Вкус любви: табачный дым и шоколад

— В квартире столько инструментов, будто я строитель или сантехник, — со смешком выдал Тимофей, заходя в ванную с немаленьким таким чемоданом, и сразу отдал его Артёму, — я тупой, большинство из этого даже не знаю, для чего используется. На антресоли там, на самом деле, много чего хранилось. Если инструменты ещё куда ни шло, они пригодятся, как вот сейчас, например, то зачем хозяйке, женщине в возрасте, нужен остальной хлам. Вещи же не пригодные совсем, им лет сорок на вид: старая одежда, откуда только взялась, коробки пустые из-под какой-то техники, которой, собственно, тут и не наблюдалось, ещё один, нерабочий, пылесос и прочее. Ну, вот куда это всё? Тимофей первое время, как начал тут жить, по стечению обстоятельств и явно не по своему желанию, злился, поругаться успел с хозяйкой, просил выбросить этот пылесборник. Мог бы и сам всё лично вытащить, на себе, лишь бы избавиться. Но так нет же, ага, уговоришь её. Да ни за что! Никаких компромиссов даже. Не женщина, а беда. Парень и так с трудом принял свою участь вынужденного переезда, хотел хоть как-то создать уют, а тут и такого элементарного сделать не дали. Руки связаны, и он сдался. Знал, что не получится договориться. Он ведь так и остался для женщины наглым и невоспитанным подростком. — Нихуя себе, — присвистнул Артём и посмеялся, придумав в голове шутку, которую сразу и выдал, — чемоданчик больше самого зайца, — он принял инструменты и потрепал мелкого по волосам, тот сразу нахмурился. — Шутник, ебать, — закатил глаза, но всё же улыбнулся, а от руки в своих волосах зажмурился и отмахнулся, как от комара, — так ты разбираешься, выходит? Типо, крутой весь такой? Тимофей присел на бортик ванной, продолжая наблюдать за Артёмом, который тут уже, наверное, минут десять сидит на корточках, перед стиральной машинкой. Переборщили так переборщили… Так отдались страсти, что и не сразу заметили, как у без того старой техники для стирки белья сломалась ножка и вертушок отвалился. Пиздец, не хватало ещё потом получить от хозяйки, она и так не совсем добродушная. — Ага, — усмехнулся Тёма, видя, как Тима наблюдает за ним. Даже сейчас умудряется быть милым, — сам знаешь, с кем я жил всё детство. Батя домом потом вообще заниматься перестал. Мама ругалась на него, опять орались. А меня дед научил, я начал сам всё чинить, — сказал и улыбнулся, вспоминая, как на каникулы и выходные частенько сбегал к дедушке с бабушкой, и вот там-то действительно было спокойнее. — Ты про них не рассказывал. Расскажи? — попросил аккуратно, видя, как хулиган сначала отвёрткой откручивал что-то, потом, наоборот, прикручивал. Малой понял, что слишком далёк от таких вещей. Оставил это на своего парня. Удобно, кстати, когда он ещё и рукастый. Мягко сказано. И Тимка успел заглядеться снова на него. Тёмка и так мужественный, красивый, сильный. До жути. А сейчас он таковым казался только больше. У брюнета даже берёт гордость в очередной раз, что такой вот у него возлюбленный, и льстит ему, что он только для него. Руки эти его с мышцами, которые тот напрягал часто, пока ловко пользовался инструментами, улыбка очаровательная, волосы блондинистые после того, чем они занимались, всё ещё были растрёпанные, футболка влажная от пота. Не успели же помыться, как на зло. Хотя, может, и к лучшему это. — Они, наверное, единственные в семье, кто меня любил, — продолжил Тёма, невольно вспоминая прошлое, в котором хорошего почти и не было, — я с ними моменты ещё с четырёх лет помню. Баловали постоянно, игрушками, подарками заваливали. Но мне особо это и неважно стало со временем. Я видел, как они меня любят, заботятся. Когда мать с отцом меня ругали за что-то, бабушка меня защищала, а дедушка грозился им всыпать пиздюлей. Он прервался и посмеялся немного, стало как-то тепло от осознания, что у него действительно были такие родственники, которым он был нужен, дорог, близок. И они ему, конечно, тоже. Зайцев не мог снять улыбку с лица. Было приятно осознавать, что у его хулигана когда-то всё было хорошо, у него есть, кого и что вспомнить. Да и, честно говоря, так интересно узнать о нём и его близких