Мы

      Сумбурность. Лишь одним этим определением мог описать Феликс первый день в лагере. Великое смятение и необъяснимое желание проснуться от скомканных и перепутанных мыслей в голове.       К моменту, когда все новоприбывшие благополучно расположились по своими мини-местам жительства на ближайший месяц, наш герой успел пережить целую непреодолимую кипу из всевозможных эмоций от удивления и легкой радости до поражения и горького смущения. Ведь его соседом оказался…       — Ликси, это отвал башки! — плюхнувшись на кровать, Минхо протяжно выдохнул, наконец-то расслабившись за утро, в котором удалось испытать такой спектр неожиданных эмоций, что проще было забыться и вовсе забыть этот день, чем остаться в нем хотя бы еще на минуту. — Вот мы заживе-ем… Прикинь, целый месяц мы открыты самим себе! Вольны делать вообще все-…       Оборвав на полуслове восторженный монолог юноши, вошедший в домик преподаватель внимательно обвел взглядом каждый уголок, а затем остановил свое внимание на одном из Ли.       — Что ты там волен делать, юноша? Мне очень интересно разузнать в подробностях весь твой широкообразный план.       На что Минхо тут же выпрямился, сидя на кровати, взглядом ища поддержки в молчании Феликса.       — Я… Что я хотел делать… Да вот… Материал повторять! — выхватив из рук соседа какой-то непонятный ему учебник, Мин довольно улыбнулся, с победным видом отвоевав свою честь у господина Сынмина.       На что в ответ получил лишь внимательно прищуренный взгляд с нескрываемым подозрением.       — Ладно. Я лично проверю твои знания на семинарах, учти это. И, да… — обратив полное внимание уже на второго заключенного, — Феликс, не мог бы ты принять участие в подготовке к вечеру открытия? Преподавательский состав сосредотачивает все силы на то, чтобы провести показательную церемонию для спонсоров, они пробудут здесь только первые дни, после чего уже начнется основная программа лагеря. Нам нужны активисты, чтобы организовать выступления.       На что сам юноша сначала, не перебивая, внимательно выслушал, а затем без раздумий согласился, кивнув. Ведь господину Сынмину он (после череды занимательных событий ранее) уже просто не мог отказать более.       — Ээ… А как же я? Господин Сынмин, вы вот так просто откажетесь от меня? Вам уже не нужны мой прекрасный ум и творческая хватка? — хоть и получив долю замечаний, Минхо наигранно надулся, надеясь хоть как-то скрасить меру своего дальнейшего наказания, но…       — Не переживай, Минхо. Ты априори участвуешь в организации вечера. Мистер Бан уже записал тебя к спортсменам, — …лишь только усугубил свое положение.       Захлопнув за собой входную дверь, преподаватель оставил эту комнату в ощутимом смятении с буквально наэлектризованном воздухом. Минхо сидел, неподвижно.       — Ликси, это пиздец.       Феликс вновь тихо кивнул, продолжая разбирать собственный чемодан, в моменте будто замедляясь и останавливаясь, когда «случайно» спотыкался об раздумья, до сих пор преследовавшие его.       — Да… Я понимаю. Кажется, это будет преследовать нас до конца смены, да?.. — взяв в руки и задержав свой взгляд на книге по философии, которую перечитывал в миллионный раз во время подготовки к не так давно прошедшей олимпиаде, юноша будто вновь впервые увидел ее, мимолетно вспоминая каждую секунду того самого дня…       Когда Хенджин забавно стеснялся, искренне улыбался и так тепло обнимал, что вечность тогда казалась сном, а явь ощущалась сказкой.       Когда касания обжигали до костей, будто под наркотической ломкой, а поцелуи были единственным кислородом, что давал жизнь им двоим, соединяя воедино.       