Вкус любви: табачный дым и шоколад

Время шло мучительно долго. Он не находил себе места и не мог думать адекватно. В голове мысли о том, что с ним точно что-то случилось. Вдруг, парни с другой школы объявились? Не уходили даже никуда? Следили? И он один там на улице… Блять, где его только носит! Тимофей походил по квартире туда-сюда, успел схватить телефон, чтобы позвонить, но тот севший, как назло. Откинул устройство на стол, матюкнулся от собственной забывчивости. Пересмотрел тысячу раз в окна, думая уже выбежать самому на улицу и начать поиски. Но состояние и повреждённая нога у самого выхода его остановили, так и крича, что один он не справится, не дойдёт тупо. Боль в голове давала о себе знать ещё с момента драки, и сейчас он даже не мог сосредоточиться, чтобы найти таблетки и выпить их, наконец. Спустя несколько безрезультатных попыток хоть что-то предпринять всё же проглотил обезболивающие. Ломота в теле заставила лечь на диван, не разложенный ещё, но у него не хватило бы сил. Мысль за мыслью. Тревожность нарастала. Как бы не пытался успокоить своё бешеное сердцебиение, устранить ком в горле, сконцентрироваться и осознать, что всё будет хорошо, не удавалось. Закрыл глаза, виски кололо. Благо, своё лекарство сегодня он выпить не забыл вовремя. Сам не заметил, что накрутил себя настолько, что уснул. Слава всем богам, уснул. Так и держал в ладони смартфон с разряженной батареей, не переодевшись в домашнее, остался в тех джинсах, в которых и был весь день, и которые местами запачкались от грязного снега.

°°°

Выкуривая сигарету за сигаретой, ощущая новую волну дрожи в руках, он пытался самостоятельно прийти в себя, но всё также безуспешно. Бродил по ближайшему району, наплевал на безлюдные переулки, он никогда их не боялся, наплевал на полную темень и отсутствие фонарей на улицах. Ему частенько навстречу шли парни, даже целыми компаниями, но, благо, им не нужно было разборок, да и они как-то не обратили на него внимания. Иначе, не избежать новой драки и новых травм. Причём не только Артёму, но и тем, кто решится до него докопаться. Мороз уже щипал кожу. Распахнутая куртка являлась бесполезной. Забытая в порыве выплеска эмоций шапка сейчас особо и не нужна была, и он время от времени нервно трепал светлые волосы от мыслей, которые приходили в голову сами собой. Да, он тоже себя накручивает. Да, переборщил. Да, повёл себя неправильно. И да, он в курсе, что заяц точно не желал такой вот реакции, когда решил утаить от него правду, тоже по-своему переживал и пытался уберечь от грядущих проблем. Но, сука, Артём мог его потерять! Так тупо, глупо, просто, с лёгкостью. Оберегал его уже три года, как только узнал о существовании, влюбился сразу и уже знал, что точно ему принадлежит. И мог потерять. Да как же трясёт от подобных мыслей! Он так хотел вернуться, собственно, и был уже на пути к дому. Сигарету достал новую, закурил опять, делая глубокие затяжки, не торопясь выдыхать дым. Успел поругать про себя возлюбленного, но сошёлся на мысли, что любит его до потери пульса и точно не может злиться долго. Перестал это делать, наверное, как только вышел из подъезда. Успел поругать самого себя за впервые повышенный голос на возлюбленного, за собственную вспыльчивость и невыносимый характер. Конечно, по пути зашёл в круглосуточный, дома он просто так не оставит своего парня без лечения, заботы и полноценных приёмов пищи, без вкусностей его любимых. Лишь бы поскорее поправился. И лишь бы простил. Цветочный тоже, благо, 24/7. Не зайти в него и не купить одни из обожаемых цветов зайцу — грех, не меньше.

