Broken Heads: Oblivion

Никс стоит на террасе. Она чуть расставляет ноги и медленно поворачивается — на пол-оборота влево, потом вправо. — Ну? — спрашивает Никс. — Нормально, — отвечает Кейд. — «Нормально» — это не ответ. Сядь вон туда и смотри. Кейд садится в кресло, вытягивает ноги и складывает руки на животе. Тэми устраивается на подлокотнике соседнего. Рейна стоит у перил с кружкой. Алекс выходит на террасу. На ней то же самое. Та же куртка, те же штаны, те же ботинки. Волосы собраны в хвост. Она останавливается рядом с Никс и встаёт в ту же позу — ноги на ширине плеч, руки свободно вдоль тела. Кейд смотрит. Переводит взгляд слева направо и обратно. Медленно, оценивающе, как человек, который выбирает на рынке между двумя одинаковыми дынями. — Почти, — говорит он. — Что «почти»? — Рост. Никс поворачивается к Алекс. Они встают лицом к лицу. Никс ниже. Может, на два сантиметра. Может, на три. Разница видна, только если стоять рядом и смотреть на линию макушек. — Это несущественно, — решает Алекс. — Согласна, — подтверждает Никс. — Фигура, — продолжает Кейд. Никс смотрит на Алекс. Алекс — на Никс. Это не самая приятная часть. Никс — это человек, которого собирали из более крупных деталей. Никс нормального спортивного телосложения, просто Алекс стройнее. — На самом деле, если не рассматривать специально, это тоже не очень заметно. — Кейд прищуривается, переводя взгляд с одной на другую. — Сойдёт, — соглашается Никс. — Я не жирная. — Ты нормальная, — успокаивает Кейд. — Просто Алекс выглядит… — Никто не будет сравнивать ваши пропорции с линейкой, — вставляет Тэми. Она покачивает босой ногой в воздухе. — Согласен. — Кейд кивает. — Волосы. Алекс стягивает резинку. Волосы падают на плечи — прямые, тёмные, длинные. Никс распускает свои. Тоже длинные, но у неё другой чёрный — с тёплым подтоном, который выдаёт живой пигмент. На солнце в нём проступает тёмно-каштановый. — Видите? — Никс подхватывает прядь своих волос и прядь Алекс. — Вот разница. Тэми тянется вперёд. — Ну-у-у… Твои теплее, потому что ты некрашеная, а Алекс крашеная. Но ведь там будет темно. — Это заметно, — Никс отпускает прядь. — Ты когда-нибудь при луне различала оттенки брюнеток? — спрашивает Тэми, и в её голосе звучит искреннее недоумение. — Можно перекрасить, — предлагает Кейд. — Мои? — Никс хватается за волосы. — Твои. Не её же. Перекрасить натуральный проще, чем наоборот. Никс замирает. Её пальцы сжимают прядь. — Нет, — возражает она. — Почему? — Потому что мне жалко мои, блять, волосы, Кейд! — Это краска, не ампутация. — Мне. Жалко. Мои. Волосы! — Ладно, пофиг на волосы, — говорит Алекс. — Там темно, и они будут незначительно видны из-под шлема. — Хорошо. Вопрос закрыт. — Кейд поднимает обе руки ладонями к ним. — Значит, волосы — не проблема. Рост — допустимо. Фигура — допустимо. Экипировка — одинаковая. Алекс расстёгивает куртку и стягивает её. Кейд достаёт телефон. — Так. Насчёт логистики. Хелен — скаут, поэтому с тем, чтобы тебя провести, проблем не будет. Она чуть позже напишет детали. Но и так понятно, что ты поедешь одна. — Он листает переписку, проверяя что-то. — Твоя крыса у нас в фургоне, поэтому поедешь на ней. Твой байк погрузим в фургон. Заезжаем на территорию и встаём в самый дальний угол парковки. Кейд поднимает глаза от телефона. — Ты заезжаешь на территорию и находишь нас. Никс пройдёт регистрацию. Посветит лицом на старте. Наденет шлем. Постоит так, а потом, когда уже подойдёт время, она пойдёт к фургону, и ты её заменишь. По сути, это надо будет сделать под конец, когда к гонщику уже никто подходить не должен. — Он убирает телефон в карман. — Вроде всё. Я ничего не забыл? — Звучит несложно, — заключает Никс. Прислонившись к перилам, она крутит в пальцах пустую бутылку из-под воды. — Если после того, как мы махнёмся, к ней не доебутся с какими-то вопросами, то всё пройдёт отлично. Если Харви будет участвовать, мне нужно… — Никс осекается. Бутылка в её пальцах перестаёт вращаться. Она тут же косится на Рейну. — Встать подальше от неё и других Хедсов. Рейна стоит с кружкой и смотрит на бассейн. — Не ты решаешь, где стоять, — говорит Алекс. — Там распределят позиции. — Ясно. Хреново. Думать об этом прямо сейчас бесполезно. Потому что, если начать, остановиться будет трудно. Телефон Рейны звонит. Она смотрит на экран, и что-то на её лице меняется — не тревога, не удивление, а что-то среднее. Она поднимает