Вкус любви: табачный дым и шоколад

Вариантов попросить прощение уйма, всегда что-то, да найдётся, главное — знать человека, перед которым хочешь извиниться. Зайцев знает, но после сороковой, наверное, по счёту неудачной попытки понял, что нихуя у него не выходит. Вот надо же было так испортить день, что теперь он остался без разговоров, обнимашек, поцелуев и извечных приставаний Бондарева. Блять, он будто вернулся назад, в те времена, когда жил тут и с ума сходил от одиночества и тишины. Благо, звук телевизора и присутствие возлюбленного рядом доказывали обратное. Уже четыре часа, как они дома, на дворе ночь, а Артём даже и слова не сказал, даже не улыбнулся разочек. Вообще ничего. Ну, это слишком жестоко же! Тимофей думал об этом, пока лежал под одеялом, бездумно пялясь в телевизор, по которому шёл какой-то комедийный сериал, но было и не смешно как-то. Вот как только у его парня хватает выдержки, мелкий бы уже давно сдался под натиском таких извинений. Тима за сегодняшний вечер как только не пробовал подобраться к Тёме: то глазки щенячьи делал, то лип с обнимашками, то целовать пытался, то говорил комплименты и просил прощения, объясняя, что та девушка его самого взбесила, то вкусняшками задабривал. Тот не отталкивал, но взаимностью на нежности не отвечал, ни усмехнулся ни разу, ни подмигнул. Хоть бы слово одно сказал. Так нет же! Ни в какую. И что с ним делать? Шум льющейся из душа воды в ванной комнате прекратился, и мелкий вышел из своего «транса», привстав немного на диване, подставил под спину подушку, а сам пальцы от неловкости и волнения заламывал. Была некая надежда, что сейчас вот парень его выйдет и улыбнётся хотя бы, что будет означать долгожданное прощение. Ну, не может же он вечно так дуться. Он же любит тоже, верно? Ну, любит, постоянно в этом признавался, каждый день, даже сегодня несколько раз успел. Однако, нихуя всё не так просто оказалось. Ложные надежды. Артём вышел из ванной комнаты, по пути выключая везде свет, где горел. Кроме кухни, конечно, — помнил же, что кое-кто темноту не любит. Проверил, заперта ли дверь, всегда так делал, а после прошёл в, ставшую для него уютной, гостиную. По телевизору что-то работало негромко, шторы были закрыты им же, до ухода в душ. Уютно, но ему самому пиздец как не хватало обнимашек с кое-кем. Малой был такой милый, красивый и комфортный. Лежал под одеялком, волосы его тёмные ещё влажные после мытья, на нём футболки нет, лишь пижамные штаны в клеточку, а вокруг так и витал аромат знакомого одеколона вперемешку с шампунем. Сейчас бы обнять крепко-крепко. Тимофей и сам сейчас с ума сойдёт от красоты своего хулигана. Поплыл снова, аж незаметно сглотнул слюну, но вовремя остановил фантазии, неожиданно пришедшие. Блондин тоже после душа одет только в домашние шорты. Мокрые, светлые волосы, охуеть какие мягкие и красивые, как их владелец, на лице чёлка спадала временами. Мышцы эти в меру накаченные, их парная тату на руке в виде крыла, пресс с заметными кубиками, а с него стекали редкие капли воды. Об охуенном одеколоне и геле для душа можно и не говорить, да? Сейчас бы зацеловать его всего и засыпать извинениями. Бондарь прошёл вглубь комнаты, отбросив на кресло полотенце, которое до этого на его плече висело, и как только мог безразлично залез на диван под одеяло на свою половину. Он взялся поправлять подушку, так и чувствуя неловкий взгляд на себе, но всеми силами его игнорировал. А так хотелось создать зрительный контакт, как они привыкли. Как они обожают делать. Не успел он и прилечь, как к нему тут же под бок приткнулся заяц, обнимая крепко-крепко. Ох, ну тут так сложно устоять! И всё же Артём смог. Он показательно отодвинулся немного, но тот сразу двинулся снова ближе. Потом это повторилось ещё пару раз, и тогда стало очевидно, что тут бесполезно