Мы

      Что-то едва уловимое, буквально ускользающее из-под собственного носа, заставляло юношу недовольно морщиться и слегка подрагиваться сквозь такой желанный, но уже мгновенно утихающий сон, каков на самом деле являлся отражением ярких эмоций прошедшей ночи. Феликс зажмурился. Негромко, но недовольно промычал. Поерзал плечами, но все же смахнул надоедливое перышко с носа (какое на самом деле являлось единственным его спасением и причиной неожиданного пробуждения — как считал сам Феликс). Совершенно непринужденно, с легкой ленивой негой и приятной усталостью, он потянулся к яркому солнцу, что оставляло свои следы на тонкой простыне, заботливо укутывающей нагих влюбленных, и растекся под теплыми лучами от переполняющих его эмоций. Каждое ласковое касание, каждый томный изгиб и обжигающее до костей прикосновение отражалось на его теле, будто бы лишь на осязаемом уровне озвучивая давно желанные сокровенные мечты, яркой вспышкой воплотившиеся в соединении израненных душ неминуемо ушедшей ночью. Он чувствовал это душой, а потому будто бы родился заново, был снова собран по небесным частицам в одну неизведанную материю. Ведь ему еще только предстояло познать этот новый мир от лица нового себя.       Возможно, так ему казалось, возможно, даже приснилось, но ощущалось физически — что-то безвозвратное произошло и сотворило крепкий фундамент для необратимых изменений. Что-то, что могло изменить не только его душу, но и весь мир, оказываясь вновь сотворенным в этих стенах, этой комнате, этих телах…       Ему казалось, что время наконец-то остановилось, позволяя наслаждаться умиротворенным видом человека, кто являлся исконной причиной всех текущих нововведений и страниц в его книге жизни, его собственном сценарии, написанным от руки не им. Ему так хотелось, чтобы это продлилось вечность, но в какой-то момент…       Феликс резко открыл глаза и, убедившись, что Хенджин еще спал (хотя, что он должен был делать еще помимо?), подскочил на месте, нервно волоча ладонями по мягкой поверхности ковра в поисках совершенно утерянного из вида телефона, который грозился обречь на себя роль предателя. Он так же резко замер, осознавая, что тотчас нашедший себя беспомощный помощник показывал время без двух часов до полудня. А это означало лишь одно…       — О, нет… — нервно взъерошив волосы, юноша подскочил на месте уже полностью, одновременно в секунды теряясь, понимая, что был прямо-таки новорожденным без какого-либо намека на прикрывающие его ранее ткани одежды, а потому резко укутался в одну из простыней, буквально в моменте осознавая, что собственной паникой уже окончательно привел в чувство всю собственную комнату. — Нет-нет-нет, как же так! Будильник!       На что в ответ другой из нынешних жителей обители, поерзав так же, как и первый до этого, уже промычал что-то более внятное-недовольное, параллельно всем выпадам извне его сонной деятельности хмурясь и потирая все еще сонные глаза.       — Ч-что?.. Какой будильник?.. Ты чего?       — Вот именно, что никакой! — в это время уже в прямом смысле летая по комнате с мантией в виде жалобной простыни, Феликс одновременно сгребал в охапку все необходимые принадлежности в сумку и натягивал на себя за ночь растерявшее (как же неожиданно) белье, параллельно этому вылавливая из шкафа подходящую к горящему мероприятию форму. До олимпиады оставался час. — Я совсем забыл про него вчера! И не поставил! О, боги… Я не могу опоздать, господин Ким меня через мясорубку пустит…       — Господин Ким?.. — все еще до глупой забавы не понимая связующие нити происходящего, Хенджин все так же сонно наблюдал за порхающим Феликсом, а сам с той же знакомой ленивостью потягивался на месте, приподнимаясь, с усмешкой точно так же осознавая всю наготу ситуации. Каждая минута ночи пылала яркими следами. — Точно… У тебя же олимпиада. Это моя вина, надо было лечь вчера пораньше.       Феликс застыл посреди комнаты, нервно подрагивая в руках все тот же самый бежевый шоппер, растерянно, неловко и до мурашек смущающе блуждая взглядом от Хенджина до каждого объекта в комнате.       — Н-нет, все хорошо… Я ни о чем не жалею, ты не-       Потеряв контроль не только за эмоциями, но и за содержимым шоппера, юноша резко присел от неожиданности, вовремя не поймав так неудачно выпавший учебник, но так судьбоносно связавший взглядом его с Хваном, оказываясь телом в сантиметрах от губ. Что в следующую секунду растянулись в довольной чеширской улыбке, добавляя легкие прикосновения пальцев к опухшим губам напротив, нежной дорожкой оставляя едва уловимые следы.       — Правда? — окрашивая вопрос томной хрипотцой от сонливости, Хенджин позволил украсть эти секунды у Феликса, в глубине души с грустью осознавая ускользающую возможность провести это утро совершенно не в спешке, с той же нежностью очерчивая подушечками пальцев красочные следы на его шее. — Но думаю, это господину Киму точно не понравится.       На что сам подверженный на характерный сладострастный окрас юноша вновь замер в оцепенении, выдавая собственный испуг постепенно увеличивающимися глазами в соразмерности приходящего к нему осознания, что именно имелось в виду под названным «это».       — Нет… — вернувшись в реальность, он все так же нервно дерганным мигом вновь достал отчасти перестресованный гаджет, открывая фронтальную камеру, устремляя ее взор на собственную шею. — Это же… Это же нельзя никак убрать, да? Это насовсем?! Хенджин! И что мне делать теперь? А если увидят? А они точно увидят! Это немыслимо… Я-я просто… Я пропал…       Вмиг растворившись в его теплой наивности и собственном смехе, Хван в моменте притянул Феликса к себе крепче, желая оставить эти моменты в памяти до скончания веков.       — Ты поразительно милый. Не переживай, это пройдет. Просто сегодня походишь с задранным воротником, если тебя это так беспокоит. Все будет хорошо, — не удержавшись от утешающего поцелуя в макушку, Хенджин, все продолжая тихо посмеиваться, перевел взгляд на отражение в экране смартфона юноши и, в одно мгновение нажав на кнопку посередине, все же смог оставить эти моменты в памяти обоих, заполняя фотогалерею дорогими сердцу кадрами. После чего, по итогу, медленно отстранившись от желанных губ, так же тихо и ласково улыбнулся. — Я не хочу тебя торопить, но ты опаздываешь.       — Ох… — придя в себя не сразу, но с ощутимой болью потери мгновения, Феликс встрепенулся в тот же момент. — Все, я убежал! — и ускользнул так же молниеносно, исчезая в дверях комнаты, оставляя за собой лишь искры поднятой пыли и тлеющего на солнце парня с растекающейся тоской в душе.

***

      По прошествии долгих и упорных часов работы, полученного нагоняя от классного руководителя и нестерпимых волн жары, Феликс с наслаждением упивался (и почти умывался) дорогой в данный момент водицей из автомата, мысленно коря себя за то, что в свободные от жажды минуты просто-напросто не соблюдал водный баланс, в какие-то моменты доводя (и так иссохший до боли) организм до белой ручки.       Наслаждаясь одиночеством, наконец-то оставшись в школьном коридоре одним-единственным, как ему казалось, он пребывал в своих мыслях ровно до того момента, пока не услышал знакомый надрывной голос прямо над ухом.       — На-а-до же, какие люди и без охраны. Ли, ты че сюда приперся ни свет, ни заря, посреди заслуженного отдыха? Так не терпится жопу свою понадрывать? Лучше бы так на репетиции ходил… — сводя свой насыщенный монолог до обиженного бурчания, всем небезызвестный председатель выглядел прямо сейчас, мягко говоря, потасканным, имея в руках груз в виде кипы учебников, а на лице ранее неизведанную пару строгих очков, по-видимому, для зрения.       — Ох… Привет, Чонин. Я тебя не заметил, — по правде говоря, и не хотел замечать, на чистоту возможно уцелевшим нервам, но Феликс этого уже не стал озвучивать, тихо улыбаясь в ответ, не сразу осознавая, что не виделся с председателем кружка вот уже почти месяц, как они с ребятами разминулись после сдачи переводных экзаменов. — Сегодня олимпиада проходила, поэтому я тут… Вот… Такими судьбами. А ты чего с учебниками? И почему здесь? И… в очках?       — Я, в отличие от вас, тунеядцев, батрачу почти целыми сутками в этой обители зла и на каникулах в том числе. С меня директор не слезает, задрал уже, честное слово… — последнюю фразу Чонин уже озвучил с тяжелым вздохом и устало прикрытыми глазами почти полушепотом в избежание лишних проблем от лишних ушей, но все же продолжил все так же громко и привычно на его лад. — А очки у меня были всегда, я просто их не носил… У тебя, я смотрю, тоже не все гладко? К лагерю-то хоть готов?       — А-а?.. Д-да, готовлюсь, а программы обучения еще нет? — Феликс не ожидал, что диалог завяжется настолько непривычно бурный, по правде говоря, будучи совершенно отвыкшим от такой яркой компании Чонина, а потому как-то резко пригладил волосы по привычному зацикленному пути нервозности, а затем так же потер шею, забываясь в данный момент обо всех наставлениях Хенджина насчет его лишней обеспокоенности быть замеченным.       — Да не, че там программа, посмотрим ее, как приедем туда, а так… — замерев в момент стычки орлиного взгляда с легкой целью, Чонин тут же примкнул к новенькому почти вплотную, заприметив то, что явно не ожидал увидеть от него и в таком виде, от резкого шока срываясь на взрыв. — Охереть, Ли! Это че такое? Засосы?! Ты все-таки не робот, а человек? Вот это нихренасе, кому скажешь — не поверят!..       Феликс в этот момент буквально превратился в льдину, покрываясь холодной испариной от осознания неизбежного, вертя головными шестеренками сейчас только о том, какими возможными путями получится исправить то, что исправить невозможно.       Чонин грязно хихикал ровно пару секунд, пока не свел издевки до полунервного смешка, впервые замолкая от неожиданности и понимания, каким образом и при каких обстоятельствах возникают такие следы на теле, будучи слишком смышленым мальчиком для своих лет. По правде говоря, он просто физически ощущал медленно нарастающую и связующую нитями боль в момент соотношения всех ранних событий и текущего результата в виде будто бы подмененного счастливого новенького и их слишком тесного общения с Хваном. Для него это было поражением в самое сердце, что наглыми острыми когтями без сожаления вырывало из груди глубоко закопанные давние чувства и эмоции от безответности.       — Ли?.. — с ощущением вдребезги разлетевшейся маски самовольности и стойкости, Чонин попытал последнюю надежду на возможность восстановления сердца из стеклянной крошки, вновь обращаясь к новенькому с тоном, противоположным ранее. — У тебя… Есть девушка?       — Что?! — Феликс от удивления чуть было не захлебнулся собственным стыдом, теряясь в пространстве и не видя ничего дальше собственного носа, утопая сейчас только в привычном мысленном потоке тревожных терзаний. — Н-нет, с чего ты взял? Нет, конечно!       — Тогда… Это парень? — без шанса на покой и возврат прежнего тихого времени.       Теперь все будет по-иному. Теперь взгляд, что был устремлен прямо на Феликса, был до глубины холодным и отстраненным, на подсознании заставляя оппонента нервничать еще сильнее от того, насколько острые волны пронизывали его насквозь. Как будто бы что-то мимолетное и едва ощутимое вдруг исчезло из мира с чувством горького осознания. Как будто то, что должно было идти изначально по совершенно собственному расцветающему пути, вдруг обернулось вспять и растворилось во мгле.       Феликс же думал о том, что его присутствие в этих стенах наконец-то довело до критичной внутренней конфликтной ситуации, разрываясь в груди на осколки глупой самоотверженности с нотами мазохизма и любимым самобичеванием. Он наконец-то довел бытие до неизгладимых неизвестных обстоятельств, на самом деле не понимая полностью всех причин, но уже упиваясь болью.       — Ладно, новенький, не захламляй голову. Забей. Все равно каникулы, всем насрать, кто и как ходит… Так что… Увидимся в лагере, да? — натянув привычную усмешку, председатель поправил очки и поспешил ретироваться, словно впопыхах закапывая все чувства обратно туда, где их никто не найдет. — Хм... Ну, бывай.       Теперь вынужденное одиночество казалось для Феликса едко ощутимым и слишком острым, добавляя нити нерешенной недосказанности, словно немое обвинение в смертном грехе, который он не совершал.

