Мы

      Первая лагерная неделя прошла под стать одного взмаха руки в движении, противоположному ветру, что так усердно отрабатывал Феликс, глядя на сосредоточенного Хенджина, внимательно следившего за каждым поворотом и отработкой маневров юноши в новой хореографии, которая впоследствии должна была стать основой для еще только рождавшейся пьесы.       В то время, как достаточно задумчивый и, на удивление, вновь притихший Минхо, сидя под деревом в желанной тени от ослепляющего солнца, прямо сейчас в моменте создавал сценарий, одновременно с этим вихрь-председатель буквально разрывался от внимания к его персоне до не слишком охотного внимания к тесно взаимодействующей паре танцоров, ведь, несмотря на все условия проведения репетиций, ему самому крайне было необходимо следить за каждым протекающим процессом.       — Эй, ребят, а вот здесь вам надо будет разойтись. Герои сталкиваются и рассыпаются. Вот, смотрите, — поднявшись с теплого насиженного места, Мин во всей своей писательской серьезной красе в моменте оказался рядом с двумя не менее сосредоточенными до этого, тут же показывая им написанный текст и зарисовки. — Ликси, ты, как ядро, должен сделать круговорот…       — Стоп! А где мои реплики? — Чонин, оказавшись тут же под боком, усердно втиснулся между главными героями, почти утыкаясь носом в миновский скетчбук, совершенно без какого-либо упрека к их контакту, как считал он сам (но что, конечно же, не осталось незамеченным).       Отреагировав на сей жест ехидным выраженным подозрением, Минхо тут же высказал его, чуть ли не запихивая председателя обратно к себе за спину.       — Не переживай, начальник, твои реплики я тоже прописал. Потом покажу, иди отдохни пока, — после чего продолжил с той же внимательной серьезностью объяснять и рассказывать план ничего не подозревающим танцорам, что все это время, как бы не хотели быть сосредоточенными, но все же позволяли себе чуть больше теплоты между друг другом, чем было необходимо для постановки движений.       Чонин, лишь недовольно цокнув в ответ, все же не стал сопротивляться и отошел на расстояние, периодически стреляя в свою шайку горе-напарников-друзей придирчивыми искрами. Усевшись на газон рядом со своим одноклассником, которого так же пригласил на запланированную репетицию, юноша решил докопаться хотя бы до него.       — Ты уже составил плейлист? — на резко озвученный допрос над ухом, бедный Джисон, что до этого все свое внимание уделял копошению в ноутбуке (как раз-таки занимаясь данным вопросом), неожиданно дернулся и с едва смущенным видом продолжил клацать по клавиатуре.       — Ну… Да… Почти…       Для Чонина такой ответ показался недостаточно уверенным.       — «Почти» или «да, конечно, дорогой мастер, я сделал все, что вы велели»? — не сводя с полуживого еще одного своего подопечного стремительно пронизывающего, более подозрительного взгляда, Чонин решил, что остановится сегодня пытками на нем.       На что Джисон, натянув плотнее кепку на собственный покрасневший вид, по началу ничего не ответил, но затем, прокашлявшись, что-то все-таки озвучил, не поднимая более взора на председателя.       — Я делаю его прямо сейчас. Все равно не отстанешь от меня, — «не то чтобы я хотел этого».       — Это ты правильно подметил, — на удивление, наверное, для каждого, кто так или иначе знал непростой характер председателя, он легко рассмеялся и тут же (возможно, даже на удивление для себя) в наконец-то расслабленном жесте уложил усталую голову на плечо однокласснику, наблюдая за тем, как тот усердно работал на благо их театрального кружка, даже не являясь его прямым участником.       