаваясь грустной ностальгии и поднимая взгляд на друга, продолжая душевный порыв разговором. — Ты когда-нибудь любил настолько сильно?       Испытывал ли Минхо когда-нибудь чувства любви? «Несомненно, да» — ответил бы он, не раздумывая. Но в этот момент по-настоящему задумался и позволил себе ненадолго вновь погрузиться в связующие воспоминания их с Чаном, чувствуя, как в душе разливались давно забытые взмахи бабочек, затаившихся до этого в насильно забитой клетке.       Все это время с того самого рокового дня, когда Чан поставил его в известность о настоятельных отцовских просьбах, Минхо не помнил минуты душевного спокойствия и полной отрешенности от того, что он на самом деле испытывал. Он пытался жить дальше и похоронить чувства далеко в себе, никому не показывая и не рассказывая ту искренность и боль, которую до этого разделял только с одним человеком. Даже собственной матери, которая всегда принимала его любые порывы, он не посмел передать все страдания, ранившие его юношескую душу. Он просто не хотел никого обременять такими же ранами, что с трудом заживали у него на сердце.       Прокручивая весь оставшийся день в голове слова о любви, неизбежные чувства и сводя все плюсы с минусами, Мин не сразу понял, как по окончанию ненавистных часов учебы оказался у двери наизусть знакомого кабинета и вот уже несколько минут мирился с позывом в нее постучать. Он понимал, что одно движение разделяло в данный момент его жизнь на «до» и «после», а потому нутром ощущал, как к горлу поступал ком, а в глазах скапливались отчаянные невысказанные слова.       В какой-то момент юноша хотел обрушить все окончательно, буквально почти разворачиваясь на месте и предвкушая разрыв собственной внутренней черной дыры, как дверь перед его носом резко распахнулась, а на пороге появился не менее удивленный и почти испуганный от неожиданности преподаватель Бан.       — Мин?..       Минхо, увидев перед собой такого родного и ничем не обреченного в данный момент Чана, почувствовал какой-то слом в душе, неосознанно позволяя наконец-то излиться всей болью наружу через град горьких слез.       Ошалев еще больше от увиденного, Бан тут же притянул к себе юношу в объятия и, захлопнув дверь в кабинет обратно от ненужных глаз, крепко и любимо обнял того, успокаивающим жестом перебирая пряди на макушке и поглаживая спину.       — Мин?.. Что-то еще случилось? — делая акцент на том, что Чан прекрасно понимал душевное состояние своего юноши и переживал боль в глубине души не менее, мужчина поинтересовался осторожно шепотом, боясь разрушить едва-едва слегка восстановившуюся нить. — Почему ты плачешь?       Минхо, все еще заливаясь слезами и прерывистым дыханием от полу-истеричного состояния, поднял голову и не сразу сфокусировал свой взгляд на мужчине.       — Я… Я просто… Так устал… Я хочу быть с тобой… Я просто понял… Что я люблю тебя, — осторожно и искреннее, наконец-то за долгое время ведя диалог с ним так же тепло, как и раньше, но впервые говоря о любви.       — Малыш… — для Бана это было потрясением, дефицитом осознания реальности происходящего, волшебным сном и долгожданными чувствами.       Он нежно, почти невесомо, провел большим пальцем по влажной щеке юноши, желая сохранить каждую секунду происходящего в памяти и держать ото всех под замком. Но в следующую секунду сорвался и тут же примкнул поцелуем к любимым губам, утягивая Минхо за собой в пучину безвозвратных решений и мыслей, позволяя этому просто случиться и плыть по течению. Под чувствами тоски и душевного голода, Чан напором сокрушал все барьеры на пути, прижимая юношу к стене спиной, параллельно роняя пиджак с его плеч и касаясь голой кожи под рубашкой, оставляя следы мурашек за собой.       Минхо болезненно наслаждался каждым касанием, каждым поцелуем на губах, щеках, шее, каждым трением тел друг о друга, одновременно чувственно сжимая плечи мужчины и неосознанно издавая тихий стон в момент усиленных нажимов и движений тазом.       