Мы

      После того, как наступил второй (и, впрочем, последний) день подготовки перед вечерней церемонией, все заинтересованные и не очень лица сосредотачивали все силы на то, чтобы выложиться по полной.       Ведь за все усердства и удачно проведенный концерт руководство школы обещало организовать полный выходной на следующий день после него. Как стало ясно, такой расклад событий для учеников являлся наилучшей мотивацией.       Проведя все утреннее время за репетицией вальса, Хенджин старался не обращать внимание ни на что, кроме отработки элементов, практически будучи ведущим танцором, помогая не только себе, но и преподавателю, параллельно организовывая остальных участников.       Именно поэтому, когда был объявлен пятиминутный перерыв, он с тяжелым выдохом рухнул прямо по середине танцпола, заливая в себя целую бутылку воды.       — Ты со мной даже не поговоришь? — его напарница, которая была без труда опознана шайкой остальных друзей-страдальцев нашей компании ранее, практически не двинулась с места, как только юноша оставил ее без внимания.       Хенджин ничего не ответил, даже не посмотрел в ее сторону, продолжая работать над собственным дыханием и пытаясь наслаждаться моментом отдыха. Он просто хотел проигнорировать ее нахождение рядом, хоть и смирился с тем, что они являлись парой в танце (а не только когда-то там давно, в действительности).       — Так и будешь молчать? — не скрывая нарастающего раздражения, девушка с пренебрежением оглядела фигуру юноши, чуть ли не цокая каблуками. — Какой же ты…       — Что ты хочешь услышать от меня? — без эмоций и заинтересованности, Хенджин с легкой насмешкой поднял на нее едва усталый взгляд от разворачивающейся картины, прекрасно понимая, что Юна лишь нагло его провоцировала, чтобы разыграть очередную драму.       — Может, поинтересуешься хотя бы о том, как у меня дела? — после секундного ошеломления, она только ярче расплылась в своей надменной экстравагантности, визуально выглядя при этом очень забавно для самого юноши.       — Я думаю, у тебя все прекрасно. Что-то еще? — уже не скрывая усмешки, Хван целенаправленно не задерживал на ней взгляд, посвящая это время растяжке мышц.       — Т-сс, — девушка злостно огрызнулась и, махнув длинной шевелюрой, резко развернувшись, направилась в сторону от танцпола.       Хенджин лишь тихо усмехнулся на этот жест. Посвящать Юне свои драгоценные минуты свободного времени (и времени вовсе) у него не было совершенно никакого желания. Для юноши эти отношения перестали иметь хоть какую-то чувственную отдачу очень давно.       Несмотря на яркие и страстные эмоции, чем эти самые отношения были наполнены в свое время, в момент, когда его поставили перед фактом ненужности, Хенджин оставил в сердце настолько ярко выраженную засечку, что пообещал себе: никогда более в его жизни любовь не встанет на первое место, по сравнению с другими аспектами его жизни.       Но пару месяцев назад на его собственном затуманенном горизонте появился Феликс, и пространство отразилось ослепляющим солнечным светом, прожигая юношу насквозь.       Хенджин был потерян. В глубине души ему ни за что в жизни не хотелось бы вновь ощутить то самое удушающее чувство потери.       Он подумал о маме.       Представил, как бы она отреагировала, рассказав он ей о новеньком мальчике из класса, о том, что, возможно, именно из-за него у Хенджина вновь проснулись умершие чувства не только к танцам, но и к жизни… После ее ухода.       Она никогда не стала бы его в чем-то упрекать или винить. Он представил, как бы ее глаза озарились тем самым светом, как только она услышала бы, что ее мальчик вновь смог подняться с колен и осмотреться вокруг.       Он подумал о Феликсе.       Он никогда ни в чем не винил и не упрекал Хвана. Будучи настолько схожими и разными, они никогда еще о чем-то так громко не спорили или ругались, чтобы найти хоть какие-то точки преткновения.       Феликс в глазах Хенджина светил настолько ярко в своей глубине, на самом деле до конца не осознав всю мощь собственной внутренней силы. Но он видел это. И чувствовал нутром, как становился зависимым.