отодвигаться. Кто-то решительно настроен на примирение. Да и взаимно это, просто не хотелось так быстро прощать. Ещё чего. Нехуй было до такого состояния доводить. — Отъебись, Зайцев, — нахмурился, сдавшись-таки, и дёрнул слегка плечом, укладываясь, наконец, на подушки, — сказал же, съеби. — Ну, Тёмка-а, — протянул, было понятно по голосу, что надул губы, — ну, хватит дуться, — ткнулся носом в его шею, привлекая внимание, но видел лишь те же сведённые к переносице брови и слишком серьёзный взгляд, — прости-и. Пожалуйста, пожа-алуйста. Молчание в ответ вообще не внушало никакой уверенности в том, что его простят. Казалось, что и малейшего шанса нет. Но Тима такими темпами, будучи у кое-кого в немилости, хоть и кратковременной, так точно свихнётся. Настроен решительно и надеется, что всё не зря. — Тём? — так и смотрел ведь на него, изредка чмокая в шею или щёку. — Тё-ёма. Бондарев лениво листал каналы, а его взгляд голубых глаз уставился в телевизор. Самому уже до жути не в кайф держаться, ещё немного и сдастся. Ну, очевидно же. Как тут можно не растаять и не простить, когда тебя так нежненько и ласково называют, обнимают крепко, жмутся, как к плюшевой игрушке. Зелёные глазки смотрят так тепло, искренне желая получить прощение, а излюбленный голос зайца так и вызывал мурашки. — Прости-и меня, ну же-е, — он пользовался возможностью, пока его не отталкивают и только больше лип к парню, наслаждаясь любимым ароматом желанного тела, — котёнок. Ох, а вот тут Артём реально поплыл. Он несколько раз намекал Тимофею называть его так, а тот то ли забывал, то ли не решался, то ли было неловко. И сейчас стало ясно, что, судя по всему, всё он помнит. Достал все козыри свои, зная, что реакция будет точно умилительная. Хулиган нахмурился пуще прежнего, попытавшись опять отодвинуться, но всё было бесполезно опять. Он тяжко вздохнул и отвернулся, ускользнув от очередного поцелуйчика в свой нос. — Котёнок, — повторил, улыбнувшись, поймав очередную слабость возлюбленного, — заяц хочет, чтобы котёнок его простил. М? — положил подбородок на крепкое плечо, мило моргая зелёными глазами, так и пытаясь задобрить таким образом. — Котёнок ревнует, котёнок ревнует, — покачал головой, улыбаясь ещё хитрее, — ревнует. — Да ещё чего, — очередная попытка сбежать не удалась, — сдался ты мне, чтобы ревновать. Уже радует, что он с ним заговорил. Это ли не положительный знак? — Устал просто, а ты задержал всех с этой… — не договорил, вспоминая незнакомку, а своим брезгливым взглядом только больше доказал, что действительно ревнует. -… Девчонкой… И отцепись от меня уже. Жарко. — Ревнуешь, ревнуешь, — настаивал на своём, ловко так выпрыгнул из-под одеяла, и перелез на колени хулигана, обнимая его за шею, наклонившись слишком близко к его губам, — ревнуешь меня, ревнуешь, — вредненько так, явно довольный этим неопровержимым фактом, — Бондарев ревну-ует. Бондарев ревну-ует. — подпрыгнул довольно в чужих руках. — Нифига! — старательно отвёл глаза после краткого чмока в свои губы, а от ощущения поглаживания пальцами на своём затылке, готов был замурчать. — Я тебя не ревную, ни капли, отвали, — а обнять в ответ-то как хотелось, ох… — Что, прямо ни капельки? — надул губы мелкий. Он вот понимал, что сейчас тоже вполне может обидеться. Непроницаемый взгляд блондина, его глаза эти серьёзные и отсутствие даже малейшего аналогичного прикосновения так расстраивали, что, кажется, он подрастерял свой пыл и уверенность. Нет, помириться хотелось также невъебически сильно, но вопрос в том, получится ли это у него. Походу, точно не сегодня. — Ни капельки, — аж у самого что-то кольнуло от собственного вранья и гордости. Тоже заметил перемену в настроении малого. — Ну… Ладно. Не ревнуй. Надо больно, — тут же перелез обратно на свою половину, закутавшись в одеяло, ещё