побольше. Они оба немного жалели, что у них не будет того самого мандража перед знакомством с родителями. Семья Бондарева, от которой остались только пьющие родители, совершенно забывшие про существование сына, и семья Зайцева, которой просто…нет, никогда не встретятся, никогда не познакомятся, никогда не будут совместно встречать праздники или банально не будут присутствовать на свадьбе своих сыновей. Да, про свадьбу уже точно не шутки. Парни тему не заводят, отшучиваются, но в глубине души знают, что всё у них будет, чувствуют, что хотят. До учащённого биения сердца, до мурашек по коже. Им и никто и не нужен для того, чтобы быть счастливыми, но как-то… Всё не как у других. Но их всё устраивает. Парни любят, они есть друг у друга, и от этого становится спокойнее, легче, как-то проще жить. Вместе точно не пропадут. — Первый раз меня отец ёбнул, когда мне только одиннадцать исполнилось, и это видел дедушка, — продолжил, и стало как-то резко тяжело такое говорить, сосредоточиться на починке машинки было сложновато, но он отбросил лишние мысли и мотнул головой ещё раз, вкручивая этот несчастный вертушок, который точно давно так отваливался. — Можешь не продолжать, Тём, — преврал, немного ругая себя, что затеял это, не стоило. — Всё норм, — мимолётно подмигнул возлюбленному, увидев поддержку в его взгляде, — вспоминать даже по кайфу, потому что дедушка ему таких вставил за меня. Ещё и по улице потом гонял, матами покрывал, — посмеялся. Всё же такое невозможно говорить без эмоций. — Нихуя. Ты, наверное, в деда пошёл, — посмеялся Тим, — опасный. — Есть такое, — улыбнулся, радуясь, что покончил с этим вертушком, и теперь взялся за ножку, решив самостоятельно приподнять машинку, но тут же на помощь подлетел заяц, встал рядом, схватился поудобнее и приподнял, дабы хулигану было удобнее чинить, — тяжёлая же бандура, я сам, малыш. — Нормально мне, не тяжёлая, — и не соврал, на самом деле оказалось не так и тяжело, — чини давай, муж. Артёму стало приятно с такого прозвища и он заулыбался пуще прежнего, но снова присел на корточки, принимаясь за прежнее дело. — Как скажешь, папочка, — произнёс, зная прекрасно реакцию. — Блять, сейчас вот отпущу, лапы твои придавит, — конечно, засмущался. Конечно, не отпустит. Тим нахмурился и от всё же немного тяжёлой стиралки, которую взялся придерживать, и от прозвища этого. — Ух, вот же… — сдался сразу и тяжело вздохнул. Тёма не мог не отреагировать и, пользуясь, что малой рядом стоял, ущипнул его за ногу, щекотнув пальцами под коленкой. Услышал фырканье и посмеялся, а после начал-таки вкручивать ножку, которая успела во время порыва страсти парней, укатиться под ванну. Что стоило её достать, это отдельная тема. Но было забавно наблюдать, как заяц там ползал и матюкался от неудачных попыток. Спустя минут пять всё же было покончено с неожиданным внеплановым ремонтом. Тимофей отпустил стиралку, помог Артёму её задвинуть на место, а после они оба убрали все инструменты обратно в чемодан. Мелкий поворчал маленько, что не хочет тащить эту махину обратно, тем более на антресоль убирать заново неудобно, итак на стул пришлось встать. Бондарь принял свою участь и всё убрал на место, ему-то стул явно не нужен, сам высокий. — Всё, я первый в душ, — высунул язык Зайцев, желая закрыть дверь прямо перед носом возлюбленного, но тот не дал ему это сделать и с хитрой улыбкой ловко заскочил опять в ванную, — ну, ебать, наглость. Кыш. — Что будет-то, если останусь? — спросил, надвигаясь на малого, и притянул его к себе за талию, наклоняясь ближе к личику, не целуя сладкие губы, но так желая уже. — М? — кинул так называемый вызов, увидел зелёные глазки и взгляд милый и смущённый. — Ох, ну чё ты за прелесть такая, а? На вопрос отвечать было не нужно, да и не было возможности. Бондарев примкнул к заячьим губам, прижал сильнее, уже перемещая ладони на ягодицы, в наглую их сжимая, по-собственнически так ещё, с напором. Не отрываясь, чувствуя полные взаимность и доверие, подталкивал Тиму вперёд, тот спиной пятился назад, уже зная, что от него хотят. В принципе, зачем зря время терять, когда можно принять душ вместе, верно?

