Мы

      Чуть ли не спотыкаясь о собственные ботинки, Феликс стремительно добирался обратным путем до площадки, где проходила церемония, мысленно все еще пребывая в том самом мгновении, которое только что покинул.       Он даже ни разу не обернулся, не позволяя нарушить ту уединенность, о которой ему так настоятельно дали понять. Хотя сам Феликс совершенно не понимал всю подоплеку происходящего между двумя сердцами, боясь даже завести об этом разговор когда-то, в глубине души он улавливал те самые родные ноты отчаянных чувств, какими был переполнен самолично. Когда-нибудь правда сама себя должна была обязательно раскрыть.       Очнулся он только тогда, когда уже был затерян среди остальных зевак, внимательно наблюдавших за происходящими событиями на танцполе. Прямо сейчас, буквально за минуты от начала, в этот самый миг, группа учащихся, что усердно репетировала программу выступления эти два дня, вытворяла нечто такое, от чего (если не у всех, то у многих) буквально перехватывало дыхание. В том числе, и у нашего несчастного героя, что, стоя мертвенным столбом, не позволял себе даже шелохнуться и, словно околдованный чарами, не отрывал взгляда от него.       Того самого Хван Хенджина, что прямо сейчас был воплощением того самого образа, в который когда-то бесповоротно был втянут влюбленностью (настоящей влюбленностью, разумеется, на данный момент назвать испытываемое с тех самых пор чувство Феликс боялся).       Но, тем не менее, не мог позволить себе заглушить его и шелохнуться от представляемого вида: как Хван плавными движениями вновь окутывал воздух вокруг невидимыми нитями и соединял воедино разрозненные атомы, создавая лишь единую атмосферу, в которой сиял только он один. Несмотря на все еще пребывающую рядом (уже слегка ненавистную Феликсом) партнершу. Хенджин прекрасно справился бы и без нее, но даже так, с врожденным джентельменством, втягивал девушку в танец настолько искусно, что невозможно было представить их порознь. Но сам Феликс только об этом и мечтал.       Мечтал оказаться на ее месте.

***

      Когда наступил момент окончания вступительных аспектов церемонии и настала пора основной программы, в течение которой, в основном, проходили лишь выступления преподавателей и приглашенных экспертов, наш герой успевал только содействовать протекающим моментам, мирно выполняя указания преподавателя Сынмина. О внутренних (еще более накатываемых) переживаниях он старался думать в последнюю очередь, на что планы его с треском периодически проваливались, как только на горизонте он замечал до боли родной силуэт.       На самом деле, Феликс сам загонял себя в клетку с каждым разом все усерднее, чему свидетельствовало его поведение всех предшествующих дней до лагеря, но с каждым подобным случаем по итогу лишь вновь обматывал себя железными прутьями конфликта с собственным сердцем. Ему хотелось лишь спокойствия и умиротворения. Но каждый миг, вновь открывая глаза, сталкивался с неизбежным. Он вновь видел его и терял счет времени и мыслей.       Он боялся ответственности перед собственным разумом.       Он боялся привязанности сердцем, совершенно не понимая, что уже бесповоротно утопал в ней.       Он боялся потерять то, что не успел обрести.       Он боялся быть покинутым и потому уходил первым.       Он боялся ее. Он боялся любви.