***

      Прокручивая в голове все события за последние дни, юноша старался не утопать в мыслях настолько, чтобы вновь отречься от реальности, но хотя бы понять истоки ее запутанности. Проходя вдоль спортивного школьного поля, он не замечал никого до того момента, пока вновь по уже странной привычной неожиданности не услышал другой знакомый голос.       — Не спи — замерзнешь, — за чем последовал легкий щелчок по носу и теплая улыбка перед глазами. Хенджин держал в руке баскетбольный мяч и был одет в те же вещи, в которых он пришел к нему в тот день перед всеми насыщенными событиями.       — Ох… А ты как… Здесь? Я думал, ты останешься у меня еще… — Феликс теплил эту надежду весь день с того самого момента, как покинул свою комнату, но вновь оказался обыгранным судьбой.       — Прости, мне нужно все же вернуться домой. Поэтому решил подождать тебя здесь перед прощанием, — для парня оно оказалось тяжелее, чем он думал. — Как прошла олимпиада? Господин Ким был сильно недоволен? Он не видел…?       На безмолвным указания на следы с той же улыбкой и озорным смешком, юноша сначала задумался, но поспешил утешительно мотнуть головой, стараясь так же улыбнуться в ответ в попытках скрыть истинные эмоции.       — Нет-нет, все хорошо. Только… Это увидел председатель… — нервно теребя край шоппера, Феликс от неуверенности истинного происходящего не смел поднять взгляд, все еще будучи в отстраненности от ранее испытываемого.       — Пф! Чонин, что ли? Так это не беда, он что-нибудь тебе сказал? — на что Хван лишь беззаботно рассмеялся, периодически подкидывая или отбивая мяч, стараясь отклоняться от солнечных лучей, но радуясь лишь одному лучу рядом.       — Нет, просто… Спросил, есть ли у меня девушка, — или парень.       — А-а… Ну тогда не беспокойся, это в его жанре. Все совсем скоро придет в норму, — для него все текущие обстоятельства были нормой. Он не осознавал истинности, просто не имея способности считать скрытые чувства Феликса, думая лишь о том, как приятно им было находиться всегда вдвоем.       Именно поэтому, спустя какое-то время, когда они плавно переместились на скамейку под одной из теней от испепеляющего солнца, юноша мысленно взорвался от тревоги и бесконечного тремора, по итогу решая озвучить волнующую его тему.       — Хенджин, я хотел спросить… — краем глаза поймав заинтересованный и полный самоотдачи такой же теплый взгляд, ощутив волну, придавшей ему чуть большей уверенности, он осмелился продолжить. — А у тебя… Была когда-нибудь девушка? — или парень?       — Мм? Почему вдруг спрашиваешь? — Хван с виду не придал значения озвученному, как он уже понял, волнующему юношу вопросу, но все же с серьезностью отнесся к ответу на него. — Конечно, у меня были отношения, но это всегда заканчивалось одним и тем же.       — И… Чем же?       — Изменой.       Теплый ветер промчался мимо двоих, задевая, казалось, за нутро. Феликс замер то ли от испуга, что посмел потревожить скрытые раны, то ли от осознания того, что он совершенно не знал Хенджина. Возможно, одно другому не мешало, но в данном случае для юноши это казалось издевательством судьбы, если она решила расколоть его едва рожденное счастье на атомы.       — В какой-то момент, по-видимому, я переставал быть интересным или необходимым. И мне просто находили замену, — продолжил юноша рядом, добавляя серьезности в тоне и желания показать, насколько он искренний с ним сейчас и был всегда. — Но это было давно, так что… Время лечит, — закончив мысль все той же улыбкой, которая предназначалась только одному человеку в этом мире, Хенджин перехватил слегка подрагивающую ладонь и ласково сжал, передавая собственные чувства физически. — Не беспокойся ни о чем, пока я рядом. Хорошо?       Феликс заторможено, но согласно кивнул, все еще не выпуская из рук кончик сумки, сводя всю нервозность на нее. Он чувствовал, будто должен находиться не здесь, не в этом моменте и не в этих обстоятельствах. Как будто кто-то сверху вертел его жизнью так, как ему заблагорассудиться, принимая нить Феликса за никчемную драную картонку. Он не знал, как ему поступить и что необходимо было сделать, чтобы избавиться от всех терзаний, но даже сейчас… Он не хотел еще больше досаждать Хенджину.       — Тебя проводить до дома? — но сам Хван лишь не переставал заботливо поглаживать холодную ладонь, согревая сердцем.       — Н-нет… За мной заедет Джиен. Я, пожалуй… Пойду… — привстав со скамьи, он медленно расцепил их связь с Хенджином, посылая лишь грустную улыбку в ответ, и, не оборачиваясь, направился в сторону ворот, молясь о том, чтобы исчезнуть в эту же секунду.       Он чувствовал себя лишним. Неумело вписанным в историю жизней всех людей, которые так или иначе принимали участие в его судьбе. Он чувствовал себя грузом, обузой, неподходящей деталью к паззлу. Он мечтал о том, чтобы все испарилось так, как будто бы никогда и не существовало вовсе, но на самом деле мечтал испариться сам. Он не понимал, что ему еще предстояло испытать, чтобы окончательно забыться вечным сном.