палец — секунду — и уходит в дом, прижимая телефон к уху. Все провожают её взглядом. Стеклянная дверь закрывается. Через три минуты Рейна возвращается. Она идёт быстрее, чем уходила. Ставит кружку на стол, садится в кресло и выпрямляет спину. — Я еду с вами, — сообщает она. Алекс поворачивается к ней. — В смысле? — На гонки. Мне дадут доступ. — Кто звонил? — Лима. — Рейна чуть улыбается — одним углом рта, самодовольно. — Я же сказала тебе, Алекс: у меня есть связи. Алекс вздыхает. — То есть их ничего не смутило? — Если и смутило, то мне они точно ничего не сказали. Я чётко озвучила Немцу свою просьбу. Он сказал, что подумает, и вот она перезвонила. Так что, смущает их это или нет, мне всё равно. — Рейна берёт кружку и делает глоток. — Единственное, что я, конечно, буду не с вами. Мне выделят место… — Место, где не спалят, что дочь сенатора на нелегальных гонках, — заканчивает Алекс. — Да. Алекс смотрит на Рейну. Рейна смотрит на Алекс. И в глазах Рейны — абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что она всё сделала правильно. — Хорошо, — говорит Алекс. — Хорошо. — Рейна берёт кружку и пьёт, и в этом «хорошо» — точка, после которой обсуждение закрыто. Алекс уходит с террасы, пока остальные обсуждают детали. Она заходит в гостиную. На диване лежит её рюкзак. Алекс садится, достаёт перчатки и кладёт их на колено. Смотрит на свою правую руку. Аккуратно разматывает бинт. Виток за витком. Костяшки лиловые, отёкшие. Средний палец всё ещё распухший, но уже не так сильно — форма проступает сквозь припухлость. Алекс сжимает кулак. Пальцы складываются. Не до конца. Разжимает. Сжимает снова. Медленнее. Средний палец сгибается на две трети и останавливается. Она берёт перчатку. Натягивает на руку — осторожно, протискивая каждый палец в своё отделение. Перчатка сидит плотно, как должна. Сжимает кулак. Средний палец упирается в жёсткую вставку перчатки и не сгибается. Алекс давит сильнее. Кожа перчатки натягивается на костяшке, и боль из тупой становится острой, но палец всё равно не сгибается до конца. Она обхватывает воображаемую рукоятку газа. Проворачивает кисть, имитируя открытие. Больно. Не то чтобы невыносимо. Просто больно. И средний палец не дожимает — он должен обхватывать рукоятку и давить. Хуёво. Так себе расклад: газ на каждом повороте, а палец не сгибается до конца. И это не вопрос комфорта. Это вопрос контроля. Если на выходе из поворота она не сможет открывать газ плавно — дозированно, по миллиметру, чувствуя сопротивление пружины, — а откроет рывком, потому что палец проскочит мимо нужного положения, байк дёрнет. Заднее колесо потеряет сцепление, пойдёт боком, и дальше всё зависит от скорости и везения. На малой скорости — просто качнёт. На большой — уложит. На очень большой — убьёт. Хотя в её случае убьёт и на просто большой. Потому что Алекс поедет без экипа. Он остался в Блэкстоуне, в одной из коробок. Он дорогой, а денег уже нет. Она могла бы попросить Рейну, но, во-первых, просить она ничего не хочет, а во-вторых, ей на самом деле так насрать, что пересиливать себя и делать это она не будет. Из защиты — только жёсткие наколенники и слайдеры на локти, которые она натянет ремнями прямо поверх куртки и штанов. Она слышит сзади мягкие шаги. Босые ступни по камню. Алекс стягивает перчатку и кладёт её на колено. Смотрит на руку. Пальцы подрагивают мелкой дрожью. — Как? — голос Тэми за спиной: тихий и осторожный. — Плохо, — отвечает Алекс. Тэми обходит диван и садится рядом. Подбирает ногу под себя, поворачивается всем телом к Алекс и смотрит на её руку. — Палец не сгибается до конца, — поясняет Алекс. — Если я не смогу работать газом плавно, я не смогу нормально проходить повороты. — Ты ведь знаешь, что делаешь? — Да. — В таком случае ты справишься. Будет больно. Но тебе всегда больно. Алекс смотрит на неё, и её губы растягиваются в усмешке. — Это точно. — Ты ведь всё равно поедешь, — говорит Тэми. — Даже если бы у тебя не было руки вообще. Алекс скептично выгибает бровь. — Ладно. Не без руки. Но ты поняла меня. — Тэми наклоняет голову и прищуривается. — А если подложить что-нибудь мягкое? Сюда, к костяшкам? Чтобы не давило, когда ты сжимаешь руку. — Я оставлю бинт, — говорит Алекс. Она уже думала об этом. Бинт под перчаткой даст дополнительный слой и, может быть, этого хватит, чтобы смягчить давление. Тэми утыкается лбом ей в плечо. — Всё будет нормально, — успокаивает она.

