Мы

      Спустя долгие и почти мучительные часы от жары на свежем воздухе, юноша, вынуждено и с отсрочкой проведя это время за спортом, прогулкой и накрученными мыслительными процессами ни о чем и обо всем одновременно, беззвучно отворил дверь, открывая перед собой темноту и вязкое спокойствие дома.       Пройдя вглубь, по выученной тропе сквозь вот уже почти год осязаемую боль и одиночество, несмотря на не одинокую жизнь здесь, он быстрыми движениями дошел до комнаты, по пути уже на автомате расставляя раскиданную утварь не так давно, на его понимание, пришедшим домой отцом.       Хенджин закрылся у себя так же молниеносно, почти неосознанно, не придавая заученным действиям какой-либо смысловой нагрузки. И после еще какого-то продолжительного времени, потраченного на душ и стирку, он оказался все так же, как и всегда раньше, сидя на подоконнике, наконец-то затягиваясь отравленным никотином за долгий период выдержки в несколько дней.       Прошедшие дни для него действительно казались сказкой. На мгновение потерявшись и забывшись в счастливых минутах, он действительно позволил себе забыть о том, почему никогда не любил возвращаться домой. Его здесь просто не ждали.       Поддаваясь навстречу свежим порывам летнего ветерка, Хенджин на минуты прикрыл глаза, стараясь по памяти воссоздать каждое мгновение ушедших теплых часов, до последнего не желая вновь телом и душой возвращаться в этот мертвенный холод.       С того самого момента, когда его мама умерла от рака в короткие и неожиданные сроки, все вокруг него стало черно-белым. Еда пресной, вода безжизненной, дни бесконечной беспросветной тягучей трясиной, а жизнь бессмысленной. Существование рядом отца перестало напоминать о себе хоть чем-то полезным уже спустя месяц после рокового дня, и именно тогда для нашего героя жизнь обернулась вспять. Он слишком рано познал для себя обязанности взрослой самостоятельной жизни, на корню отрезая всю беззаботность подростковой неги.       И вот теперь, так внезапно и неожиданно вновь почувствовав что-то когда-то давно ушедшее родное, он смог увидеть краски. В светлых волосах, солнечных веснушках и карих бликах на фарфоровой коже. В редкой, но теплой улыбке, адресованной только ему, в нежных касаниях болезненно холодных и тонких рук, но пронизывающих едва уловимой симпатией. Ему хотелось думать, что этот свет вернулся навсегда.       Тихий стук в дверь нарушил уединенность до того момента, пока Хван сам не открыл ее, с самого первого звука понимая, кто именно был его причиной.       — Привет, братец! Ты опять входную не закрыл, тебя точно украдут когда-нибудь, — девочка лет двенадцати хитрой лисой прошмыгнула внутрь комнаты, тащив за собой довольно крупный с виду кулек. — Тут тебе мама передала пирог и сказала, что ты давно у нас не был. Где ты был?       — И тебе привет, Ми, — пропустив ее вперед с теплой ухмылкой, Хенджин все так же закрыл дверь и, пройдя обратно, плюхнулся на пол напротив двоюродной сестренки. — Я был у друга. Тетя меня искала?       — Ммм… Угу. Хотела узнать, как у тебя дела в школе и что ты хочешь делать летом. Ты опять будешь работать? — свесив ноги с кровати, Кенми задорно болтала ими, по привычке рассматривая, казалось, наизусть уже выученную комнату. — Она хотела предложить тебе поехать с нами в деревню, наверное. Поедешь? — любопытный взгляд тут же был устремлен на юношу.       Хенджину ничего не оставалось, кроме как тихо рассмеяться и отрицательно махнуть головой в ответ.       — Нет, Ми, мне нужно будет уехать в лагерь от школы. Передай ей спасибо. И за пирог тоже.       — Угуу… А у какого друга ты был? Что за друг? Из школы? — Кенми не переставала закидывать брата вопросами, любопытно наблюдая за ним, будто не видя его сотню лет. На самом деле, даже для нее такое новшество в жизни Хенджина было чем-то удивительным.       — Да, он мой одноклассник… Ээ… Он… Новенький, недавно перевелся, — будто под прицелом, Хван не сразу поймал себя на некой неловкости, озвучивая мысли насчет Феликса, впервые кому-то рассказывая о нем.       — Ого, и ты подружился с ним? А как он выглядит? Он красивый?       — Кенми…       Хенджин хотел было оборвать сестру на полувопросе, как в эту же секунду был обогнан пришедшим оповещением на ее телефон.       — Ой, это мама! Мне надо бежать, расскажешь потом, хорошо? Только не забудь! — быстро вскочив на ноги и отбив пятюню, девчушка упорхнула так же быстро, как и появилась тут.       