°°°

•18:59• Он проспал всего лишь пятьдесят минут, но казалось, что несколько часов. В комнате уже темно и занавешены шторы, но, когда он засыпал, они точно были открыты, да и свет горел во всей квартире. Теперь же он исходил только с кухни. Тимофей огляделся сонно по сторонам, чувствуя с облегчением, что головная боль прошла — повезло. Заметил, что укрыт тёплым пледом, под его головой подушка. Невольно улыбнулся, зная, кто о нём так позаботился. С его груди слетел такой груз, что он, словно, смог заново дышать. В темноте гостиной мало чего было видно. Свет уличного фонаря проникал даже сквозь неплотные шторы, и благодаря этому брюнет смог разглядеть на столе два букета в одной вазе. Один — те самые пионы, которые до сих пор отлично стоят, ибо заяц о них «печётся» постоянно, поливает, ухаживает, делает всё, как положено. Второй — новые, только сейчас купленные, это тюльпаны. Кажется, их было тоже штук пять. Жёлтые такие. Аромат приятный витал по комнате, и Тима вздохнул его всей грудью, чувствуя, как и душевные, и нательные раны будто сами собой заживают. Почувствовал аромат чего-то вкусного. Не смог не подняться. И, кстати говоря, кажется, после сна он немного пришёл в норму. Тело болело не так сильно, да и с ногой, судя по всему, не всё так серьёзно. Однако, провериться стоит. Так темно и тихо везде, и от выхода в коридор Тиму с непривычки слегка ослепил кухонный свет с люстры. Перед глазами был его хулиган, стоящий у плиты, во всю что-то готовящий. Тот успел переодеться, был в своих привычных шортах и без футболки. На торсе виднелись пара синяков после сегодняшнего. Стало больно в заячьем сердце от такого. Но блондин всё равно был красив. Как всегда красив, прост, уютен, мил, заботлив и любим. Тот самый случай, когда дом — это человек, а не здание. Тима неловко прошёл на кухню, и его точно не заметили. На столе стоял овощной салат и разные закуски, а на плите, на сковороде, Тёма что-то помешивал лопаточкой, пробуя то ли на соль, то ли на специи. Зайцев прошёл ближе и аккуратненько так обнял парня сзади, прижавшись грудью к спине. Положил ладони на его пресс, слегка касаясь пальцами, нащупав случайно маленькую ссадину. Он вдохнул запах любимого одеколона полной грудью, спокойно и с явным удовольствием, успев оставить поцелуи в районе затылка — куда смог дотянуться. На свои действия увидел сразу мурашки на чувствительной коже. Бондарев точно не ожидал, из-за чего едва заметно вздрогнул. Сразу вспомнил, что дома с ним только один человек. Ждал. Так ждал, когда он проснётся, чтобы поговорить обо всём, извиниться, пожалеть, обнять, поцеловать и сказать, что придурок здесь он, а не зайчик. Хулиган почти сразу отложил в сторону столовые приборы и накрыл своими ладонями заячьи руки, которые так и обхватывали его торс. Он и сам вздохнул, наконец, спокойно и полной грудью, понимая, что на него не обижаются. Хотя, следовало бы, по его мнению. Развернулся спустя минуту, снова заглядывая в зелёные и любимые глазки, напоминающие все цвета лета, обхватил заячью талию нежно и трепетно, притянул ближе, замечая взаимность и отсутствие сопротивлений. Тима крепче обнял его за спину, уложив голову на грудь, и в его тёмную макушку тут же зарылись носом. Стало снова приятно, тепло, спокойно. Этот момент можно было сравнить с вовремя найденной деталью пазла, с единственным потерянным и таким необходимым тюбиком краски в почти законченной картине и с глотком воздуха в душной и тёмной комнате без окон. Это была, вроде как, обычная ссора, не более. И плевать! Они уже измучали себя мыслями наедине, догадками, надумали плохой исход событий. Но в глубине души знали, что обнимутся вот так, постоят в тишине, почувствуют сердцебиение друг друга, посмотрят в глаза с прежней нежностью, и всё встанет на свои места. И иначе быть не может. — Прости меня, — проговорил всё-таки первым заяц, — прости, я действительно придурок. Прости, — успел поцеловать мимолётно в ключицу, и после уткнулся носом в шею. — Это ты меня