***

Вечером Алекс подключает трансляцию. Она смотрит, как рандомайзер крутится, и почему-то, когда выпадают «вышибалы», она не удивлена. Она изначально настраивала себя на худшее. Выключает видео и откидывается на подушку. Ладно. Она помнит все правила. Она помнит все наставления Харви. Она помнит прошлую гонку слишком хорошо. Сейчас гонка будет проходить в пустыне, на трассах, предназначенных для августовских гонок. Почему на этот раз не задействован город, Алекс не знает. У неё есть шанс выиграть. Ей просто нужно дожить до самого конца, выбрать того, у кого будет достаточно очков, чтобы вместе с финишными они дали победу. Ей нужно будет сбить только одного. Всего одного. Если будет участвовать Харви… Алекс тяжело вздыхает, переворачивается и утыкается лицом в подушку. *** Крыса по шоссе на скорости едет иначе, чем Дукати, и Алекс это раздражает. Возможно, если бы у неё был опыт вождения дорожных или кроссовых мотоциклов, ей было бы более-менее нормально. Она сворачивает с асфальта, и всё меняется. И не в лучшую сторону. Каждый бугор подбрасывает её, и она ловит байк бёдрами, коленями, всем корпусом. Удары идут снизу — короткие, жёсткие, тупые. Позвоночник работает как амортизатор, и через десять минут поясница начинает ныть. Здесь пустыня жёстче, чем в Нью-Мексико, и камней больше. Во всяком случае, ощущается всё иначе. Навигатор на экране показывает точку. До неё двадцать три километра по прямой. Прямой нет. Есть пустыня. Харви, возможно, уже видела проломленные доски. Возможно, она уже знает, что Алекс где-то в Аризоне. Возможно, она злится. Возможно, ей всё равно. Возможно всё что угодно, и от каждого «возможно» диафрагму ведёт, как от удара под дых. Алекс стискивает зубы. Хватит. Даже если Харви видела дыру, она не свяжет это с Эш. Эш — ноунейм из Блэкстоуна. Между Эш и Алекс нет ничего. Ни одной нитки. Ей просто надо за несколько минут до старта заменить Никс. Сесть на байк. Стартануть, финишировать. Желательно первой. И всё. Просто. Точка на экране становится ближе. Потом на горизонте появляется свет. Тусклое рыжее зарево, размазанное по нижнему краю неба. Алекс сбрасывает газ и берёт правее. Она обходит зарево по широкой дуге, держась на расстоянии. Свет расслаивается — отдельные огни, прожекторы, какие-то подвижные лучи. Звук появляется позже — низкий, неровный гул. Не моторы. Люди. Алекс продолжает объезжать, и впереди из темноты поднимается тёмная масса. Трибуна. С этой стороны, с обратной, она выглядит как строительные леса: сварные балки, решётки, поперечины. Ни огней, ни людей. Только скелет. Она берёт ещё правее. За трибуной, чуть в стороне, ворота. Алекс подъезжает и останавливается. К ней навстречу выбегает девушка в кепке. Хелен. На ней жилет поверх футболки и бейдж на шнурке. — Минута в минуту, — говорит она вместо приветствия. Оценивающе оглядывает Алекс с головы до ног, потом кивает сама себе. Хелен проводит её через контроль и указывает рукой в сторону. — Видишь сетку? Вдоль неё прямо. Обогнёшь трибуну. Там, в дальнем углу, парковка и ваш фургон. Я подойду к Никс позже, — Хелен уже отступает назад. — Помогу, если у нее будут вопросы. Она разворачивается и уходит быстрым шагом, растворяясь в темноте за столбами. Алекс смотрит ей вслед. Потом смотрит вперёд — на тёмную полосу сетки, на силуэт трибуны. Отпускает сцепление и катится вдоль забора. Трибуна проплывает справа. Музыка, голоса, и поверх всего — комментатор Диего, голос которого громко разносится над всем шумом. Алекс проезжает мимо трибуны и сворачивает за угол. Торец трибуны — глухая стена из профнастила и балок. За ней — парковка. Машины стоят плотно, между ними втиснуты байки. Людей почти нет. Кто приехал, давно ушёл. Здесь не смотрят, потому что отсюда ничего не видно. Здесь паркуются и уходят. В дальнем углу стоит фургон. Алекс подъезжает к нему. Между забором и бортом узко, но она протискивается, ставит крысу у сетки и глушит мотор. Стягивает шлем. Задняя дверь фургона откидывается, и в проёме появляется Кейд. Телефон прижат к уху, свободной рукой он машет — залезай. — Да, — говорит он в трубку. — Она здесь. В фургоне темно. Единственный свет — экран телефона Тэми. Она сидит на полу, скрестив ноги, склонившись над экраном, и тычет в него пальцем. — Ёбаное приложение, — бормочет Тэми. — Не грузит. Алекс садится рядом. — Надо подключиться интернету, который они здесь раздают, и только потом — к трансляции. — Я пытаюсь. У меня нихрена не выходит. — Дай. Алекс берёт у неё телефон, открывает сообщение от Хелен. Проходит по ссылкам, настраивает всё, что требуется. Копирует основную ссылку, вставляет в браузер, скачивает приложение. Открывает и вбивает все данные Тэми для входа. Находит там раздел «Трансляция», нажимает. Появляется картинка. — О! — Тэми выхватывает телефон. — Работает! Кейд, дай свой! Кейд заканчивает разговор и передаёт ей телефон. Тэми хватает его и начинает повторять то же самое. Алекс достаёт свой и настраивает у себя. Появляется картинка. И звук. Диего. На улице он орёт из динамиков. Орёт и у нее в телефоне. У Тэми и Кейда он тоже орёт. Четыре Диего одновременно, каждый с задержкой, и вместе они создают кашу, в которой невозможно разобрать ни слова. Алекс лезет в карман куртки и достаёт наушники. — У меня нет наушников, — говорит Тэми. Она смотрит на Кейда, потом на Алекс, потом на дверь фургона. — Можно, я выбегу? Оттуда посмотрю. — Иди, — разрешает Кейд. Тэми хватает бейдж с сиденья, вешает себе на шею и выпрыгивает из фургона. Через секунду её уже нет. Кейд садится на пол напротив Алекс, вставляет наушник в одно ухо и утыкается в экран. Алекс смотрит в свой. На экране люди, вид сверху. Диего в ушах. И где-то там, среди всего этого, Никс стоит с её байком. Алекс смотрит и слушает. Камера дёргается и переключается на Диего. Тот представляет второго комментатора — Джареда, бывшего гонщика из MotoGP. Какое-то время они обсуждают, что будет происходить. А потом Диего взмахивает рукой. — Внимание на табло! Алекс коротко выдыхает и перехватывает телефон крепче. Поднимает глаза на Кейда. Тот тоже смотрит на неё. Секунду они молча держат взгляд, и Кейд чуть кивает — спокойно, коротко, как человек, который тоже нервничает. Алекс возвращает взгляд к экрану. Табло загорается. Строчки появляются одна за другой — имена, банды. Диего начинает представлять их, и камера прыгает с лица на лицо. — Бад! Двадцать восемь! Банда — Топоры! Мужик в расстёгнутой куртке бьёт себя кулаком в грудь и скалится в камеру. Толпа орёт. Диего орёт громче. — Кэссиди! Тридцать один! Стрелы! Девушка с светлыми волосами кивает и поднимает два пальца. Алекс ждёт. Камера скачет, лица мелькают. На экране появляется мелкий подтёк пота от большого пальца, и Алекс вытирает его о бедро. Сердце бьётся ровно, но слишком сильно. Она чувствует его в горле. Майло. Трой. Винс. Люк. Дин. Рэй. Желудок медленно сжимается. Алекс знает, что скоро. Она не знает, в каком порядке, но знает, что скоро, потому что имён остаётся всё меньше. — Эш! Хантерс! Алекс перестаёт дышать. Камера находит Никс. Она стоит рядом с байком, руки вдоль тела, и первые пару секунд просто