***

      — Пу-пу-пу… — тяжко раздалось рядом.       — Мда… — подхватилось тут же в ответ.       — Вы хоть что-то более словесное можете озвучить? — Хван выжидающе уставился прямо на двоих перед собой, поправляя едва выглаженный черный пиджак, будучи при этом одетым в белую футболку и такие же черные шорты. Школьный преподавательский совет благополучно предоставил форму для выступления танцевальной группе и всем участвующим, учитывая, что о текущей церемонии заранее знали только представители того самого совета.       — Не, ну… Я могу понять, почему об этом ебучем «празднике» никто не знал из нас. Но чтобы вас нарядить в пингвинов… Этого я понять не могу, сорри, — вихрь-председатель надменно отмахнулся, осматривая своего подопечного (именно таковым для него официально и являлся Хенджин, несмотря на разницу и… Еще некоторые более интригующие моменты).       — Сам ты пингвин-недоросток! — наигранно обиженно отразил атаку Хван, поворачиваясь к зеркалу. — Я думаю, что выглядит неплохо. Учитывая и то, что вы, между прочим, тоже будете в это одеты.       — Я?! — вскочив с насиженного места в удобном кресле, Чонин возмущенно указал на собственную персону. — Да ни в жизнь! Мин, ответь ему! Я ни за что не явлюсь на тусу в этом дедовском прикиде. Да хоть палками бейте!       — А вот сейчас пойду и найду палку специально для этого! — громко объявил преподаватель Сынмин, неожиданно посетив сие обитель, временными хозяевами которых являлись сам Хван и еще один парень из их класса (учитывая, что план расселения в своей мощи и территориальной мощи лагеря предполагал жилье для двоих учащихся). — Это что за разговоры такие? Вы вообще почему до сих пор не одеты, юноши? Концерт через час!       Господин Ким был поражен ошеломляющей расслабленности двух наглецов и одновременно восторжен пораженной ответственности Хенджина.       — Вот посмотрите на своего друга! Хоть сейчас под алтарь веди!       На что в ответ послышались едва приглушенные смешки и уверенное сопротивление одного из «наглецов».       — Господин Ким, ну вы совсем немного не туда повернули…       — Я сам решу, куда мне поворачивать, мисье Ли! А ну мигом поднялись и распределились по своим домам. Чтобы через пятнадцать минут стояли готовые на площади. Марш!       Полунадувшийся Минхо едва заметно закатил глаза и, кое-как поднявшись, направился в сторону выхода, после чего за ним последовал и младший.       Уверенно закрыв за ними дверь, господин Ким, вздохнув, уже более спокойно, но встревоженно, обратился к оставшемуся несчастному.       — Хенджин… Ты знаешь, зачем я пришел.       На что юноша лишь тихо понимающе кивнул и неуверенно потупил взгляд в пол. Отец.       — Я понимаю, что тебе, возможно, тяжело связаться с ним, но ты должен понимать, насколько это важно. Тебя просто могут отправить домой, понимаешь? Разве все усилия были зря?       Все усилия до этого отражались лишь в том, что изначально об этом лагере его и Феликса просто поставили перед фактом, навязывая само участие в смене в виде неизбежного наказания. Но теперь… Собственные усилия юноши заключались в том, что он не мог просто так взять и покинуть его. Его.       — Да… Я понимаю. Я позвоню ему сейчас, — сейчас или никогда.       Слегка улыбнувшись на ответное понимание, преподаватель так же тихо кивнул.       — Я буду ждать ответа от тебя, — и покинул обитель, как и двое нашкодивших ранее.       Хенджин остался стоять на том же месте, не двинувшись ни на миллиметр. Ощущая постепенно нарастающую тревогу в груди, он, почти неосознанно и не хотя, провел большим пальцем по выраженным следам шрамов на запястье, оставленных когда-то. Буквально в прошлой жизни, как называл ее сам юноша.       Он помнил каждую секунду того самого дня. Когда, будучи вновь в нетрезвом состоянии, его собственный отец безжалостно и отчаянно оставлял невидимые кровавые следы на душе парня, обвиняя его в том, что именно он виноват в смерти матери.       Что именно он должен был умереть, а не она.       Что именно он просто не должен был рождаться.       Он помнил. Лишь потому, что остался жить физически, благодаря собственной тете, так вовремя подоспевшей на помощь.       Он помнил. И именно поэтому никогда в жизни более не имел сил заговорить с отцом по собственной воле.       Раздавшийся гудок на другом конце отражался медленно вонзающимся ножом прямо в сердце, заставляя с каждой секундой отсчитывать моменты до неизбежного.       — Алло? — послышалось в ответ. Время застыло, а сердце перестало отбивать ритм.

