Мы

      Тягучая тишина. Бездыханный омут. Медленное, вязкое увядание. Звук резкого разбивающегося стекла надежды. Захлопнув за собой входную дверь, юноша по инерции бессильно осел на пол, буквально задыхаясь от невозможности и нежелания жить так, как благоволит судьба. Разрываясь от каждого тихого всхлипа еще сильнее, Минхо неосознанно перешел на громкие отчаянные крики, безнадежно зарываясь ладонями в растрепанные пряди от скорости его бега до этого в единственном осязаемом желании — ощутить себя живым, приземленным, не простой оболочкой из запутанного клубка боли, ненависти, отчаяния и любви.       На характерные звуки душевного падения со стороны кухни выбежала женщина средних лет, до теплоты домашняя и нежная, тут же примыкая к юноше в родных объятиях.       — Милый, что случилось? Что с тобой? — стараясь как можно аккуратнее ощупать сына на внешние следы его состояния и не находя ничего выраженного, впоследствии с горьким сожалением понимая, что, вероятно, раны кровоточат совсем не снаружи.       — М-мам… Я… М-мне т-так жаль… Прости меня… — из последних сил утыкаясь куда-то в плечо, за пеленой слез юноша даже не разбирал, что конкретно видел перед собой, обхватывая единственный луч надежды трясущимися руками и в отчаянии захлебываясь болью еще больше.       — Милый… Все хорошо, ты ни в чем не виноват. Скажи мне, что стряслось? Где ты был? — из полного доверия к сыну, женщина никогда не требовала от него отчетность его пребывания и дел, но именно в этот момент сердцем чувствовала, что, вероятно, причина его нынешнего состояния лишь следствие чего-то более весомого. Она доверяла, но никогда не видела своего мальчика в подобном состоянии.       — Я… Я-я был… У-у него… Мам… М-мне так плохо… Я так люблю его… — зарываясь в объятия еще сильнее, будто бы снова почувствовав себя младенцем на родных руках, Минхо понимал, что мама — единственный человек, который примет его безвозмездно. Он никогда не рассказывал ей о том, в кого именно был влюблен, но понимал, что корень его чувств она давно осознала. Именно поэтому сейчас решился на то, чтобы окончательно раскрыть собственную боль, которую так старался прятать до этого.       Женщина тепло улыбнулась, мягко поглаживая юношу по влажным волосам и прижимая к себе в ответ материнскими укачиваниями, всей душой желания перенять хоть частичку боли и освободить своего сына от этой участи.       — Я знаю, милый… Ты не один, все обязательно образумится. Тебе нужно отдохнуть, хорошо? Свежая голова куда лучше тяжелой. Пойдем, — помогая ему приподняться и затем пройти в комнату, смогла покинуть только тогда, когда убедилась, что Минхо уснул крепким, но тревожным сном, оставляя возможность присматривать за ним и, в случае чего, вновь прийти на помощь.       В последние секунды перед тем, как позволить телу наконец-то расслабиться, юноша тихо поблагодарил маму за то, что она есть в его жизни, и, убедившись в долгожданном тепле, наконец-то едва приглушил в себе вновь оголенный нерв.

***

      День за днем, ночь за ночью, событие за событием и бесконечные телефонные звонки проходили для Минхо, как один бесконечный поток, в котором у него не было ни сил, ни желания принимать какое-либо участие. Свернувшись в пледе, несмотря на летний зной, и прожигая взглядом одну точку на стене, он прокручивал в голове один-единственный день в своей жизни, изменивший ее на «до» и «после», — день роковой встречи с ним.       Стараясь как можно мягче отказываться от еды и любых заботливых попыток матери развеять его тоску, он не смог ничего выдавить из себя в протест, когда та теплым взором сообщила о неожиданном визите мальчика из школы.       Кое-как приподнявшись с места, чтобы более-менее привести себя в порядок, на что сил практически не было, Минхо слегка приветливо улыбнулся, увидев на пороге комнаты знакомое посвежевшее лицо.       — Эй, нерадивый, ты как? Ты че на сообщения не отвечаешь? — Чонин, уверенно пройдя по комнате, довольно плюхнулся на кресло-мешок, и недовольно присвистнул, увидев перед собой действительное положение дел. — Да-а… Выглядишь паршиво. Ты заболел, что ли? Че с тобой?       Минхо слегка усмехнулся, оставаясь сидеть на кровати и бессильно подпирая рукой все еще тяжелую голову, в глубине душе радуясь тому, что придется отвлечься от заволакивающего омута запутанных чувств.       — Да нет… — откашлявшись, будто бы снова не узнавая собственный голос, он продолжил тише. — Здесь все… Достаточно сложно.       — М-да… Да я вижу, что не как два пальца обосс-, кхм, ну в общем, я понял. Не расскажешь. Ладно, — тяжко вздохнув, Чонин привстал с места и, потянувшись, продолжил испытывать друга, понимая, что просто так отсюда точно не уйдет. — Собирайся. Пошли мяч погоняем на стадионе.       — В ш-школе? — испуганно дернувшись и нервно затрепетавшись, он постарался как можно тщательно скрыть собственный страх его ближайшего пребывания в этом месте. — Я, ну… Не знаю… Может, да ну его?       — Ты че с дуба рухнул? Собирайся быстро и пошли. Еще вроде Хван должен подтянуться. Все лучше, чем в четырех стенах тухнуть. А тебе это… Проветриться, я смотрю, явно не помешает. Так что давай быстро, у тебя пять минут.       После настойчивого озвученного наставления, Чонин вышел из комнаты и с довольным лицом упорхнул на кухню в поисках красивой и доброй женщины в добродушных попытках попросить чего-нибудь вкусненького на время ожидания.       Понимая, что выхода из данный ситуации не предвидеться, юноша тяжело вздохнул и прошел в ванную комнату, чтобы наконец-то за долгое время беспокойных дней сурка вновь почувствовать себя человеком. Или хотя бы сделать вид, дабы не вызвать еще больших подозрений к своему состоянию. Его потаенная дверь все еще находилась вне зоны досягаемости.