На самом деле, для Джисона никогда не существовало препятствий, чтобы помочь Чонину. Хоть и состоял он несколько лет в IT-собрании школы, каждый раз, когда одноклассник обрушивался в прямом смысле вихрем на его покой, он, молча, соглашался и всегда оказывался рядом. Он делал абсолютно все: таскал тяжелые коробки с реквизитом; сверлил непокорные доски, чтобы затем на них же прикрепить длинные декорации, которые до этого помогал красить ночами и облепливать украшениями; прибегал по первому же зову, даже если был по уши втянут в собственные айтишные дела, каждый раз удрученно пожимая плечами и в молитвенных просьбах отпрашиваясь у собственного председателя. А еще, кроме диджея (официального своего звания, которым его обрек сам Чонин), был личным оператором и монтажером каждого отчетного концерта для каждого из них.       Он всегда помогал и никогда не жаловался. Ну, если только чуть-чуть, поддерживая собственную уверенность в том, что делал он все это необходимое только по наглому принуждению, а не по искреннему личному желанию, которое так упорно закапывал глубоко в сердце. Он никогда не ждал и не выпрашивал слова благодарности или поблажки. Ему было достаточно видеть такой редкий спокойный и облегченный вид Чонина, когда он, как сейчас, мог позволить себе выдохнуть и просто понаблюдать со стороны вместо практически непрекращающихся вечно стремительных бегов и гонок за успехом.       Будучи знакомым с Чонином с самого детства, прожив рядом всю начальную, среднюю, а теперь уже и старшую школы, он всегда был просто рядом и никогда не позволял себе подойти чуть ближе. Для Чонина в какой-то момент этот факт стал естественным и настолько обыденным, что сам юноша даже никогда не задумывался о том, что когда-то могло быть по-другому. Они не были лучшими друзьями или приятелями из одной компании. Друг для друга — просто одноклассники и соседи, а для всех остальных вокруг: что-то большее, чем просто никто.       — Сейчас бы на речку сходить… — чуть ли не утопая в легком сне, все еще продолжая так непринужденно полулежа сидеть под боком у личного работяги, вихрь-председатель действительно расслабился настолько, чтобы в кое-то веке побыть спокойным ветром, а не разрушающимся штормом.       Джисон тихо усмехнулся, но ничего не ответил, принимая такие редкие спокойные речевые вставки за обычные мысли вслух. Он никогда не хотел их прерывать.       Через какое-то время, когда определенная часть пьесы была отрепетирована, некоторые нервные клетки похерены, а вихрь-председатель довольно упорхнул куда-то далеко под ручку с сегодняшним объектом его личных пыток (видимо, допытывая того по-максимуму), остальные из шайки остались отдыхать все на том же газоне, теперь уже во всю спокойную отдушину наслаждаясь закатным солнцем перед ужином.       Минхо до сих пор был полностью погружен в процесс писанины, когда в этот же момент Феликс решил скоротать мгновения за чтением прихватившей с собой книги, а Хенджин, так удобно разложившись на земле и уложив голову на колени рядом сидевшего юноши, наблюдал за каждым его кротким движением, легким метанием медовых глаз и слегка растрепанными волосами на ветру.       До того самого момента, когда их умиротворение не было потревожено неожиданным громким звонком на мобильном Феликса. Тот, за секунды превратившись из тягучего песка в твердый камень, чуть резко приподнялся, нарушив вместе с этим движением покой Хвана, вскользь попросил прощения перед ним и чуть ли не улетел в сторону, как можно скорее отвечая на входящий.       — Алло, мама? — изо всех сил выдерживая спокойный тон, юноша параллельно метался взглядом по ближайшему его окружению, ища некую опору, за которую мог бы зацепиться, лишь бы не сгрызать в давно забытой тревожности себя самолично.       — Здравствуй, Феликс. Не могла позвонить раньше, здесь произошли кое-какие… Новаторства, о которых я пока не могу рассказать подробнее. Скажи мне, как лагерь? Как занятия? Надеюсь, без лишних происшествий на этот раз? — спокойный и твердый материнский тон холодной волной окутал Феликса, мгновенно напоминая о каждом уснувшем его личном кошмаре, что не позволял ранее никогда так безмятежно улыбаться и радоваться каждой свободной минуте.       — Все… Все хорошо, не переживай. Занятия интересные, мы практикуемся и готовимся к новым дисциплинам. И… — на секунду замешкавшись и задумавшись о том, может ли поведать прямо сейчас самую сокровенную тайну самому родному (как было заведено в семейных отношениях) человеку, юноша насильно прикусил губу, так и не сумев по итогу структурировать сверкающую мысль в наименее болезненную формулировку, будучи прерванным.       — Я надеюсь, что так оно и есть. Я не знаю, смогу ли вернуться до начала учебного года, но в любом случае Джиен поможет тебе договориться с наставниками и репетиторами о составлении нового плана, если меня не будет рядом. Поэтому слушайся его во всем, понял меня? Он единственный, кому я до сих пор могу доверять, — озвучив последнюю фразу тише, чем повествование до этого, госпожа Анджи тяжело выдохнула в тайне от сына, продолжив далее снова с полной решительностью и стойкой уверенностью в искреннем желании передать именно эти чувства и ему. — Будь послушным и внимательным. Я надеюсь на тебя.       После еще некоторых фраз, закончив короткий разговор на привычной опустошенной ноте, как и всегда при каждой коммуникации с матерью, Феликс остался стоять неподвижно, оперевшись о перила и прокручивая в этот момент в голове единственную мысль о том, что на самом деле могло случиться в Америке, по какой причине мама задерживалась там настолько долго.       Упустив из ощущений тот момент, когда рядом так вовремя (как всегда, на самом деле) оказался Хенджин, в заботливом жесте проводя теплой ладонью по напряженным плечам.       — Все хорошо? — присаживаясь рядом, тут же притягивая юношу к себе ближе и почти с напором заставляя уложить тяжелую голову себе на плечо, Хван продолжил тише и беспокойнее. — Звонила мама?       Тихо кивнув в ответ на вопрос, Феликс не стал продолжать, поддаваясь напору и лишь с тихим гулом выдыхая, мысленно желая оказаться где-то очень далеко и никогда не переживать то, что переживал каждый божий день, в конечном счете просто устало прикрывая глаза, находя опору в юноше рядом. Как только он мог позволить себе забыться и на секунды найти именно то, что искал так долго и мечтал так глубоко, жизнь молниеносно напоминала ему о том, в какой позиции он на самом деле находился и какие обязательства имел за спиной, чтобы так просто расслабляться и улыбаться ветру.       — Хочешь, я отведу тебя в дом? Принесу ужин потом? Тебе нужно отдохнуть, — Хенджин не прекращал окутывать юношу теплом, в глубине души надеясь, что когда-то он обязательно расскажет подробности их совместной жизни с матерью и действительные особенности положения дел, раз всегда именно в таком состоянии оставался после каждого разговора и любого контакта, практически откатывая себя назад в те самые глухие дали, из которых приходилось каждый раз насильно (но так важно необходимо) его вытаскивать.       Отрицательно махнув головой на предложение, Феликс медленно приподнялся и, выждав еще пару битов собственного сердечного ритма, поднял взгляд на юношу, кое-как собираясь с мыслями.       — Мне кажется… Мне кажется, я никогда не смогу рассказать ей о театре. О ребятах. О тебе… — задерживая взгляд на внимательном взоре, предназначенным лишь ему одному, Феликс продолжил тише. — Мне кажется, она разорвет меня на куски в ту же секунду, как только я скажу ей о том, что начал заниматься танцами… Что готовлюсь к выступлению… Ч-что… — вновь посмотрев на Хенджина и плавно проскальзывая взглядом по влажности губ, Феликс не смог продолжить далее без дрожжи в голосе и душе. — Ч-что влюбился в тебя…       Озвучивая такую очевидность, как казалось любому человеку, но как отнюдь не казалось самому Феликсу, он с тянущей болью в груди позволил осознать себе простую истину, что затягивалась комком и наконец-то вырвалась наружу, разрушая все установки и шаблоны, которыми пытались обвешивать юношу всю его жизнь.       