прости, — ответил, поглаживая оголённую спину, ощущая чужие мурашки под своими пальцами, — я не должен был так резко. Вспылил. Я тут придурок. — Не правда, — возразил, но так мягко, что в груди у кое-кого что-то тёплое растеклось, — я должен был сказать. Не сдержал обещание. Я хотел. Но так и не смог. Я знаю, как ты волнуешься обо мне, потому что это взаимно. Ты же тоже только один у меня. Дорог мне, — прервался, теперь поцеловав в плечо, — так дорог, — поцелуй в щёку. Настолько невинно и трепетно, что хулиган готов был без остатка отдаться этим ощущениям и их любви. Ещё и сказанная зайцем фраза: «Ты только один у меня»… Как же приятно засели в сердце эти его слова! Чёрт, как же приятно! — И ты мне безумно дорог, — признался, даже не сомневаясь ни на секунду, — прости, прости. Просто говори мне всё, пожалуйста. Я хочу знать всё. Даже то, что ты за день съел, — сказал вполне на серьёзе, но увидел улыбку напротив, и как малой уже еле-еле сдерживал смех, — да, вот и не смейся, — но всё же улыбнулся сам. — А то, о чём я думаю — тоже всё прямо говорить? — отшутился, смотря в голубые глаза, приподняв для этого слегка голову. — Об этом в первую очередь, — наигранно-строго ответил, прижимая парнишку к себе за талию покрепче, — мало ли, что там тебе в твою заячью голову с ушами придёт. — Хорошо, — кивнул послушно, — тогда я признаюсь, что всегда считаю тебя ту́пиком. Даже сейчас. Как тебе такое? — Жестоко, — хмыкнул, — но так и быть, соглашусь. А я считаю, что ты ёбик, — пожал плечами, — да, так вот, — добавил, увидел хмурый взгляд, посмеялся, — надо покушать. Хочешь? — Ага, — кивнул ещё раз, произнеся так мило, принимая на себя манеру общения маленького ребёнка, и ткнулся подбородком в крепкую грудь хулигана, задрав голову, чтобы продолжить зрительный контакт, — а что кушать? — А ты догадайся, — ненавязчиво запутался пальцами в тёмных густых волосах мелкого, едва почёсывая макушку, а тот аж замурчал от удовольствия, — ты всё-таки задумал убить меня своей милотой, да? — Я просто такой вот, оно само, — с самодовольным вздохом произнёс и заглянул за спину блондина, видя на сковородке горячий ужин, — ах! Макароны по-флотски, ой-о-ой, — протянул довольно и подпрыгнуть успел даже от радости, чмокнув парня в щёчку ещё раз, — помнишь ты всё. — Как иначе? — мотнул головой, подталкивая аккуратно его к столу, сажая на стул. — Подожди, недолго осталось, — оставил лёгкий и длительный поцелуй на его лбу, при этом поправив спавшую на глаза короткую чёлку мелкого. — Ты мне цветочки купил, — напомнил и сам улыбнулся от такого прекрасного сюрприза, — спасибо, такие красивые. — Не за что, — улыбнулся аналогично, разворачиваясь к плите снова, — в холодильник я бы на твоём месте тоже заглянул. Зайцев был заинтригован и, собственно, зачем тянуть, когда можно уже всё разузнать. Тут же вскочил опять с места, открывая холодильник. И, мамочки родные, сколько там было вкусностей! Конфеты, шоколадки, пирожные, любимый виноград, который Тима с детства обожает, а в морозилке новое мороженое в коробке. — Ух ты! Ничего себе! — обрадовался как ребёнок, начиная прыгать от счастья. Незамедлительно приблизился к Бондареву, снова возобновляя объятия, и запрыгнул на него, повиснув на шее. Артём давно улыбался хитро, а сейчас смеялся в голос с такой реакции. Думал, что сделать возлюбленного счастливым, вообще, просто. А видеть его таким — охуеннее всего. Он готов каждый каждый день тратиться, покупая всё это. Лишь бы Тимофей был счастлив. Лишь бы Тимофей смеялся. Лишь бы Тимофей оставался с ним маленьким ребёнком всегда и не терял свой блеск в глазах. — Да бляха-муха! — это было последнее, что успел сказать хулиган, прежде чем они оба от сильной хватки зайца повалились прямо на пол. — Ох, тяжёлый како-ой, — героически принял на себя упавшего парня, но не отпускал из обнимашек. Тот лишь посмеялся и начал осыпать мелкими поцелуями любимое и охренеть какое красивое лицо, так и не давая выбраться, по полной выражая благодарность.