В этот момент Чан, нарочно переместив горячие ладони ниже по юношескому телу и обхватывая его ягодицы, притянул того к себе сильнее лишь для того, что помочь чувствовать друг друга еще ярче и ощутимее. Эти движения снесли крышу окончательно, выбивая из мужчины все остатки здравомыслия, из-за чего тот, буквально по-собственнически снова вцепившись глубоким поцелуем где-то в шею Минхо, уже во всю избавлял его от сковывающего ремня и школьных брюк, чувствуя обоюдный жар всем телом.       Резкий стук в дверь и последовавший за этим голос одного из преподавателей из холла в мгновение вернул двух увлекшихся друг другом, что в следующую секунду испуганно замерли, поймав зрительный контакт.       — Мистер Бан! Вы в кабинете? Я хотела поговорить по поводу отчета об успеваемости, — голос завуча звучал за дверью достаточно настойчиво, как понял сам Бан, тут же упираясь рукой в дверь, не позволяя более открыть ее с той стороны.       — Д-да, миссис Кан. Я сейчас очень занят, занесу его к вам в кабинет чуть позже, — все еще второй рукой удерживая юношу напротив в крепкой хватке, мужчина нарочито сжал ладонь чуть сильнее, якобы случайно, но прекрасно замечая незамедлительную реакцию Минхо, что, тихо шикнув, одарил Бана грозным взглядом наперевес с усиленным стремлением держать под контролем сбитое дыхание и разгоряченное тело.       После положительной договоренности с завучем, преподаватель полноценно вернул все внимание Мину, устало (и облегченно) зарываясь носом тому во взъерошенные локоны.       Минхо, все это время переживая будто ядерную войну от напряжения, так же прикрыл глаза, восстанавливая прежнее спокойствие, мягко проводя ладонью по прикрытому прессу Чана, хотя бы в последние мгновения наслаждаясь их контактом.       — Нам нельзя делать это здесь, — так же тихо проговорил юноша, подавая знаки оживленности.       На что Чан, будто проснувшись от сладкого сна, с легкой улыбкой чуть отстранился и с вниманием посмотрел на Минхо.       — Что «это»? — с издевкой цитируя его же, мужчина сделал толчок бедрами вперед, прижимая к себе юношу, — «Это»? — в этот же момент поймав слетевший жалобный стон с его губ легким поцелуем, — Или «это»? — чуть наклонившись, теперь уже он обхватил губами его мочку уха, слегка прикусывая и обдавая горячим дыханием.       Минхо чувствовал, как растекается под напором, не в силах более держать себя в строю, в мгновение забываясь о ясном сознании, руководившим им секундами ранее.       — Чан-ни…       Бан негромко рыкнул в ответ, ощущая невыносимость обстоятельств в невозможности освободить юношу от одежды, от препятствий, и бережно украсить его хрупкое тело поцелуями, прикосновениями, проникновениями, с каждым движением выбивая из него еще больше таких искренних и проникновенных стонов.       — Я схожу с ума от тебя, — с напором поворачивая того обхватом пальцев за подбородок и томно заключая, понимая, что Минхо сейчас придется с сожалением сердца от себя отпустить. — Но ты прав. Здесь не самое лучшее место.       Теперь уже Минхо чувствовал себя вновь потерянным, пытаясь справиться с концентрацией взгляда, дыхания и тела, параллельно этому кое-как натягивая на себя неожиданно пропавшую с тела форму, с чем ему безвозмездно помогал сам преподаватель, грустно оглядывая вновь одетого юношу.       — Я отвезу тебя домой, а на выходных мы сходим на свидание. Договорились? — поправляя юноше воротник, Чан ненароком провел пальцем по откровенному следу на его шее, с улыбкой понимая, что в будущем придется получать от Минхо за этот жест претензии.       — Договорились… — понимающе кивнул тот, в откровенной близости продолжая наблюдать за мужчиной, по которому до боли скучал все это время, не желая хотя бы в эти минуты думать о причине их раздора.       — Я люблю тебя, малыш, — оттягивая пальцем нижнюю губу напротив, Чан любимо затянул его в нежный поцелуй, передавая все трепетные эмоции в душе.       На что Минхо только сейчас осознал, что, несмотря на все препятствия в их подвластных каждому воздействию отношениях, он никогда бы не смог так просто отказаться от любимого мужчины. Он сделает всевозможное и возьмет себя в руки, чтобы также передать часть сил и ему. Он будет бороться за свое счастье.