Хенджин тихо замер, не позволяя прервать уединенность и больную искренность момента, лишь подрагивающими касаниями накрывая привычно холодную и такую же почти трясущуюся ладонь в мгновении обоюдного разрыва всех прошлых недомолвок и недосказанностей. Перед ним буквально мелькали каждые минуты их душевных соприкосновений ранее: в глухом классе, на ветряной площадке, в медицинском пункте, феликсовой комнате, цветущем поле, далеких переписках и таких близких объятиях каждый раз, когда он позволял быть рядом…       — Феликс… — никогда не испытывая ничего более разрушающего и рождающегося одновременно, он зацепился мыслью и за недавний прожитый момент, когда позволил Феликсу думать о том, что мог проникнуться кем-то, кроме него, на физическом уровне до сих пор ощущая боль того вечера, когда наконец-то озвучил просьбу, какую не решался озвучить в всплывающие моменты никогда ранее то ли из страха, то ли из далекого понимания простой теоремы их личного уравнения. Он корил себя еще сильнее. И бесповоротно более влюблялся в ответ.       Проснувшись от омута только тогда, когда заметил тонкую линию слезы на покрасневшей юношеской щеке, Хенджин чуть резко встрепенулся, тут же в нежном жесте обхватывая его и крепче прижимая к себе, теперь уже точно понимая, что никогда не сможет более его отпустить.       — Феликс… Пожалуйста, не плачь… Я понимаю, как тебе тяжело жить с мыслью, что ты, возможно, никогда не сможешь поделиться сокровенным с самым дорогим и родным тебе человеком, но… Я просто надеюсь, что однажды она сможет услышать и понять тебя… Мне так жаль…       Пребывая в испытываемых чувственных обстоятельствах еще некоторое время, прежде чем сумев отыскать в себе силы вновь приподняться, юноша вместо этого лишь смог снова поднять взгляд на Хенджина с надеждой увидеть в нем то, чего боялся всегда до этого.       — М-мы… Мы правда сможем быть вместе? М-мне так страшно, Хенджин… — непроизвольно шмыгнув от эмоционального всплеска, Феликс слегка улыбнулся на собственный звуковой жест, тут же смахивая с себя следы безутешного душевного падения. — Я не знаю, что будет дальше…       — Мы сможем быть вместе, Феликс. «Ты как Солнце, а я как Луна», помнишь? Мы будем вместе против целого мира вдвоем, — подхватывая теплую улыбку, юноша невесомо осторожно прикоснулся легким поцелуем, собирая остатки боли и желая лишь одарить свой свет всеми силами, чтобы дать одну-единственную надежду на то, что у них все получится.       Получится сделать все, чтобы создать собственную Вселенную из осколков разбитых и соединить два совершенно противоположных пути, так неожиданно и невозможно, на первый взгляд, переплетенных юношеской беззаботностью и бесконечной едва осязаемой любовью.       Удерживая Феликса еще какое-то время, прежде чем он сам смог встать ровно на ноги, Хенджин не переставал беспокойно следить за тем, чтобы он смог передвигаться ясно и крепко до конечной точки их небольшого пути, под стать подошедшему часу ужина.       Не отпуская его руку, как и в любой другой день прошедшей недели, Хван мысленно сопровождал каждый их шаг острыми вспышками осознания, что с текущего момента их взаимоотношения по-настоящему перетекли в нечто, что нельзя было назвать не только «просто дружбой», но и недостаточно для того, чтобы повесить ярлык «любовных отношений». Переживая когда-то что-то схожее, он с уверенностью для себя умозаключал совершенно новое, неиспытываемое, необузданное и неизученное чувство поражения и краха его собственной личности как одинокого атома, с нынешним этапом развития событий смотря на мир его глазами.       Феликс думал только о том, насколько всеобъемлюще страх заполонил его душу, раз, наконец-то испытав что-то, что дарило ему чувство долгожданного покоя, он все еще стоял на краю пропасти, не в силах пошевелиться от ледяного тумана, сотканного из людской лжи, предательства и алчности, болью от возможного столкновения с которыми был пропитан с детства. Но теперь… Теперь рядом все еще находился он, как бы глупо сам Феликс не пытался его отталкивать.       Возможно, именно сейчас, глядя прямо в глаза свету, пришло время наконец-то взглянуть с уверенностью и в глаза собственному прожигающему страху, по каждой крупице собирая стержень к его противостоянию.