смотрит в объектив. Вообще никакой реакции. Как будто забыла, зачем на неё направлена камера. Потом растягивает губы в кривой улыбке, которая больше похожа на гримасу человека, которому наступили на ногу, и он пытается это скрыть. Поднимает руку и машет — коротко, неловко: так, как машут люди, которые в жизни не махали в камеру и не собирались начинать. Кейд рядом тихо выдыхает через нос. Камера уходит. Харпер. Нэш. Брик. Сойер. — А теперь, — говорит Диего. Он делает паузу, и голос меняется. Ниже. Медленнее. Он перестаёт орать и начинает говорить. — К нам пожаловала элита. Не знаю, как Хедсы его уговорили принять участие в этом безумии. Толпа взрывается. Шум поднимается, Диего ждёт, и Алекс физически чувствует, как вибрация из динамиков снаружи проходит через стенки фургона и забирается в грудную клетку. — Батлер! Слепая зона! Шум становится плотнее. На экране Батлер стоит, скрестив руки на груди. Он просто стоит и смотрит, и ему этого достаточно. — Ну, и конечно хозяева. Брокен Хедс. Пуля! Свист и крики. Камера выхватывает парня в чёрной куртке. Он не улыбается, просто коротко поднимает подбородок. У Алекс холодеют пальцы. — Майкл! Брокен Хедс! Трибуна ревёт. Майкл стоит прямо, смотрит в камеру. Алекс чувствует, как сердце начинает разгоняться. Не постепенно, а рывком, как будто кто-то повернул ключ зажигания. Кровь шумит в ушах, накладываясь на голос Диего, и Алекс вдавливает наушник глубже, потому что ей нужно слышать. Ей нужно слышать, что он скажет, и одновременно она не хочет этого слышать. Ей хочется вырвать наушники и выбросить телефон, но вместо этого она сжимает его крепче. — Харви! Брокен Хедс! Трибуна взрывается так, что звук в наушниках захлёбывается и на секунду превращается в сплошной треск. Диего пытается что-то сказать поверх, но его сносит, и он сам начинает орать вместе с толпой, и всё это вместе — рёв, свист, грохот ног по металлу — сливается в одну стену шума. Камера находит Харви. Крупный план. Волосы собраны в хвост. Левый висок выбрит. Коротко, почти под ноль, и на голой коже — шрам. Не тонкая линия. Рваный розовый рубец. Алекс не моргает. Она смотрит в экран, и экран заполняет собой весь мир. Фургон пропадает, и Кейд пропадает, и шум пропадает, и остаётся только лицо. Макияж. Тёмный, тяжёлый, чёрный вокруг глаз, размазанный. Под ним всё лицо меняется, становится чужим и одновременно знакомым. На брови — ссадина. Нос. На экране переносица выглядит ровной. Но рассечение есть. Тонкое, подсохшее. Такие остаются, когда кость под кожей ломается и кожа лопается от удара, а потом нос вправляют обратно, и отёк сходит, и всё вроде бы как было. У Алекс перестаёт работать диафрагма. Не сжимается, не дёргается — просто перестаёт. В груди образуется вакуум, и он расширяется, и в нём нет воздуха, и нет звука, и нет ничего. Алекс не была рядом, когда Харви стреляли в голову. Но она узнает, кто это сделал. Она убьёт этого человека. Она не будет стрелять. Она воткнёт ему нож в шею и будет смотреть, как жизнь уходит из глаз. А если он уже мертв, она сделает так с каждым, кто причастен. Диего что-то говорит о ней — комментирует внешность, наверное, шутит. Толпа реагирует, — но для Алекс его голос звучит как шум. Слова есть, смысла нет. Харви поднимает руку и шевелит пальцами — медленно, лениво. Не машет, а просто обозначает движение. Пальцы шевельнулись и опустились. Ничего в этом человеке на экране от Харви, которую Алекс знала, почти нет. Ни веселья в глазах, ни азарта, ни вызова. Словно она… Алекс вглядывается в её лицо, в её глаза, и камера переключается.