°°°

Они пробыли на кухне часа три, если не больше. Ужин оказался слишком вкусным, чай ароматным, согревающим, шоколад чересчур сладким, а разговоры весь вечер о чём-то важном и неважном — интересными до жути. Невероятной тяге друг к другу невозможно было противостоять. Оба упустили, в какой момент коснулись губами в очередной раз и оторваться уже не смогли. Сейчас это точно не волновало. Минуя коридор, одновременно с бесконечными и безумными поцелуями, они вошли в гостиную. Темнота так и манила собой, тишина нравилась, а прерывающие её тихие стоны ласкали слух. Остановились в центре комнаты и прервали поцелуй. Дышали шумно, тяжело, рвано. Осматривали обнажённый пресс друг друга, касались обжигающе и нагло. Артём прижимал к себе его так крепко и властно, по-собственнически сжимал ягодицы, то и дело пытаясь забраться под молнию чужих джинсов. Тимофей отвечал взаимностью на все томные взгляды в свою сторону, обнимал его за спину, жмясь только крепче. Они помнили и замечали, что тела ещё болят, синяки, ссадины после несчастной драки давали о себе знать. Но так хотели вновь отдаться друг другу. Противиться желаниям было вне возможностей, страсть ударила в голову, пробралась под кожу, возбуждение нахлынуло волной ещё на кухне, когда оба, казалось бы, так невинно поцеловались. Планировали немного другой отдых. Но можно и поменять планы один раз, так ведь? — Ты такой красивый, — не сдержал шёпота Тёма, и в голосе послышалась хрипота, он возбуждён донельзя, — какой же ты красивый, — прислонился своим лбом к его, — мне башню сносит от тебя, — наклонился к шее, оставляя нежные поцелуи, — прости. За всё прости. — И ты меня прости, — прошептал в ответ, улыбаясь счастливо и расслабленно, оставив первые и едва заметные полосы от ногтей на широкой спине, — нравлюсь, да? — с привычной вредностью спросил. — Пиздец, как, — усмехнулся, аккуратно коснувшись губами того самого пореза от лезвия, пытаясь унять так всю его боль, залечить, — болит что-нибудь? — поцеловал в щёчку, потом и во вторую, те уже давно залились краской, но во мраке этого видно не было. — Немного, — понял сразу, о чём речь, — заживёт скоро… А у тебя? — потянулся рукой к лицу и коснулся кончиками пальцев брови хулигана, заклееной пластырем, под которым скрывалась ссадина. — Болит? — Тоже немного, — притянул ещё ближе к себе, вдыхая аромат шеи, проводя по ней носом, чувствуя, как в его светлые волосы мелкий запустил руку, пропуская их между пальцами, — мы можем остановиться, если будет сильно болеть. — Всё хорошо, — заверил и прикрыл глаза от ощущения губ на своей ключице, — мы аккуратно. Или опять твоё насилие? — специально цокнул языком. — Не отрицай, что тебе это нравится, — посмеялся негромко, снова смотря в глаза, — тоже мне. Сам-то тот ещё извращенец. — А в лоб? — напрямую спросил, показал кулак рядом с лицом. — Или в нос? — Напугал, рискни, — закатил глаза, не скрывая в них своей смешинки, и чмокнул руку мелкого, всё ещё сжатую в кулак. — И мне ничего за это не буде-ет, — хитренько протянул Тим и улыбнулся так мило, что хотелось его зацеловать уже всего, — и ничего не будет, да? — знал же и так, что да. Хуй там Бондарев его тронет. Да никогда! — Ты наглый, пользуешься моей любовью к тебе, — фыркнул Тёма, потихоньку расстёгивая пуговицу на штанах брюнета, — ещё бы. Тронул бы я тебя, ага. Не в этой жизни. И не в