***

      Солнце приятными закатными лучами обволакивало школьное футбольное поле, на котором вот уже продолжительные часы между собой соревновались трое парней в лучшим захвате мяча и отработке приемов.       — Ну че ты делаешь! Смотри, как надо!       — Да это ты выворачиваешь ногу не туда!       — Не учи ученого, неуч!       Перепалка между младшим и старшим разлеталась по округе громким смехом и обоюдными подколами, заставляя ветер подхватывать их взмахи, а солнечным лучам отражаться в радостных бликах в глазах.       Минхо наблюдал за ними с легкой улыбкой, иногда тихо посмеиваясь, но все это время проводя под тенью дерева, скрывающего, как он думал, его личность от всех ненужных в этот момент взоров.       Когда подошло время перерыва, Чонин остался отрабатывать маневр, в то время как Хенджин отошел в столовую за водой, чтобы дать потраченной энергии хоть немного восстановиться. Времяпровождение с вихрем-председателем даже вне стен учебного заведения оказывало огромное влияние на его нервную систему.       — Я принес, давайте посидим за столом, а то трава мокрая после дождя, — сагитировав компанейскую вылазку до ближайших сидячих мест, Хенджин с призывом махнул остальным и первым направился в сторону отдыха.       — Да, давай. Мин, ты идешь? — бросив в сторону засидевшегося мокрый мяч, Чонин с довольной улыбкой отразил его ответное нападение.       — Да, иду. Ну вы и прокаженные, — подхватывая легкий смех, что моментально унес ветер, Минхо кое-как поднялся с одного-единственного более-менее сухого места и направился в сторону ребят.       Но его планы были с треском разрушены вмешательством со стороны.       — Минхо, — ярым громом обрушилось томное звучание за его спиной, как юноша испуганно и нервно замер, мысленно прокручивая в голове все возможные пути к скорейшему бегству. — Можешь задержаться на минуту? Я бы хотел обсудить с тобой план соревнований.       Понимая, что мужчина только что выстроил нерушимые преграды от его отступления, юноша нервно проморгал и обратился к друзьям.       — Р-ребят, я задержусь. Не ждите меня, — получив согласный кивок и дождавшись, когда они отойдут на приличное расстояние, Минхо так и остался стоять спиной к ожидаемо возникшему рядом Бану, тихо вздыхая и находя в себе мотив ответить. — Что ты хочешь?       Бан сделал шаг навстречу, понимая, что одно неловкое движение может разрушить и так разбитую связывающую их нить, а потому продолжил тише и мягче.       — Малыш… Ты снова избегаешь меня. Пожалуйста, дай мне возможность все объяснить тебе. Я просил немного времени… Чтобы разобраться со всей ситуацией и снова вернуться к той жизни, в которой были только мы вдвоем. Все было так хорошо… Почему же ты снова отвергаешь нас?       — Все было хорошо? Все хорошо?! — сорвавшись на крик и вовремя осекая себя, Минхо резко развернулся навстречу краху и от абсурдности нервно засмеялся, осознавая то, насколько жалко выглядит сейчас отнюдь не по своей вине. — Кх… Это какой-то бред. Чан, ты помолвлен! Ты женишься! У тебя невеста, блять! Как ты можешь быть с ней и тут же просить меня о любви? К-как ты… — чувствуя, как срывается голос от поступающих неконтролируемых слез обиды, он отчаянно пытался высказать все, что обдумывал эти тягучие дни, смотря в данный момент прямо в глаза тому, кого сейчас больше всего не свете хотел просто обнять и не под каким предлогом не отпускать в объятия чужой женщины. — Как ты можешь так поступать со мной… После всего, что было… — цепляясь за каждое теплое воспоминание, за каждые совместно проведенные минуты уединения и тепла… Он хотел просто понять, почему не может проводить с любимым человеком столько времени, сколько хотел бы на самом деле. Почему ему так больно от одной мысли о нем, когда должно было быть так тепло?..       — Нет. Это невыносимо. Я не могу так больше. Я не хочу больше страдать. С меня хватит.       Вновь оставляя мужчину одного, юноша практически сорвался на бег, на ходу роняя предательские слезы обиды и разрывающего его душу отчаяния, понимая, что наконец-то поставил точку там, где всегда мечтал о продолжении их истории… Не заметив, как за поворотом вновь столкнулся с другом. Буквально ощутив резкое удивление и испуг, Минхо застыл на месте, понимая, что теперь не сможет просто так сбежать.       — Эй… Может, теперь все-таки расскажешь? — Чонин внимательно следил за каждым движением юноши, выглядя при этом максимально сосредоточенно без единого намека на шутку. — Или мы так и будем играть в «Угадай-ку»? Это из-за Бана? Вы вместе?       Минхо физически чувствовал, как наглухо прибитые замки разлетались вдребезги. Возможно, этот бой он проиграл.       — Бро… Пожалуйста, не начинай. Я… — прерывисто вздохнув и прикрыв усталые глаза ладонью, юноша вновь не смог справиться с нахлынувшим. Опять. Он столько раз справлялся, но теперь не мог вывозить это ни в одном из порывов. Он так устал…       — Эй, ладно тебе… Я не выпытываю, мне просто… Непривычно видеть тебя таким. Как долго это длится? — Чонин поддерживающе похлопал по дружеским плечам, осознавая для себя впервые, что на самом деле никогда не видел Мина настолько разбитым. Раз уже это произошло, значит, имело место быть? Но как долго?       — Уже полгода… Мы вместе полгода. Были, — озвучивая для себя пронзительный вердикт, которому до последнего не хотел верить истинно, он вновь тяжело вздохнул, пытаясь восстановить собственные моральные установки, но все, что мог сейчас, — просто облокотиться спиной на стену здания, насквозь пропитанного их обоюдной судьбой. — Все так… Запутанно. Невозможно. Нереально. Я не могу поверить в то, что происходит, Чонин, понимаешь? Я так заебался! — на всех одновременно вспыхнувших эмоциях, он, резко оттолкнувшись, по итогу просто одним взмахом вдарил в ту же самую стену до боли сжатым кулаком, даже не ощущая физически той отдачи, которая должна была возникнуть априори. Он настолько пропитался душевной болью, что она заслонила все иные.       — Эй-эй, ты че!       — Эй, что у вас тут происходит? Мин, ты в порядке? — подбежавший на крик Хенджин старался на ходу определить все истоки возникшей ситуации, но не осознавал истинные причины всеобъемлюще.       — Нет, ему хуево. Очень. Пошлите куда-нибудь выпьем, что ли? А то я щас сам стены крушить начну. Реально дурдом какой-то, — протяжно выдохнув, младший из присутствующих на деле оказался самым смышленым, а потому постарался как можно быстрее разгладить нависшую над их душами проблему, которая, как оказалось, существовала еще задолго до.       Стараясь более не привлекать к себе внимания, сформировавшаяся компания отчаянных и душевнобольных (как обрек их сам Чонин) решила выдвинуться в сторону жилых домов, чтобы впоследствии остановиться у кого-нибудь и провести остаток вечера за отдаленными разговорами и отвлеченными темами.       Сам наиболее пострадавший (так же обреченный данным званием Чонином) решил поставить на этом дню окончательную и бесповоротную точку. Минхо, хоть и был обхвачен пеленой абсолютного непонимания, на фоне разъяренной внутренней бури решил более максимально никак не пересекаться с объектом его душевных терзаний до того момента, пока этот объект сам не определит для себя, что в этой жизни для его являлось приоритетным. В этот день он пообещал самому себе, что никогда более не позволит вырваться истинным мыслям и мечтам наружу, обрекая его душу и тело на состояние отчаянного бессилия. А потому вновь с глухим звоном захлопнул дверь, обвешивая ее одним-единственным замком, ключ к которому имел лишь один человек в его жизни.