и отвернулся. Бондарь смотрел на зайца, который даже не думал обратно к нему приставать, и осознал, что тоже умудрился его обидеть. Этого ещё не хватало. После второй минуты такой неудобной, некомфортной и тоскливой тишины, всё же сдался. Как иначе-то, блять? Он покачал головой, подумав, что мелкий из него верёвки вьёт, как только вздумается. Тёма также шустро залез под одеяло по самую шею и пробрался к Тиме, обнимая его со спины, и уложил голову куда-то между плечом и шеей. Поцеловал пару раз кожу, замечая мурашки от своих прикосновений и, кажется, лёгкую улыбку. Хотя, могло и показаться в полумраке. И выдал тихое, но ласковое: — Да ревную я, блять, тебя. Неужели, по мне не видно? — отчаянно вздохнул. Зайцев улыбнулся счастливее, ощущая себя девчонкой какой-то, и ловко развернулся, снова привычно облепив хулигана ногами и руками. — Хе-е, — протянул довольно, пряча моську в чужой шее, обхватив рукой торс, — ревнуешь, ревнуешь, ревну-уешь, — пропел так тихонечко, но с ноткой смешинки в голосе, — котёнок простил зайца, да? — взглянул, так и надеясь на положительный ответ. — Простил, да, — передразнил и показал язык, а после, наконец, коротко поцеловал в губы, — если ты ещё раз с кем-то будешь так любезничать, я накажу тебя. Сучонок какой, — строго зыркнул так, — я ещё злюсь, вообще. Не расслабляйся. Слежу за тобой теперь втрое больше, ясно? — Ага, — кивнул сразу несколько раз подряд, готовый на всё, лишь бы не обижался опять. И опять вот это его милое «ага». Как он только так делает? Артём заебался умиляться с этого мальчишки. Его, блять, мальчишки. А зарятся все, кому не лень. Суки. Хотя, он и сам не промах, на него смотрят немало девочек, и всё же. Когда смотрят на Тимофея, — человека, которого он по праву считает своим, — ревность и чувство собственничества не знают границ. — Бесишь, — продолжил, зарываясь носом в темноволосую макушку, успел соскучиться за четыре часа по этим обнимашкам, — как же вот раздражает твоя сексуальность. Паразит. Тимка усмехнулся. Было приятно такие комплименты слышать в который раз. Он добился, чего хотел. В заячьей голове закралось несколько нехороших и коварных мыслей. Собственно, почему бы их не осуществить? Тёмка же не будет против, это и так ясно. Зайцев в какой-то момент неожиданно поднялся, вылезая из тёплых объятий, и снова оказался верхом на возлюбленном. Он улыбнулся ему, успел прикусить губу и даже облизнуться. Бондарев от такого растаял, лужицей растёкся, а слюна сама с собой сглотнулась шумно. Голубые глаза смотрели чётко в зелёные. И в одних, и в других можно разглядеть, даже в темноте комнаты, откровенные желание, похоть, пошлость. Тимофей без особых выжиданий наклонился очень низко, к лицу парня, едва касаясь губ, успев провести по ним языком, но не целуя, и почувствовал слабо ощутимое прикосновение крепких рук на своих бёдрах, а сквозь ткань штанов смог различить жар чужих, но таких ласковых ладоней. Парнишка увидел, как напротив точно также прикусили губы и прикрыли охуенные манящие глаза, в которые хотелось всматриваться вечность. Мелкий поцеловал его щёки поочерёдно, нос, кратко в губы, и нарочито медленно добрался до шеи, оставляя мокрые следы, в некоторых местах и укусы — не сдержался от осознания полной покорности, бурной реакции на свои действия. — Думаешь, я поплыву, да? — спросил немного хриплым голосом Артём, почувствовал укус на мочке уха, и сдавленно выдохнул, удерживая стон. — Считаешь, меня можно купить? — Уверен на все сто, — усмехнулся, обдавая горячим дыханием местечко рядом с обнажённой ключицей хулигана, после целуя там же. Брюнет знал, что делал, и ждал, что вот-вот кое-кто сорвётся нахуй с цепей. Этого уж слишком сильно хотелось. Да и почему бы именно так не извиниться окончательно и не поставить печать на их мирном договоре? Для