следующей. Не медля, блондин подталкивает его, надавливает слегка на плечи, намекая сесть на диван, и тот послушно делает это. Артём ловко садится на колени Тимофея, располагая ноги по обе стороны от него, обхватывает руками за затылок, и соприкасается с ним носиками. Они смотрят глаза в глаза так дико, с явным желанием, но в то же время с любовью и бушующими внутри них чувствами. Не торопятся, зная, что вся ночь впереди. Сегодня они хотят так. Заяц даже в темноте видел в голубых глазах расширенные зрачки, этот взгляд, который давно сводил его с ума. Хулиган же не мог оторваться от родных зелёных, видел взаимность, и это сносило крышу. Он нетерпеливо хотел уже отдаться ему полностью. — Такой смелый, — влюблённо и с нескрываемым восхищением произнёс Артём, чувствуя поцелуи на своей шее, из-за чего чуть запрокинул голову назад и сильнее вцепился в заячьи плечи, — такой сильный, — он так жаждал близости, что начал едва, но ощутимо, тереться ягодицами о пах Зайцева, откровенно пытаясь ещё больше его завести, — такой мой. — Не дразни опять, — рыкнул, и в ту же секунду над его шеей наклонился Артём, начиная касаться губами то медленно, то быстро, то горячо, оставив пару укусов, — ах-х… — обхватил за спину, пользуясь, что хулиган сидит на его коленях, а после спустил руки на пятую точку, ловко проникая под ткань расстёгнутых джинсов. — Малыш, — шепнул возбуждённо от таких действий и приблизился к уху, страстно захватывая его губами, — хочется, — проскулил уже, снова начиная открыто тереться о мелкого, только более интенсивно, — очень хочется. — Тём… — не удержал тихий стон, который сам сорвался с приоткрытых губ. — Мне тоже хочется. Очень. — Возьми, — то ли разрешение, то ли просьба, — возьми меня уже, — ловко слез с колен и лёг на неразложенный диван, утягивая за собой зайца, намекая лечь сверху, — давай. Сразу. Ждать не было смысла, терпения, сил и желания. Зайцев без ответа навис над парнем, целуя его в губы с напором, так и показывая, что прямо сейчас исполнит просьбу возлюбленного. Оглаживал пресс ладонями, талию, успевал дразняще проникать в боксеры, шептал нежные комплименты и благодарности на ухо. А Бондарев отвечал и бурно реагировал на любое касание, поцелуй, взгляд, действие. Сходил с ума, словно в первый раз под ним. Снова сходил с ума. Не помнят оба, когда и как они дразнили друг друга, сколько времени потребовалось, чтобы достать знакомый тюбик и приспустить надоедливые и мешающие штаны. Не помнят, сколько время потребовалось, чтобы Артём привык к заполненности Тимофеем внутри себя. Но сейчас это уже не имело значения, ибо они реально забылись, потерялись во времени, отдававшись друг другу сполна. — Тима… Тим, — шептал раз за разом, откинувшись на подушку, испытывая неописуемое удовольствие, — Тимофей… — зарывался пальцами в его тёмных волосах, обхватывал туловище ногами крепче, притягивал как можно ближе. Перед глазами всё расфокусировано. Они затуманены похотью и возбуждением. Тела то и дело вздрагивали и покрывались мурашками, прижимались так крепко, были так близко, что только от этого хотелось кончить. — Тёма, я тебя люблю, — признался, ускоряя их темп, замечая, как блондин тает под ним, как ему хорошо, и это жутко возбуждало, — ох-х… — несдержанно застонал, кусая шею, утыкаясь в неё носом, чувствуя движения навстречу, — так люблю! — Я тебя тоже люблю, — он