°°°

Как же они обожают эти моменты. Квартира, не смотря на всю старость, обветшалость стен, скрип полов и старые окна, давно стала для них чем-то особенным, общим, личным. В ней было невероятно комфортно этим двоим. Дело в том, что это их место безопасности и абстрагирования от посторонних? Дело в том, что тут всегда тихо и спокойно, даже скучно временами? Или, может, в том, что здесь всё и началось? Артём сидел на разобранном диване, облокотившись на стену спиной, для удобства подложив подушку. Он обхватывал своего зайца сзади, руки покоились на его животе. Тимофей сидел между ног хулигана, лежал спиной на его спокойно вздымающейся груди, запрокинув голову немного назад, на чужое плечо, и держал свои ладони поверх крепких и родных. Парни довольствовались моментом и тут даже не нужно было лишних слов, разговоров. Всё так хорошо. Смотрят что-то по телевизору, не особо вникая, но иногда и могли что-то уловить, посмеяться с шуток. Кажется, это было какое-то шоу. Тепло. Кайфово. Уютно. Спокойно. Они и сами не знают, почему, но в какой-то степени, обоим потом при переезде будет грустно уезжать отсюда. Что-то из разряда 50/50. Всё же именно тут зародились их отношения, тут они признались, тут открыли друг другу самые сокровенные тайны, тут смогли расслабиться и отдаться друг другу, своим чувствам, эмоциям, тут могли быть самими собой. Хотя, они всегда могут быть самими собой, когда вместе. — Тим? — обратился шёпотом почти, пока малой заслушался очередную шутку по телевизору и посмеялся с неё немного. — А? — сразу откликнулся и услышал усмешку позади себя. Как можно так мило разговаривать? Кто вот ещё может так мимишно произносить банальное «а»? Ему кажется, что только заяц. — Мне так хорошо с тобой, — признался в который раз, зная, что факт уже известен, но повторять его хотелось каждый час, безостановочно и неустанно, — правда, очень хорошо. Ни с кем не было так спокойно и круто, как с тобой. Артём поцеловал парнишку в затылок, а после в шею, пользуясь, что они так удобненько сидят, и крепче прижал его к себе сзади, прижался грудью к спине. Улыбнулся и повторил поцелуй, только теперь в районе ушка. Уткнулся носом в тёмные волосы, влажные после душа, высохнуть ещё не успели. Само как-то вспомнилось, из-за чего именно им пришлось повторно мыться. Причём, вместе. — Знаю же, — ответил и улыбнулся блаженно, прикрывая глаза с таких нежностей, чувствуя как по его животу мягко проводят пальцами, а за ухом неустанно оставляют нежные поцелуи, — и мне тоже. Очень-очень хорошо с тобой… Тима повернул голову немного назад, намекая на поцелуй, и ему не нужно было всё разъяснять. Тёма сразу завладел сладкими губами, трепетно, словно впервые. Как только они вернулись в прежнее положение, обнялись ещё крепче. Жарковато, но, собственно, им всё нравится. — Тём? — теперь пришла его очередь обращаться. — М? — Можно спросить кое-что? — Ага. Тебе всё можно, мелкий, — уткнулся носом в плечо, вдохнул запах любимого тела и в очередной раз кайфанул похлеще, чем с любого наркотика. — Тебе… Ну… То, что вот у нас, ты считаешь нормальным? — не знал, как задать вопрос и с чего начать, увидел немного хмурый взгляд позади себя, и решил найти другую формулировку. — Не, не так. Блин, — сам нахмурился от собственной неспособности нормально выражать мысль, — тебе не противно со мной? От таких отношений? Не боишься осуждения там или…не знаю… Как ты, вообще, …сразу принял себя? — Откуда в такой красивой и умненькой голове такие мысли? — усмехнулся. — Мне не может быть противно с