достоверности. Кажется, будет идеальное примирение. Тимофей начал ласково водить обеими руками по соблазнительному прессу блондина, горячо зацеловывая его шею и плечи, пока тот пытался сдерживаться. Хотя, понятно же, кто из этой игры выйдет победителем. А точнее — будет ничья или проигрыш обоих. — Ты всё равно пиздюк. Не сработает, — окончательно искусав свои губы и до невозможности, сам того не заметив, сжав бёдра мелкого, выдал, но прозвучало, честно говоря, неубедительно и жалко. — Да? — переспросил, приподняв бровь, перестав временно оставлять поцелуи на нежной коже. — Да. — Не пиздишь? — прищурился, а сам улыбался, как чёрт, что-то задумавший. — Да бля буду, — усмехнулся, пожав плечами, — если ты так хочешь прощения упросить, то не пытайся. Всё равно не получ… — почувствовал вдруг, как заячья рука шаловливая пробралась прямо под его шорты, касаясь достоинства. — Да ты, сука такая, Зайцев! — промычал, не сдерживая сдавленный стон. Тимофей усмехнулся, видя прекрасную картину разгорячённого парня под собой, от неё и сам возбудился не на шутку. Было до тесноты в штанах приятно, что им так вожделеют, так сильно хотят, а тело так податливо и бурно реагирует на любое, даже невинное, прикосновение. Артём прогнулся едва с пояснице, откидываясь на подушку, запрокинув голову назад, открывая вид на свою оголённую шею, где уже красовалось несколько красных пятен. Его губы приоткрылись в немом стоне, а дыхание стало резким и шумным. Руки переместились на ягодицы мелкого и сжали их во всю, притягивая сильнее и покрепче к себе. Его нехило так завело это прикосновение, будто ждал его вечность, и, судя по всему, доставило охуенное удовольствие. Ждал продолжения, а зайцу не надо объяснять по несколько раз и упрашивать, он и сам всё видит, чувствует то же самое, еле-еле сдерживается, чтобы от такой красивой картины самому не застонать или, того хуже, не кончить раньше времени. — Бляха… Сдаюсь, сдаюсь, — сквозь зубы произнёс, закрыл глаза и снова почувствовал, как его продолжили неторопливо поглаживать по возбуждению, — Тима, сдаюсь… Вот же гадёныш! Артём тут же останавливает парня, привстаёт и ловко переворачивает его под себя, прижимая обе руки за запястья к подушкам. Тимофей хитро улыбается, довольный таким исходом событий, он этого и добивался, собственно. Показательно облизывается ещё раз, дразня хулигана над собой, а тому башню с этого ещё больше сносит. Он подтягивает мелкого под себя за бёдра ещё ближе и сильнее, устраиваясь между его ног, и целует заячью шею, кусает, оставляет свои метки. Казалось, что сейчас он его реально съест. А, может, так и было задумано. Вот хуй знает, что в его извращённых фантазиях там. — Блять, если меня подкупаешь ты, меня всегда можно купить, — рыкнул прямо на ухо брюнету, закусив мочку, вобрав в рот ещё и его новую серёжку, — зараза, пользуешься этим. Сексуальный, охуеть можно! До утра теперь не пущу никуда, сам напросился. — Ой, напугал, — цокнул показательно, — может, я этого и добиваюсь, — почувствовал поцелуй чуть пониже своего кадыка и не удержал-таки мычание, там одно из слабых его мест, — ревнуешь, ревнуешь, — голубые глаза снова посмотрели на него с тем самым желанием и огоньком, — ревнуешь меня, ревнуешь, — ему этот факт нравился, так и хотелось его проговаривать. Ну, а после того, как он показал язык повторно, стало не до шуток уже, ибо Артём молниеносно стащил с парня его штаны, а у себя успел приспустить шорты. Поцелуи в губы стали ещё глубже и горячее, чем до этого, обоих обдало жаром со всех сторон. Тимофей тоже начал таять — проиграл и не удивился этому ни сколько. Изредка мог посмеяться от щекотных прикосновений губ к своей шее, но после удовольствие застилали остальные чувства, и он не контролировал стоны, слышал точно такие же в ответ. Близость сводила с ума обоих, редкие улыбки в темноте можно было разглядеть, как и похоть, кайф и дикое желание продолжать, не останавливаться. Они обнимались крепче, вели себя откровеннее, раскрепощённее и иногда пошло. Крышу сносило обоим одинаково мощно. Явно завтра будут спать очень долго и крепко, забив на планы с друзьями начать подготовку к новому году, но зато закрепят своё примирение как следует…