***

      — Дорогие друзья, коллеги, учащиеся! Дорогие члены комиссии! Сегодняшняя церемония посвящена долгожданному событию: наконец-то в рядах нашего учебного заведения на постоянной основе будет функционировать спонсорская компания, благодаря которой…       Директор школы выглядел уверенно и спокойно. Присутствуя в лагере лишь первые дни, как и вся остальная важная делегация, он со всей гордостью представлял вступительной речью на церемонии и открытии смены учащимся старших классов новые возможности, которые откроются перед ними, благодаря той самой компании, о которой стало известно.       Многие из учеников восторженно восклицали, услышав неожиданную новость, ведь до этого спонсоры могли принимать участие в жизни школы только на показательных выступлениях, в которых были задействованы не только наши горе-герои из театрального кружка, но и многие другие лица из остальных объединений по интересам в данных стенах.       Тем не менее, для ребят (а в частности, для ошеломленного вихря-председателя) эта новость имела не менее значимую ценность.       — Охренеть, народ, вы слышали? Все так, как мы мечтали в своей лучшей жизни! Теперь у нас еще больше шансов поступить в нормальный универ с охренительным портфолио! Я просто в аху-.       — Т-сс, замолкни. Он еще говорит, — в прямом смысле заткнув рот восторженному Чонину, Минхо на серьезных чувствах продолжил слушать речь директора, будучи слишком вовлеченным для собственного удивления. Где-то на подкорке, будто неуловимой и невидимой, у него теплилась мысль о том, что во всей этой ситуации была зарыта одна-единственная истина, которую он пытался отыскать…       — И позвольте выразить огромную благодарность председателю компании, организовавшему такую неизмеримую поддержку, нашему дорогому преподавателю — мистеру Кристоферу Чану Бану!       Повсюду послышались громкие аплодисменты и шумные благодарности. Все учащиеся были в полном восторге и одновременно полном удивлении от проявленного участия и возложения на собственные (крупные) плечи такой огромной ответственности и помощи — их учитель, которого они так любили и ненавидели за его неоспоримую поддержку и крепкую дисциплину, оказался главным человеком, способным дать им по-настоящему светлое будущее.       Абсолютно каждый не смог сдержать ярких эмоций. Кроме одного присутствующего юноши на площади.       Минхо был настолько поражен до глубины души, что не имел никаких сил для выражения ненависти или любви. Он просто стоял, словно застывший заживо, не сводя взгляда с мужчины, к которому испытывал настолько противоречивые чувства не только до этого момента, но и прямо сейчас, ощущая себя буквально оголенным насквозь.       Он не имел сил. И лишь на последней капле иссохшего озера смог сделать один-единственный шаг назад, что помог с каждым новым мгновением медленно испариться, безмолвно покидая это пространство незаметно для всех остальных и одновременно ярко светя для одного человека в этом мире.       Бан кое-как мирился с желанием подорваться и последовать за ним, но прекрасно понимал, что в данной ситуации просто не мог этого сделать. Он так хотел сотворить нечто, что могло бы спасти их обоих, как незаметно для себя сам запутал нити до невозможной войны, что разоряла их едва созданное через боль и слезы жилище для чувств и откровений со всеобъемлющей силой. Он вновь оставлял его одного.       Оказавшись в действительном желанном сейчас одиночестве, Минхо кое-как доплел до лавочки поодаль от площади, вблизи голубого озера, буквально на последнем издыхании обваливаясь на нее. И тут же, не имея больше возможности скрывать, позволил выйти всем чувствам наружу в виде громких слез. Он так устал терпеть и быть терпимым, что просто не находил ни единого смысла оставаться в спокойном и отчужденном состоянии более — он просто хотел избавиться от этого навсегда.       — Минхо?.. — но от одного присутствия он все-таки не смог избавиться до конца, теряя при этом все дружеские колкости и симпатии, будучи до сих пор слишком оголенным.       — Ликси, пожалуйста… Оставь меня одного… — не поднимая головы с ладоней, уперевшись на подрагивающие колени, юноша попытался наиболее безболезненно для других, чем для себя все еще, озвучить одну просьбу, имевшую место быть.       