тобой, заяц, — снова поцеловал под ухом, задерживаясь губами в одном местечке, где была красивая маленькая родинка, — мои стоны на всю «Ивановскую» тебе разве не доказывают ничего? — посмеялся, видя сразу смущение во взгляде парня. — Опять дразнишь… — да, точно засмущался. Милость. — С чего ты взял это всё? Я говорил, что принял себя сразу, нехуй бегать. На осуждения кого-то там мне плевать. Я слушаю только себя и тебя, больше никого. — Просто… Не знаю, — продолжил, почувствовав некое облегчение с такого ответа, — я давно хотел поговорить с тобой об этом, просто как-то забывалось. Прервался на несколько секунд, зная, что может поговорить обо всём, что его тревожит. Чувствовал эти крепкие и родные объятия. Ощущение безопасности, комфорта, безумной любви и доверия давали уверенности, стирали сомнения и тревоги. Предотвращали все страхи. Тимофей рад, что они могут друг другу высказаться в любой момент, и с этими мыслями продолжил: — Вспомнил сейчас самого себя в прошлом. Я же не был никогда гомофобом. Нейтрально. Мне не нравятся другие парни, вообще ни капли они не кажутся мне красивыми или соблазнительными. Девушки могли возбуждать, но как-то… Не то это… Потом ты появился, я влюбился. Само собой произошло. Не было противно от себя. Но страшно. Неправильно, что ли. Думал, что со мной что-то не так, — прервался, и чужие нежные губы коснулись его ключицы, — даже после признания родителям легче не стало, хотя они меня приняли сразу. Уже во всю ждали, когда я там тебя охмурю и приведу знакомиться. Зятя хотели, тоже мне, деловые. Будто это так просто, тебя охмурить, — улыбнулся тепло. Артём посмеялся. Ему было приятно слышать, как мелкий с трепетом и счастливой улыбкой отзывается о своих родителях, как он любил их и любит до сих пор, и точно стал охуенным сыном для них. Хулиган рад, что его парень рос в прекрасной семье, что его отлично воспитали, что его родители были адекватными и сто процентов охуенными. — Не так уж и сложно. Сам знаешь, что я тоже в тебя втюрился сразу, — сказал Тёма в ответ, — просто я долбак, надо было раньше решиться и признаться, — он прервался тоже, и в его голове появилась мысль, которую он тут же и озвучил, — ты до сих не можешь принять себя? — Нет, уже могу. Ты даёшь мне какую-то уверенность, что всё именно так, как нужно. Всё хорошо, всё вовремя, — повернул голову немного назад, чмокнул любимые губы, также нежно отстранился, по привычке потёрся с парнем носиками, чем вызвал улыбку, — сейчас мне просто страшно. Что, если не получится? Нас полностью осудят, будет сложно? Или мы…расстанемся? — на последнем у него самого голос дрогнул, и произнёс он это тише, будто боясь этого слова, хотя, так и было. — Я хочу всегда быть с тобой. И буду. Но так боюсь уже эту жизнь. Что может что-то случиться, что эти отношения нас приведут куда-то не туда, что мы просто не справимся или… — Эй, малыш, малыш, — прервал его Артём, — успокойся. Сказал аккуратно и мягко, понимая прекрасно такие опасения, загоны и переживания, сам может также себя накрутить. Но от одного только слова о расставании стало до жути не по себе. Сердце пропустило больной удар, в лице появился некий страх, но он не показал этого, зная, что это лишь их опасения и не более. Они оба умеют гонять лишнее, хотя и выдают себя за слишком уверенных во всём парней, знающих, что хотят, что будет. Но вдвоём они ведь могут вести себя иначе? Поддаться эмоциям и поделится тем, что тревожит, гложет, мешает. — Ты чего? Ну-ка, остановись, выбрось это из головы. Не думай о таком больше никогда, даже