°°°

За окном уже рассвет. Небо окрашено разными переливающимися цветами. Мороз, кажется, набирает обороты, ибо на окнах появились узоры. Едва проявляющееся солнце не грело, но создавало ту самую завораживающую атмосферу. Все спят сладким сном, зная, что скоро вставать и отравляться по магазинам, готовиться к предстоящим праздникам. Парни сбились со счёта, в какой раз приходят к финалу, — в этот, кстати, почти одновременно, — и обессиленно падают на подушки. Дыхание шумное, частое, рваное. Жара стоит невыносимая. Тела разгорячённые, прижимаются друг к другу с такой силой, будто они пытаются насытиться этой желанной близостью. Сердца стучат бешено, в ушах шум, а перед глазами уже появляются маленькие искорки от бушующих внутри эмоций и ощущений. Под одеялом безумно жарче, чем было бы без него, но, чтобы убрать его, как-то не дошло дело. Артём прижимается ко лбу парня своим, прикрывая глаза, пытаясь восстановить дыхание и вернуться в реальность. Переплетает с ним пальцы обеих рук, прижимая их к подушке, всё ещё сжимает крепко, не желая отпускать. Тимофей не может уже пошевелиться, отходя от растекающегося в теле удовольствия, которое испытал ни раз за эту ночь. Вообще, не понимает, как у них дошло до такого, ведь и повода особого не было, а из-за ревности даже хулиган так себя вести бы не стал. Это точно. Просто поддались чувствам и желаниям, воплотив мечты, которые появились в их мыслях ещё со дня первого знакомства, в реальность. Им хорошо. Пиздец, как хорошо! Они чувствовали сейчас что-то большее, трепетное, нежное и искреннее, помимо похоти и страсти, только больше убедившись в невъебической любви. Хотелось касаться, смотреть глаза в глаза, делать приятнее с каждым разом, молчать и просто отдаваться друг другу, не скрывая ничего, не утаивая. Так они открывались и доверялись всё больше и больше. — Бондарев… — прошептал настолько, насколько хватило голоса, ибо до этого он подустал любимое имя выстанывать раз за разом. — Остановись. — усмехнулся почти незаметно, чувствуя, что хулиган из него ещё даже выйти не успел. — Не могу, — также улыбнулся довольно и устало, шепча это в приоткрытые и опухшие от поцелуев губы, — бляха, пиздец, — усмехнулся сдавленно, утыкаясь носом в шею, покусанную лично им же. — Ты… Совсем озверел, что ли? — выхватил одну свою руку из чужой, дабы запутаться пальцами в светлых и лохматых волосах. — Охуеть можно. И сколько вот мы…? — Не знаю, — посмеялся, резко выдыхая в ключицу мелкого, и там сразу появились мурашки, — ты и не против был. Меня сорвало. — Ещё б я был против, ага, — тоже посмеялся, — неужели, ты настолько ревнивый? — Я даже не думал об этом. Просто чёт…нашло, — приподнялся опять и заглянул в зелёные глаза, соприкоснувшись с парнем носиками, — я не закончил, кстати. — Чё?! — протянул, отчаянно запрокинув голову на подушку, и почувствовал на своём подбородке сразу лёгкий поцелуй. — Ты, блять, гигант, что ли, какой? Ёбаный бобаный, Артём! — Прикинь, повезло тебе, — от такой реакции не мог не засмеяться пуще прежнего, а сам посильнее сжал бёдра мелкого ладонями, которые так и не выпускал до сих пор из цепкой хватки. — Так повезло, что я потом сидеть нормально не смогу, да? — завредничал. Хотя, на самом деле-то, дальше продолжить хотелось. Уже было интересно, на сколько этого чертёнка Бондарева ещё хватит. Неужто до самого утра? Судя по его взгляду и действиям, вполне возможно. — Твоя очередь будет, заяц, — пояснил, успев