Когда он был так близко, в самой душе, и одновременно так далеко, через целый бесконечный космос, разделяясь скоростью света и сжимаясь в черной дыре.       Когда…       — Эй, — прервав неожиданный поток нахлынувшего, Минхо окликнул того совсем рядом, оказавшись так близко. — Ты че завис? Уснул, что ли?       Он бы не хотел просыпаться.       — А… Д-да нет, все в порядке. Прости. Ты что-то говорил?       — «Д-да нет». Все окей. Забудь, — процитировав феликсовскую потерянность, Минхо с протяжным вздохом и внутренним сожалением все-таки поднялся с уже полюбившегося насиженного места на новой кровати и, потянувшись, то ли от скуки, то ли от действительного беспокойства за него, вновь того откликнул. — У тебя все хорошо? Я видел ваш сегодняшний разговор с Хваном. Ну… Как разговор. Скорее, несчастную сцену из любовного мюзикла, — усмехнувшись, юноша в секунды поменялся в лице, заметив реакцию на собственные слова от самого Феликса.       Тот же, будто охолодев, не моргая, застыл в той позе, в которой был, все еще наклоняясь над неразобранным чемоданом. Он просто не знал, что мог ответить на неожиданное замечание со стороны Минхо, в глубине души будто бы боясь, что их связь с Хенджином могла быть настолько явно понятой посторонним.       — Эй… — Минхо подошел к нему ближе и с осторожностью положил руку на плечо в поддерживающем жесте. Феликс вздрогнул. — Ты правда в порядке? Вы опять поссорились? Это серьезно? — хоть и понимая суть происходящего, для него было важно узнать чувства самого Феликса на счет их запутанностей и неразгаданностей, возможно, хоть в этой доле неизведанного наконец-то отыскав истину.       — Все хорошо, — на удивление для самого себя, юноша напротив смог ответить прямо и почти без неуверенности. В данный момент он действительно не хотел подпускать в свои сокровенности кого-то извне, еще толком самостоятельно не разобравшись в собственных чувствах.       Минхо хоть и сомневался, но с пониманием кивнул и постарался добавить от себя хоть что-то, что, по его мнению, могло облегчить обоюдное состояние этих двоих, что сами наотрез отказывались жить по-взрослому.       — Ладно. Поверю на слово. Но просто скажу, что Хван тоже переживает за тебя. Он хоть и рептилоид моментами… — вспоминая их встряску во время того разговора, он немного запнулся, но продолжил. — …Но любит тебя. Это очень хорошо заметно, Ликси. Глаза — зеркала души.       Ободряюще похлопав того по плечу, юноша оставил Феликса в полном потрясении и покинул их домик, направляясь в одному лишь богу известную сторону.       «…Но любит тебя»       «Любит тебя»       «Любит тебя»       Повторялось вновь и вновь в голове, пока не стало одним целым с разумом и сердцем, заставляя все тяжелее и чаще дышать, взглядом цепляясь за каждую мелочь перед собой. Борясь с учащенным сердцебиением и все сильнее сводящей скованностью в груди, Феликс понимал, что летит прямиком в пропасть от отчаяния, теряясь в этом мире и не находя ни один иной, который смог бы понять, принять и утешить, от бессилия вовсе делая слабые шаги назад, теряя опору под ногами и по итогу ударяясь о комод напротив, по инерции скатываясь вниз в физическом и моральном смысле. Хватаясь руками за голову, будто пытаясь ее удержать на месте, он не мог успокоиться, буквально задыхаясь.       Он любит. Любит? А любил ли сам Феликс в ответ?       В мыслях мелькали одной кинопленкой все пережитые моменты, счастливые улыбки, теплые объятия и нежные поцелуи… Он любит.       Но истина была в том, что Феликс не мог любить ничего, кроме собственной боли.