***

      — Ну все, шайка, наконец-то оторвемся! — радостным сигналом раздалось в микрофон.       Хоть и с нескрываемой горечью, но согласным пониманием, преподаватель Сынмин закрыл глаза и пошел навстречу умалительным просьбам оставить площадку ученикам на вечер до отбоя после того, как церемония официально была завершена, а все заинтересованные (лишние) лица покинули территорию лагеря. Усердно поработав, все участвующие (и не очень) заслужили отдых, а потому почти хором (в сто человек) попросили организовать собственные танцы перед договоренном ранее выходным на следующий день. Господин Ким, как старший из совета, препятствовать не стал.       Знакомые увеселительные музыкальные ноты озарили пространство, а приглушенный свет лишь усилил атмосферу вечернего пати, на котором молниеносно распространились довольные возгласы и расслабленные движения под биты.       — Эй! Ты видел Мина? — пытаясь перекричать музыку, оказавшись уже на танцполе и так удачно перехватив мимо проходящего Хвана, Чонин, притянув того за пиджак, озвучил вопрос тому прямо в ухо.       — Не видел! Где Феликс? — будучи в почти схожей растерянности, затерявшись в толпе, Хенджин прямо сейчас думал только об одном. О чем, собственно, и дал понять неожиданно появившемуся другу, у кого в ответ лишь нескрываемо на лице появилась мимолетно промелькнувшая презрительная реакция.       — Не знаю я, где твой Феликс! — и, без стеснения резко развернувшись, исчез среди туш, отправившись на поиски ответа на свой изначальный вопрос.       Хенджин совершенно не обратил на это внимания. Впрочем, как и всегда раньше, но в данный момент его действительно волновал лишь один человек, с которым, хоть сейчас, когда располагал шанс, он хотел наконец-то встретиться тет-а-тет (насколько позволяла ситуация) и провести это время вместе.       Высматривая его юношу в толпе, Хван точно так же не обращал внимания ни на кого другого, двигаясь между танцующими телами плавно, но напористо.       Что было удивительно и трогательно, в этот момент сам Феликс, находясь на противоположной стороне площадки, именно так же пытался отыскать взглядом того, кого все время отталкивал, но тайно желал всем сердцем. Он все еще боялся. Но, ощущая давление на каждый сантиметр тела и души от такого скопления людей, он хотел лишь дотянуться до тепла, словно мотылек, беспристрастно ищущий гибели.       В какое-то мгновение, когда половина зала была практически преодолена, перед Хваном возникла знакомая, но неожиданная фигура.       — Не меня ли ищешь, сладкий?       Почти столкнувшись с девушкой лоб в лоб, Хенджин достаточно громко промолчал в ответ, мимолетно оглядывая ее, но не задерживаясь, а пытаясь пройти дальше, на что был вновь остановлен грубой хваткой.       — Ну подожди ты, не так быстро. Неужели не хочешь вспомнить былое? — схватив того за предплечье, Юна нагло продолжила, находясь в опасной близости от лица юноши. — Неужели ты не соскучился по мне? По тому, как нам было хорошо вдвоем? А я ведь все это время думала о тебе…       — Что тебе надо от меня? — пытаясь как можно аккуратнее, но с нескрываемой долей накатывающего раздражения отцепиться от девушки, Хенджин параллельно все еще не переставал оглядывать толпу.       — Мне? — легко рассмеявшись на очевидную глупость, как казалось ей самой, Юна прижалась к юноше еще плотнее, острым ноготком проходясь по его щеке, с нажимом заставляя вновь посмотреть на нее. — Кажется, это нужно тебе. Ты стал таким нервным. Тебе стоит расслабиться.       После чего, Хенджин, уже не сдерживаясь, грубо обхватил ее запястье, отмахиваясь будто от назойливой мухи, теперь уже полное свое внимание посвящая ей неохотно для самого себя, так легко и отчаянно поведясь на уловки.       — Ты не можешь просто оставить меня в покое? Что, Со перестал удовлетворять? Ну так найди себе нового ебыря, в чем проблема? У тебя это отлично получается.       В моменте оттолкнув навязчивую бывшую в желании уже стремительно направившись вперед, как за считанные секунды он заметил промелькнувшую светлую макушку и тут же, будто по инерции, был силой притянут обратно, не понимая, каким образом был схвачен в насильном поцелуе от Юны.       Вселенная разлетелась на осколки. Словно в замедленной съемке, вновь переводя взгляд в то самое место, которое успел зацепить, Хенджин застыл, ощущая необъятную тяжесть во всем теле.       Прямо сейчас, за несколько метров, стоя точно так же неподвижно, на него смотрел Феликс.       Боль.       Пронизывающая боль до костей острыми толстыми иглами проходила сквозь тело.       Юноша был поражен в самое сердце. Не в силах оторвать взгляд от родных глаз, Феликс буквально не имел ни мыслей, ни слов, просто забывая, как ему дышать. Как ему дышать, не имея ни души, ни тела? Как ему дышать, не имея его?       От усилившегося страха, в моменте, когда Хван подорвался и был готов преодолеть расстояние между ними за секунды, сам Феликс резко двинулся назад, чудом удержавшись, и, словно в невесомости, направился в неизвестную сторону. Он не имел души, так хоть тело отзывалось на последние команды перед неизбежным крахом.       — Феликс!       — Феликс, подожди! Пожалуйста, выслушай меня!       Туман. За пеленой белого шума он едва различал родные отклики, но не мог остановиться. Он бежал так, словно ни за что в мире не хотел был пойманным. Постепенно теряя выносливость, юноша, замедлившись, очнулся лишь тогда, когда оказался в объятиях, о которых мечтал, но которые теперь причиняли еще больше боли.       Догнав того и схватив, Хенджин крепко прижимал к себе юношу, изо всех сил пытаясь удержать и не дать вновь исчезнуть.       — Отпусти меня, пожалуйста…       — Нет, ты должен выслушать меня! Феликс, пожалуйста… Ты понимаешь все не так, как есть на самом деле, я правда… Я… — «Я ни в чем не виноват» — хотелось отчаянно вырваться, но застряло в горле.       Действительно ли он был невиновен? Он сам позволил так нагло воспользоваться собственным шатким положением, чтобы она смогла воспользоваться пробелом его внимания и повести игру. Хенджин был единственным в его понимании, кто сотворил непростительное. Он позволил разбиться этому нежному сердцу. Ему и нести ответственность.       Медленно отстранившись и кое-как отойдя назад, Феликс вновь посмотрел прямо, спотыкаясь взглядом о пропасть.       Пропасть, что возникла между ними, как он понял, очень давно.       — Хенджин… Кем мы хотим быть?       — Ч-что?.. — не находя ничего подходящего в ответ, юноша продолжил стоять в растерянности, в глубине души мечтая лишь о том, чтобы эта ситуация разрешилась сама по себе. Он бы все отдал, лишь бы она и вовсе не происходила.       — Она… Многое значит для тебя? — «До сих пор? А я? Я что-то значу?».       — Феликс! — Хван, как и когда-то раньше до этого, отчаянно обхватив холодные ладони, сжимая со всей душевной болью, боясь причинить физическую. — Она — никто мне! Просто никто! Пойми меня, пожалуйста, она — лишь прошлое. Прошлое, понимаешь? Я ни за что бы и никогда не выбрал ее снова, особенно сейчас… Феликс, ты для меня самый дорогой человек, и мне казалось… Мне казалось, что я уже не раз показывал и доказывал это.       — Хенджин…       — Нет, подожди!       — Хенджин, это неправильно!       — Что… Неправильно? — вновь и вновь теряясь и утопая все больше, Хван просто не мог отыскать в себе что-то, что могло послужить опорой его собственной никчемности. Он проваливался в бездну.       — Все это! Мы! То, что было! Все это… Неправильно. Я не понимаю, кто мы друг для друга… Не понимаю собственные чувства… И не понимаю твои. Я чувствую себя просто… Использованным. Как будто я просто… игрушка.       — Феликс…       — Нет, теперь ты послушай! Ты единственный человек в этом мире, кому я смог хоть что-то рассказать и доверить… Даже сейчас… То, что я говорю тебе, я хранил в тишине так долго, что думал, что просто сойду с ума… Я думал… Что не смогу справиться с этой жизнью, если в ней не будет тебя, Хенджин… Но теперь… Теперь я просто ничего этого не хочу… — с немым звуком ломающихся костей в душе, он вытянул ладони и, сделав еще один шаг назад, не в силах более выдерживать никакой контакт, слепо уперся взглядом в землю.       — Феликс…       — Нет…       — Феликс! Послушай меня! Пожалуйста! — нагнав того и вновь притянув к себе, несмотря на то невесомое сопротивление, которое пытался оказывать юноша, Хенджин снова и снова пытался достучаться до его сердца. Которое когда-то обещал хранить, как собственное. — Пожалуйста… Будь моим… Будь… Моим парнем.       Крепко удерживая в объятиях и утыкаюсь носом куда-то средь прядей волос, Хван физически ощущал, как дрожал его собственный свет, со всей силой пытаясь пробраться сквозь темноту.       Солнечное затмение.       Страх отражался в прерывистом дыхании и тихих слезах, скатывающихся по щекам, не моргая. Ли действительно боялся пошевелиться, не нарушая крепкую хватку и наконец-то болезненно наслаждаясь тем, чем грезил все прошедшее время. Он бесповоротно и навсегда был потерян. Он был потерян в нем.       — Почему… Почему ты был с ней… — сквозь трясущееся тело от заполонивших его чувств и эмоций, Феликс по итогу лишь сдался, находя в себе один искренне волнующий его вопрос. Он просто хотел понять, почему…       — Феликс, просто послушай меня, — не отпуская, но слегка отстранившись, чтобы вновь настроить зрительный контакт, Хенджин нежно обхватил его щеки, с заботой укрывая их от чувственной влаги, сводя голос практически до шепота. — Я никогда не был с ней после того, как мы разошлись. После того, как я встретил тебя. Ты для меня важнее, понимаешь? Зачем мне кто-то другой?       — Я… Я н-не знаю…       — Вот и я не знаю… — наконец-то выдохнув от тяжести и пустоты внутри, Хенджин так же аккуратно позволил им соприкоснуться лбами в интимном жесте откровенных душ. — Послушай. Пожалуйста, не храни в себе всю тяжесть и боль, которую испытываешь когда-либо… Пожалуйста, говори мне все, о чем ты думаешь… Не игнорируй меня больше… Я сделаю все, чтобы тебе стало легче… Чтобы ты был счастлив. Я бесконечно виноват перед тобой, но… Я хочу каждый день видеть твою улыбку, твои глаза, твои веснушки, твои губы… Тебя всего. Я хочу каждый день знать, что могу просто подойти к тебе и обнять. Услышать твой голос. И в очередной раз понять, как глубоко я пал, что не могу смотреть ни на кого, кроме тебя. Ты самый прекрасный для меня. И прекраснее тебя для меня нет никого, — и вновь выпрямившись, уже более уверенно, он повторил свой вопрос. — Ты будешь моим?       Феликс замер вновь.       — Я… Я не могу думать ни о ком, кроме тебя… Мне страшно… — шепотом раскрывая самые ржавые замки от старых дверей и обнажая не только тело, как ранее, но и душу, как всегда, только для него одного. — Но мне казалось… Что я уже давно стал твоим.       Несмотря на всю боль, что выступала лучшим учителем, наравне с жизнью, юноши соприкоснулись в искреннем поцелуе, оставляя времени задачу на восстановление и душевное смирение. Пообещав друг другу вечность, они не могли нарушить обет заботы друг о друге никогда более. Пройдя сквозь обоюдную причиненную друг другу боль, им оставалось лишь идти вперед, несмотря на любые препятствия.       Теперь они могли идти дальше только вместе вдвоем.