На что Хван, передвигаясь тихой рысью, по сравнению с ней, все же закрыл входную дверь от нежданных гостей и, вернувшись в свою обитель, все так же тихо вновь осел на пол, откидываясь на уже помятую кровать.       Каждый раз, когда приходила Кенми и когда изредка удавалось увидеться с тетей, юноша теплил малую надежду в душе на то, что все же остался не в полном одиночестве в этом мире после ухода мамы. Но, несмотря на всю заботу, получаемую от них, не смел привыкать и, тем более, злоупотреблять ею. Он понимал, что являлся лишь обузой не по собственной воле, а потому каждый раз по максимуму старался избегать излишней проявленной активности в свою сторону. Он обязательно должен был справиться со всеми трудностями сам.       С самого детства получая безграничную родительскую любовь, окутанную заботой, юноша думал, что это продлиться как минимум до полноценного вступления во взрослую жизнь, а затем лишь будет поддерживаться априори, как в любой другой обычной семье. Он точно так же, как и другие дети, ходил в школу, иногда прогуливая, слушал музыку, втихую иногда мечтая записать собственные треки, играл в футбол, волейбол, баскетбол, во что угодно, лишь бы с пацанами из класса. Он наслаждался обычной подростковой жизнью, в какой-то момент превратив ее в мечту искусства, вступив на порог театрального кружка, связав ее с танцами. Он все так же, как и другие, баловался влюбленностями, по итогу убивая минуты в печальных и больных наплывах, а затем и вовсе теряя любовные отношения не по своей вине. Возможно, эта нить обыденности должна была продлиться еще долгие годы, пока однажды вовсе не разорвалась без единого шанса на восстановление. Возможно, именно тогда внутри его души что-то безвозвратно надломилось, если не сломалось вовсе.       В минуты почти отчаянной тоски, когда не оставалось ничего, кроме единственного лучика света, он набрал незамысловатое послание единственному подходящему под это описание человеку. 21:44, Хенджин: «Как ты себя чувствуешь? Ты что-нибудь ел сегодня?»       Зависнув на долгое время вниманием на экране мобильного, Хенджин мирился с желанием просто взять и позвонить в порыве услышать голос и вновь согреться его теплом, но по итогу лишь, спустя где-то полчаса с отправления, откинул телефон на подушку, с грустной нотой понимая, что, вероятно, Феликс уже спал. А потому, не найдя ничего более удачного, сам улегся настолько удобно, насколько позволяли чувства, надеясь, что сон тоже не заставит его долго ждать.       Но на том конце провода все эти тянущиеся в бесконечность минуты юноша буквально прожигал взглядом оповещение о новом сообщении, боясь не то, чтобы открыть его, так просто двинуться физически, будто бы это трусливое движение кто-то смог увидеть и обвинить его в наглом и жестоком игнорировании.       Что действительно хотелось проигнорировать Феликсу, так это вязкие навязчивые мысли о подводных камнях, которыми, по мнению его глупой тревожности, могли быть обременены прошедшие дни и мотивы их проведения.       В действительности же, он буквально закапывал себя в яме песка сожаления и страха о том, что на самом деле эти события могли нести за собой куда более плачевные последствия.       Кем они на самом деле приходились друг другу? Знакомые? Одноклассники? Друзья? Возлюбленные? Враги?       Но ничего враждебного по отношению к Хенджину сам Феликс никогда не ощущал и, вероятно, убил бы себя без сожаления, если хоть раз ощутил бы. Но что касается любви... Ни в один момент за столь насыщенное время в школьные будни и такие сокровенные часы уединенности не было озвучено хоть мысли о любви.       Так была ли она на самом деле?       Думая о прошлом, былых отношениях, пришедших к неминуемому горькому окончанию, Хенджин так легко, казалось, говорил о боли, будто бы не принимал ее близко к сердцу, так мог ли он на самом деле принять чувства Феликса?       А что на самом деле чувствовал сам Феликс?       Юноша зарылся ладонями в еще не высохшие после душа локоны в желании просто разорвать их или разорваться самому, лишь бы никогда больше не ощущать ту сводящую боль внутри грудной клетки от осознания собственной никчемности. Ведь, вероятно, будучи всю жизнь потерянным, именно сейчас, найдя единственную опору, на самом деле он вновь проваливался в ад.       Переживать боль по сотому кругу казалось для юноши единым с душевной смертью, и ощущать себя лишь кем-то на замене, игрушкой для пользования или битья невыносимо оседало на подкорке и сердце, разлетаясь на острые осколки внутри, оставляя незаживающие раны.       