оторвал брюнета от своей шеи, взяв за щёки, чтобы создать зрительный контакт, — люблю… — не сдержался, при этом не стесняясь смотреть в зелёные глаза и прогнулся в спине. — Ещё раз, Тим. Сделай так ещё раз. Артём захватил любимые губы в поцелуй, чувствуя, как его послушались и толкнулись в податливое тело глубже, как и в предыдущий раз. Хулиган промычал в его рот и оторвался, только чтобы выпустить рвущийся наружу стон: — Я твой, — закусил чужую нижнюю губу. — Только твой. — И я твой, — согласился, ускорившись ещё, для удобства упёрся в диван на свои локти, так оказавшись ещё ближе, — твой. По тёмной квартире ещё долго раздавались стоны один за другим, в унисон. Опять будет не по себе смотреть на соседей, но сейчас было откровенно похуй на этот факт. Парни уверены, что от жары вокруг них запотели не только они, но и окна. Они ускорялись каждые несколько минут. Стоны частые, даже пошлые, дыхание сбивчивое и рваное, поцелуи безумнее, а пик удовольствия всё ближе и ближе. Казалось, что вот-вот, совсем скоро… Душно, жарко, потно, близко, но кайфово. Так кайфово, чёрт возьми! — Так хорошо с тобой, — прошептал Тёма, закидывая руки на широкие плечи Зайцева, и его голос был нежным, он был искренен, неподдельно честен, — хорошо, слышал? — прервался и приоткрыл губы в немом стоне, а после продолжил: — никого так не любил… — Мне с тобой тоже, — целуя и кусая ключицы парня до боли, но это только больше нравилось ему, он не был против ни секунды, — слишком хорошо… Они ускорились максимально, схватились за руки, переплетая пальцы, ожидая скорую разрядку. Прижались настолько крепко, что чувствовали биение сердец в груди друг друга. Ускорились — и стоны стали громче обычного. Ускорились ещё. И ещё… — Ахх... Блять, — Артём поддался этому ощущению кайфа, наслаждаясь им сполна. Откинулся на подушки, запрокинув голову, и закрыл глаза от удовольствия. - Заяц... Тимофей вслед за возлюбленным пришёл к финалу, крайний раз проникнув глубже. Тима навалился на него всем телом, в остатке сил оставляя поцелуи на шее и плечах, а руки всё также покоились на бёдрах Тёмы, сжимая их до следов от пальцев на коже. Бондарь улыбался блаженно, как котяра, притягивая к себе мелкого, обнимая его за спину, которую до этого успел немного расцарапать. Поглаживал в благодарность и утыкался носом в тёмную макушку, балдея с любимого аромата шампуня. — Как ты хорош, а, — сказал, снова обхватывая ладонями затылок малого, пока они потёрлись носиками, — ты слишком хорош, малыш. — Кто бы говорил, — усмехнулся, пытаясь успокоить тяжёлое дыхание, но не получалось, также, как и сердце это, привыкшее кульбиты выдавать, — люблю тебя, пиздец, — выдохнул и посмеялся негромко, показывая, что нехило устал, но это того стоило. — Я тебя сильнее, — посмеялся также в ответ, — люблю. Они втягивают друг друга в новый поцелуй, будто ставя печать и завершающую точку после всего. А после продолжают лежать вот так. У Тимы даже не было сил выйти из хулигана, остался всё ещё внутри, а Тёма и не был против. В горячих объятиях парни расслабляются, переводят дыхание, шепчут комплименты и признания, оглаживают плечи, касаются трепетно, смотрят любяще, неотрывно. До сих пор по телам растекается сладкая и долгожданная нега, новый и долгий поцелуй кажется безумным, вкусным и чувственным. А глупые и влюблённые улыбки на лицах появляются сами по себе.