подмигнуть и пошло закусить губу. — Нихуя себе! Ты так уверен, что меня хватит? — зелёные глаза сами собой расширились от удивления, хотя самому-то хотелось также хулигана своего измотать всего, чтобы тот потом, как и он, спал дохуя и также нормально сесть не мог. — Ты секс-машина какая-то, я не так крут. — А, по-моему, ты охуеть, как крут, — мимолётно поцеловал в губы. Не отрываясь от поцелуя, он всё же смог найти в себе силы выйти из парнишки, но не спешил его отпускать, и ловко перевернул их обоих. Теперь Тимофей был сверху, а Артём довольно улыбался под ним, так и намекая всеми способами, что хочет повторить, что было, только именно в такой позиции. У кого-то, кажется, выбора нет. Хулиган увидел полную взаимность и покорность, от этого, как котяра, начал к нему ластиться, тереться, жаться, целовать куда придётся. Он обхватывает шею зайца руками, зарываясь пальцами в тёмные волосы, целует его долго-долго, прям-таки не давая оторваться ни на секунду, проникая языком в рот, и чувствует взаимность. От этого ни о каком контроле не может идти речи у обоих. Тёма хитро смотрит в любимые глазки, показательно облизывает свою нижнюю губу, закусывает её, уже видя во взгляде Тимы новую волну желания, в теле — возбуждения. Сработало же, это было очевидно. Тимофей поддался этому очередному порыву, не успев заметить, как снова почувствовал дикое желание повторить, и не один раз. Он наклонился ниже, зацеловывая шею блондина, покусывая иногда, слыша сразу на свои действия несдержанные вздохи и редкую дрожь от удовольствия. Спустился ниже, касаясь губами груди, плеч, а как только дошёл ещё ниже, уже очерчивая языком кубики пресса и низ живота, вызвал своими действиями наружу откровенный стон. Парни оба сходили с ума, не могли насытиться, даже спустя целую бессонную ночь. Они считали тела друг друга слишком вкусными и соблазнительными. В меру подтянутые, разгорячённые, охуенный аромат. Всё так манило, противостоять эмоциям и инстинктам было вне сил. Слишком идеальны. Так считали оба. — Заяц, — шепнул, чувствуя вновь поцелуи повыше, и как чужие губы блуждают по его ключицам, — заяц, не мучай меня, — упросил, начиная опять тереться своим пахом о чужой, цепляясь за плечи руками, — пожалуйста. — Я не мучаю, — усмехнулся, приближаясь к уху парня, кусая за мочку, после проводя языком по тому месту, услышал вновь стон в ответ, — не сделал ещё ничего. — Паразит, — сквозь шумный вздох смог произнести, а сам прикрыл глаза, отдаваясь полностью ощущениям. — Ты сам меня дразнил, теперь терпи, — улыбнулся хитро, горячо целуя в щёку, а после в районе скулы. Брюнет снова начал целовать его шею, нарочито медленно, растягивая момент и оттягивая долгожданное, а сам вновь спустил руку по животу блондина, касаясь пальцами чужого пресса, потом бёдер. Оттянул резинку боксеров и проник под них, в который раз касаясь достоинства. Реакция последовала бурная, этого и следовало ожидать: — Ох, нихуя себе, — промычал после сказанного и потянулся рукой вниз, укладывая свою ладонь поверх заячьей, задавая нужный темп для себя, — бляха… Я так люблю тебя, Тим, — глаза сами по себе закатились, а от осознания, что их руки снова касаются друг друга, пытаясь доставить ему удовольствие, становилось жарче, чем есть на самом деле, — поехал на тебе. Пиздец. — И я тебя люблю, — ответил незамедлительно, продолжая, и сам тоже понимал, что хочет очередной разрядки, но сейчас он так сосредоточен на том, чтобы сделать приятное парню, что готов был подождать, — сильно люблю. Бондарев коварно щурится, видя, как к его лицу приближаются нарочито медленно в желании поцеловать, а он и не сопротивляется, не до игр сейчас. Целует Зайцева, тянется руками к одеялу, под которым им было слишком жарко сейчас, и накрывает их с головой. Намёк, что пора бы уже начать всё заново.