Каждый счастливый момент разговоров, объятий, касаний, поцелуев… Стал для Феликса испытанием, заставляющим заматывать себя же в колючую проволоку из недосказанности и неопределенности. Он хотел найти ответ, но до смерти боялся спрашивать… Именно потому, что истинно боялся вновь вернуться в то время, когда был один. Без него.       Схожий стук в дверь нарушил тревожный покой. После тихого озвученного юношей «Войдите», мужчина средних лет под стать тишине приоткрыл дверь, заглядывая внутрь.       — Феликс? — Джиен слегка облокотился на дверной косяк, наблюдая за подопечным. — Все хорошо? Как ты себя чувствуешь? Ты что-нибудь ел сегодня?       Феликсу захотелось засмеяться. С нервной ноткой, отраженной в дерганом веке и трясущихся руках по привычке. Вероятно, сегодняшний вечер решил обзавестись волной несравнимого ни с чем волнения со стороны самых дорогих ему людей.       — Все хорошо, — кивнув в ответ, сквозь неосознанность он лишь поджал под себя холодные ноги, обхватывая те руками в мимолетном желании скрыться от всего живого в глубине души, что, конечно, не осталось незамеченным.       Джиен, оглядев текущее состояние юноши, с тихим вздохом понимающе кивнул в ответ.       — Да, я вижу, — подумав с минуту, мужчина будто бы резко проснулся от подхваченной меланхолии, озвучивая вдруг пришедшие к нему самые подходящие мысли, как он посчитал. — А этот юноша... Хван Хенджин. Вы с ним... Довольно долго уже дружите? Тебе комфортно с ним? Он поддерживает тебя?       Феликсу хотелось дать волю слезам. Разумеется, этого разговора избежать не удалось. Не сказать, что он совершенно не хотел, чтобы он случился, но в связи с текущими обстоятельствами и прошедшими незабываемыми событиями... Для него эта тема дал треск едва жившему хрустальному стержню внутри.       — Да, мы с ним... — неожиданно прокашлявшись от сломанного голоса в моменте, Феликс продолжил с кое-как скрываемыми истинными эмоциями. — Мы дружим. Все хорошо, Джи. Не беспокойся, пожалуйста, и... — по давно забытой больной привычке следом так же буквально неосознанно прикусив губу и собравшись с последними силами, он продолжил. — И не говори ничего маме... Пожалуйста...       Во вновь возникшей тишине по принуждению и с повисшим в воздухе ощутимым смятением, мужчина понаблюдал за юношей еще несколько мгновений, прежде чем чуть тише ответил.       — Я ничего не скажу ей. Ты волен общаться со всеми, с кем хочешь, Феликс. Это твой выбор. Если он твой друг, то и мой друг тоже. Я всегда буду на твоей стороне, помни об этом, хорошо? — словив едва проникшую на волю улыбку в ответ, Джиен не удержался от нее сам. — Самое главное, чтобы ты чувствовал себя комфортно. И если с ним тебе хорошо, я лишь могу только поблагодарить его за это.       Феликс тихо и бесследно плакал. Ему во всеуслышание хотелось бить в трубы и кричать о том, как с ним было хорошо. Как тепло, уютно, легко и... Приятно. Так, как никогда ранее не было до сих пор. И от этого осознания лишь более склочно становилось на душе, будто бы от постепенно приходящего медленными шагами осознания, что Феликс собственноручно рушил камнями стеклянный дом, в котором жил.       Ему было страшно. Ему было привычнее в одиночестве. Ему было так хорошо обвинять весь мир в своей никчемности.       Так, как никогда не сделал бы он.       Хенджин резко вздрогнул, проснувшись в темноте. Оказавшись в том же положении, в каком был до этого, не заметив, как слепо провалился в сон, он не сразу понял, что именно послужило причиной неожиданного пробуждения. Отыскав наощупь потерявшийся в темноте телефон, Хван, спустя долю мгновений осознания, вздрогнул еще сильнее, прочитывая наконец-то дошедший ответ. 23:11, Феликс: «Не переживай за меня, я поел. Как ты добрался до дома, все хорошо?»       Хоть и соврав на долю, Феликс бился в агонии от смешанных чувств и эмоций при одной лишь мысли, что имеет возможность поговорить с тем человеком, который искренне преисполнен к нему заботой и волнением.       Хоть и скрыв от него истину, Хенджин был до безумия рад от того, что мог делиться чувствами с тем человеком, который делился ими в ответ. 23:15, Хенджин: «Да, все в порядке. Будем ложиться спать?»       Так спокойно и непринужденно. Так, словно не было никаких преград и скрытых недомолвок. Будто все могло продолжиться тихо и чувственно, не имея скелетов в шкафу. Но все же что-то не могло уложиться спокойной гладью... Отражаясь во взволнованных бликах обоюдно встревоженных глаз в предвкушении нового дня.