Феликс лишь так же застыл на месте, как и некоторые до этого, не понимая на самом деле, что именно мог предпринять в этом случае, видев перед собой всегда улыбающегося и поддерживающего Минхо ранее в таком откровенно разбитом и отчаянном состоянии прямо сейчас. Для самого юноши, скорее всего, это был единственный момент, способный восполнить всю полученную поддержку от него когда-либо.       — Ох, Минхо… — присаживаясь рядом на корточки, Феликс позволил себе ослушаться просьбы и откровенно примкнуть к юноше, дотрагиваясь ладонью до его рук. — Что я могу сделать для тебя?.. Давай, я проведу тебя в дом? Возможно, отдых…       — Да мне уже ничего не поможет, понимаешь?! — резко отпрянув от неожиданной поддержки, юноша тут же, будто бы проснувшись, схватил Феликса за ту же ладонь, протянутую ранее. — Ликси… Ты просто… Пойми… Я не могу быть больше рядом с ним… Он… Он просто взял и…       Он просто взял и мягко опустил крепкие ладони поверх ослабленных плеч его мальчика. Используя дорогую возможность для того, чтобы незаметно покинуть площадь после окончания речи директора, ответных благодарственных слов и начала самой церемонии, Бан в данный момент сосредоточил все собственные силы на то, чтобы отыскать и наконец-то сделать то, о чем мечтал так долго.       — Пожалуйста, оставь нас, — мягко кивнув второму своему ученику, что все это время смог оказать поддержку его дорогому и единственному свету, и, дождавшись, пока тот, без сопротивления, покинет место встречи, мужчина медленно опустился перед своим юношей и в самом нежном жесте осторожно уложил голову тому на колени, не выпуская из объятий.       В этот момент лишь тишина и едва заметное шуршание природы могли быть свидетелями такого интимного и значимого момента для обеих израненных душ. Минхо не мог что-либо предпринять в ответ, чуть дыша, без возможности отвести взгляд от давно забытого вида настолько родного и близкого Чана.       Сам мужчина выждал, кажется, вечность, прежде чем смог чуть приподняться и наконец-то посмотреть глубоко в родные глаза.       — Вот все то, о чем я молчал. Но это лишь вершина айсберга, малыш. Вся ситуация с компанией оказалась намного тяжелее, и мне предстоит… — запнувшись, он продолжил более уверенно. — И нам предстоит выстоять намного больше проблем и трудностей, только для того, чтобы быть вместе. Я полный идиот в том, что все скрывал, но я просто хотел тебя уберечь, понимаешь? Я не хотел, чтобы ты брал на себя груз ответственности только потому, что когда-то захотел быть рядом со мной… — будучи прерванным на полуслове от жеста Минхо, что неосознанно прикрыл губы мужчины легким касанием, он лишь следил за тем, как юноша, все еще не двигаясь, озарял его проникновенным взглядом и тяжелым шепотом.       — Я ненавижу тебя, Бан.       — Я знаю, малыш…       — Я ненавижу тебя и горько люблю… — чувствуя, как нижние веки вновь наполнялись от несдержанных эмоций. — Люблю… И поэтому всегда выбираю, понял? Я не хрупкий и не хрустальный, я не могу развалиться от того, что на меня кто-то не так посмотрит, я уже… Я уже не тот, кем был раньше, но ты… — не в силах более выдерживать зрительный контакт, Мин тихо всхлипнул, ладонями цепляясь за такие родные и нужные в данный момент крепкие плечи. — П-почему ты просто не мог сказать мне все, как есть? П-почему заставил сомневаться в тебе? В нас? Почему… Почему дал мне поверить в то, что ты любишь ее…       В этот момент, наконец-то подорвавшись с места, Бан смог притянуть к себе юношу в обоюдно желанных крепких объятиях, с глубинной тоской ощущая легкую хватку в ответ.       — Я всегда любил и всегда буду любить только тебя, — едва сдерживая собственные чувства, мужчина любимо уткнулся носом во взъерошенные от легкого летнего ветерка волосы, вдыхая тот аромат, что был для него кислородом. — Тебя, Минхо. Ты нужен мне. Я пойду на все, лишь бы ты был моим и только моим, я… Я сделаю все, чтобы мы всегда были вместе до тех пор, пока ты сам не захочешь обратного.       Неохотно и медленно отстранившись, Чан с глубиной души и сердца, смотрел в данный момент на Минхо так, что у того буквально останавливалось сердце. Он просто не мог поверить…       …В то, как, становившись на одно колено, мужчина, с едва дрожащей хваткой, аккуратно и любимо обхватил его ладони, оставляя весь мир лишь для него одного.       — Выходи за меня.