не говори это слово, пизды дам, — пригрозил, но голос прозвучал абсолютно ласково. — Правда, может, въебёшь мне разок? Чтобы я перестал накручивать, — согласился и в задумчивости пялил в стену вперёди, не заметив, как прикусил нижнюю губу. — Ага, так я бы и посмел, — Тёма мотнул головой, вздохнул тяжело и обнял покрепче, — ну, ты чего, вдруг, загнался? Ты не уверен в нас? — Что? Нет, — нахмурился пуще прежнего, — нет, конечно. Уверен. Просто боюсь… — прервался, но понимал, что от него и так потребуют договорить. — Боюсь тебя потерять. — Ох, зайчонок, — от таких слов у него в груди что-то защемило и, казалось, дыхание перехватило, — я тебя уверяю, я всегда буду рядом, точно никуда не денусь. Я без тебя сдохну сразу, — усмехнулся, но правда же, так и есть, он точно не сможет без него ни дня, — и ты знаешь это… Если только ты сам устанешь от меня, я не смогу тебя насильно держать рядом… Хотя, хуй там, буду держать насильно. Только попробуй упрыгать куда. Тимофей ловко выбрался из объятий и развернулся к парню лицом, садясь на его колени, расположив ноги по обе стороны от хулигана. Посмотрел в голубые глаза с наигранной злостью и даже губы надул, показывая своё недовольство с таких предположений. — Ты ту́пик, — он пригрозил ему кулаком и шуточно стукнул блондина костяшками пальцев по лбу, заставив того после потереть то место ладонью и зажмуриться, — как вот можно таким быть? Капец, угораздило, — скрестил руки на груди, так и сдержав порыв снова стукнуть посильнее по лбу, — я? Думаешь, я такой ветреный, да? Сердца разбиваю? Слова на ветер бросаю? Обещания не держу? Ага, конечно, выкуси, — цокнул и показал язык. Тёма не сдерживал улыбку, видя забавное зрелище напротив себя. Ну, какой же миленький! Вот правда. Когда хмурится, злится, смеётся, вредничает или ворчит. Постоянно такой. Клеймо уже не зайца надо давать, а «милый». Бровки домиком, губы надул, смотрел с вызовом, носик умудрился вздёрнуть. Вроде, и действительно он высказывал своё негодование по таким словам в свой адрес, но, вроде, казалось, что он специально шутит и строит из себя угрожающего парня, которого лучше не злить. — Чё вот пялишься опять? — спросил, словно кидая вызов. — Чё? Не прав я? Тоже мне, нашёлся красавчик… Ты, что ли, тут один крутой пацан? Я тоже любить умею. Или не заметно? — фыркнул, на ежа стал похож. — У-ух, ну ты и… — ему не дали договорить. Хулиган держался как мог. Заяц был настолько милым, настолько смешным и серьёзным одновременно, что тут уже просто невозможно было не поцеловать эти губы мягкие, розовые, аккуратно очерченные, сладкие. И он поцеловал ведь. Устоять не в силах. Улыбнулся и тихонько посмеялся сквозь поцелуй, сразу почувствовал взаимность и аналогичные действия. — Ну, ты и ёбик, — прошептал Тёмка, как только отстранился, — лапочка, заебал уже, — зарылся пальцами в тёмные волосы, посмотрел в глазки зелёные и на приоткрытые манящие губы, едва опухшие, — хорошенький такой. — Не смущай опять, — ответил тихонько, чувствуя ладони на своей талии, которые давненько залезли под ту самую чёрную майку, — вот же… Тут на лице Тимки появилось какое-то истинное счастье, зелёненькие расширились, заблестели, а на лице улыбка до ушей дала о себе знать. Парнишка вскочил с колен возлюбленного и с дивана, сразу ускакал в сторону кухни, скрываясь за углом. Тёмка не понял, что такое случилось, но ещё и подивился, как мелкий его быстро может сменять эмоции. Как энерджайзер какой-то, батарейка этакая. У него моторчик, что ли, куда встроен, интересно? Ответ сам собой пришёл, как