***

      — Эй, ребята, давайте поактивнее! Сегодня вечером сцена должна быть подготовлена, а номера сформированы. Завтра репетиция и концерт. Без всяких замудренностей, быстро и по делу. Ваши наставники вам все объяснят и расскажут, а пока у вас есть время до обеда. Не филоним!       — Мда… Кому вообще нахер уперся этот концерт? Почему нельзя было сказать об этом раньше? Из наших постановок мы теперь точно ничего не покажем, — вихрь-председатель укрывался от солнца под какой-то огромной шляпой, откопав ее до этого в привезенном из школы реквизите другими группами. — Это точно бойкот нашего театра, они еще об этом пожалеют, су-!       — Эй! Бро, не так громко. А то еще заставят толчки мыть. Похер вообще, че они думают, сделаем зато все быстро и без напряга. Нам еще весь месяц потом учебники грызть… — Минхо, после небольшой прогулки, за которую совсем не хотел встретить Бана, чтобы устроить тому взбучку насчет внезапного участия в подготовке мероприятия, все же сдался и присоединился к ребятам уже тогда, когда те вовсю подготавливали площадку для церемонии.       Прямо сейчас, в компании уже разъяренного, как стало ясно, Чонина и буквально мысленно отсутствующего Феликса, что выполнял движения метлой больше по инерции, чем по смыслу, сам Минхо горько оглядывал всех причастных, нутром понимая, что являлся настоящим связующим звеном между каждым участником их несчастного квартета.       Не в состоянии контролировать собственные глаза, хоть и выглядя при этом темнее тучи и бледнее камня, Феликс с периодичностью в минуту каждый раз бросал взгляд в сторону навеса над танцполом, тут же отыскивая Хенджина.       Для предисловия, будет яснее выразить, что для Хвана у господина Кима, несмотря на все еще отсутствующее разрешение на его пребывание в данном лагере, было отдельное пионерское задание — верно и с честью отслужить (а вернее, оттанцевать) вступительный бал на церемонии открытия совместно с еще некоторыми подопытными, что добровольно, но принудительно, согласились принять участие в сие замечательном процессе.       Собственно, именно поэтому (а возможно, и не только) Феликс все это время, не замечая, как именно наблюдает за ним, упустил и тот момент, когда, заметив рядом с Хваном какую-то темноволосую девушку, на мгновение замер, оставляя свой личный танец с пылью на считанные мгновения, пока не был потревожен неожиданным вмешательством в его размышления.       — Это Юна. Его бывшая.       — Ч-… Что?       — Девушка рядом с ним. Они встречались. Потом она изменила ему с козлом Чанбином и упорхала своими потрепанными крылышками к этому выродку. Только не говори мне, что ты не замечал, какие «братские» отношения между Хваном и Со. Это было очевидно, — Чонин прожигал дыру в юноше напротив, точно так же оставляя свой собственный танец без внимания. Он хотел сдержаться, убеждал себя в том, что ни один из них не стоил его внутренних переживаний, но по итогу сдался под натиском гордости и предубеждения о собственной власти. Власть в его руках ясным огнем озарялась чувствами Феликса.       — Я не… Я не знал. И не думал об этом, — Феликс впервые ощутил что-то схожее с полнейшим шоком, пустотой и накатывающей злостью одновременно. Час назад, как и все дни до этого, он убеждал себя в том, что не может быть рядом с Хенджином, но теперь переполнялся лишь одной мыслью — почему рядом с ним она, а не он. — Зачем ты вообще мне об этом рассказываешь?       — Чтобы ты видел, через что он проходит, защищая тебя. Пора уже открыть свои глазки, слепой котенок, — с нескрываемой долей язвительности, понятной лишь ему одному (и, разумеется, еще одному человеку из их компании), Чонин, развернувшись, оставил Феликса в одиночку разгребать оставшийся хлам в голове, дополняя его к хламу на площади.       Он просто хотел забыть обо всем или забыться вечным сном. Живя столько времени со своими чувствами наедине, Чонин не мог терпеть эту разрывающую боль и дальше. Каждый раз ранее замечая Хенджина с объектом его любовных взаимоотношений, юноша, молча, мирился с разъедающей ревностью внутри и закапывал собственные чувства глубоко и надолго, прикрываясь лишь одним предлогом, что он «не тот», раз никогда не был выбран. Он не имел длинных мягких волос, в которых можно было укрыться от яркого солнца, пухлых губ, чтобы скрыть улыбку за поцелуем, округлых бедер, на которых можно было удобно уложиться и скоротать свободное время между занятиями, и милого женского голоса, хохочающего над ухом. Он просто не был девушкой. Он не мог привлечь его внимание. Как ему казалось.       Но когда появился этот новенький… Для Чонина мир в моменте окрасился из черно-белого в серые оттенки и перевернулся на 180 градусов.       Когда он увидел ту самую злоебучую газету, когда обратил внимание на их безуспешно ловко скрываемые теплые взаимоотношения, когда поймал его в день олимпиады с тем самым следом на шее… Он понял, что проиграл.       Ему не нужно было быть девушкой, чтобы понравиться Хенджину.       Хенджин просто его не выбирал.       Но именно сейчас, спустя столько времени и пережитых горьких моментов, все прекрасно понимали, кого именно Хенджин готов был выбирать с каждым новым лучом солнца, наконец-то отыскав свое собственное.       Теперь это осталось понять лишь одному Феликсу.