***

      Но, возможно, такие же смятения испытывал не только один герой. Под вечер, когда небо озаряло красками от закатного солнца, такой же старшеклассник тихо подтягивался на месте, разминая шею от долгих матчей за онлайн играми, и наслаждался долгожданным свежим воздухом, ожидая своего компаньона.       Который в пару сообщений резко озвучил просьбу о встрече, но с подозрением умолчал об ее причине, не оправдывая никак срочность и напряжение, оставив неприятное послевкусие на языке, которое хотел отплевать Минхо. Но в этот же момент незагадочный адресант появился на месте.       — Здорова, че случи-, — Минхо в тот же миг был подхвачен за шиворот резким порывом и скрытой злобой от Чонина, что не скрывал своего состояния, какое отражалось в покрасневших опухших глазах и трясущихся руках. — Эй, ты чего?..       — Ты… Ты знал, что они вместе, да?.. Ты знал и ничего не сказал! — юноша сорвался на крик, оглушая собственным отчаянием всю округу, в глубине души желая разделить его с кем угодно, лишь бы не сгорать в одиночку.       — Бро… Разве это не было очевидным? — Минхо выглядел крайне серьезно настроенным, не предпринимая никаких попыток, чтобы как-то избавиться от крепкой хватки, в ожидании спада накала от юноши напротив. Он понял с первых слов всю подноготную его состояния, и про кого именно он вел разговор. Но не имел ничего скрытного в мешке, кроме как одного истинного встречного вопроса — разве это можно было не заметить?       — Ч-что… — Чонин ошалел и медленно отстранился, отпуская натянутую футболку друга с резко утихшей злобой, но стремительно нарастающим неосознанным нервным, истерическим припадком. — Ты… Да как ты… Это же… Я… Я поверить не могу, что это случилось. Так значит… И эта ебаная газета? И эти посиделки вместе? Все это…       — Чонин, — юноша притянул его к себе обратно, скорее по-братски, нисколько дружески, обхватывая за плечи в стремлении придать спокойствия и необходимой поддержки, заставляя того смотреть на него. — Я знаю, насколько это тяжело, но ты не можешь привязать человека к себе, если он не отвечает тебе взаимностью. Это просто невозможно, понимаешь? — с тяжелым вздохом обрушивая простую правду и тяжелую ношу. — Просто пойми…       — Блядство! — Чонин же в ответ просто не хотел мириться и по итогу просто вновь сорвался, нервно хватаясь за голову, стараясь нащупать хоть какую-то опору его нестабильному состоянию. — Какой же я придурок! Я был так рад, когда Хенджин вернулся к нам в театр, думал, что все снова будет, как раньше, но теперь… Теперь его жизнь связана с ним, а не со мной…       — Эй, прекрати, — на что Минхо не отступал и крепко обнял его, не позволяя произойти неизбежному. — Это больно, это разрывает изнутри, но если ты научишься жить с этим, то станешь сильнее, понимаешь? Просто прими то, что он счастлив, и даже если счастлив не с тобой, — Минхо на себе понимал, каково это — бороться с собственным отчаянием и горькой реальностью, но просто не мог оставить друга одного в таких же чувствах, с которыми едва справился сам когда-то. — Я знаю, о чем говорю… Просто поверь мне. Боль не вечная, у нее тоже есть ресурс, так сделай из этой боли собственную силу. И научись с ней жить.       Волна молчания и тихих всхлипов окутала этих двоих на долгие минуты, прежде чем младший не сдался и медленно отстранился, вновь закутываясь в себя. После чего был буквально насильно затащен внутрь под предлогом совместных посиделок, которые были жизненно необходимы двоим, как уверял сам Минхо.       Он сделает все, чтобы его друзья жили мирно и счастливо.