только заяц снова вернулся и в его руках была коробка со вкусным шоколадным мороженым и пара ложек. — Обжорство ночное? — посмеялся блондин, видя, как рядом с ним снова на диван запрыгнули ловко, поставили между ними мороженое, вручили ложку, и начали крышку открывать. — Именно, святое дело, — согласился и кивнул головой, съедая скоро первую ложку мороженого, — ох, вкуснятина какая! В который раз уже голубые глаза пялили влюблённо в эти зелёные? Не сосчитать. Сколько раз они смотрят на эту очаровательную улыбку, тёмные, короткие и мягкие волосы, носик маленький, ушки и щёчки вечно краснеющие. Сколько раз он получает удовольствие от смеха громкого и заразительного. Сколько хотел тело это привлекательное зацеловать, чтобы так доказать им обоим, кто кому принадлежит… Ох, ну и чертёнок этот Зайцев! — Пялит опять, сейчас всё съем сам, — показал язык из-за вредности. Сколько он уже это делал за сегодня? Но малой тоже, вообще-то, всё понимает и видит. Трудно не заметить влюблённого взгляда на себе, тем более, он и сам влюблён по уши, точно также ведь смотрит. Просто привык ворчать и так себя вести. Бондарев был таким красивым для него, таким нежным, заботливым, любящим и ласковым. Когда для других он опасный, вспыльчивый, дерзкий и порой грубый, резкий. Это так нравилось, даже возбуждало временами. Если он сейчас на него тоже начнёт пялить, они оба с цепи сорвутся и пиздец настанет дивану. Собственно, они и не против повторить, да с удовольствием огромным, но потом чинить это всё не в кайф. — Откуда ты только такой взялся? — вздохнул, тоже принимаясь за любимое лакомство. Он не успел попробовать сам, ему сразу протянули ко рту ложку. — Нафиг, с одной будем хавать, — сказал Тимофей, невзначай поддерживая всю их милоту и заигрывания, убирая вторую ложку на письменный стол неподалёку, — за Тимофея давай, ам, — его послушались сразу, и он не стал ждать, продолжая кормить Артёма, как ребёнка, — за Зайцева теперь, ам. Бондарев посмеялся в голос. Офигел совсем этот парнишка, в корень. Он так и продолжил потом своё, и Тёма съел несколько ложек ещё и за Тимоху, и за зайца, и за мелкого… Ну, принцип понятен, да? Всё же это реально пытка — сдерживать себя, когда перед тобой секс в чистом виде. Блондин первым отобрал коробку с недоеденной сладостью и убрал куда подальше. Увидел непонимающий взгляд зайчика, посмеялся и повалил его под себя на подушки, целуя, отвечая так на все его вопросы. Тот тоже ответил взаимностью, посмеялся громче, не забывая про попытки сбежать. Всё равно ж безрезультатно, можно не пытаться — проигрыш обеспечен. Бондарь его целует, целует, целует… Так уверенно и настойчиво, что кто-то начал таять. — Ты чё, блин? — удивился, принимая на себе все ласки, чувствуя горячие поцелуи на шее. — Бондарев, ну и извращенец! Опять, что ли? И так уже дохуя раз, блять… — Не я виноват, что кто-то перебор охуенный, — промурлыкал почти в ответ, уже во всю пытаясь стянуть с мелкого пижамные штаны, хватаясь за шнурки на резинке. — Ох, ну что за насилие… — сдался, отчаянно упав на подушки, приняв поражение, но сам всё-таки шорты хулигана своего тоже начал потихоньку вниз стягивать. Ну, да, конечно. Будто он против когда-то был. Они не выспятся точно. Завтра умирать будут на уроках, хоть и осталось-то уже учиться дня три, а новогодние каникулы не за горами. Но сейчас «завтра» уже волновало меньше всего. Были только поцелуи, объятия тёплые и крепкие, прикосновения обжигающие, слова на ушко ласковые и давно растаявшее мороженое в коробке где-то за пределами дивана.