Вкус любви: табачный дым и шоколад

03:56

Когда парни входили в подъезд, было раннее утро и, честно говоря, они из-за своего состояния вообще не думали о том, что могут разбудить соседей. Хотя, нет, проскакивали мысли, мол, возможно, им стоит вести себя потише, которые Зайцев и озвучил, но сразу после засмеялся со своей попытки быть серьёзным. Бондарев всецело его поддержал, конечно же. Идея выпить ещё «по немногу» казалась слишком заманчивой. В планах не было, но такой повод — закончили школу. Как тут иначе? Обойтись обычной прогулкой и мороженым не получилось, а пары бокалов шампанского с ресторана на выпускном вечере до этого не хватило. И, если Тёма ещё более-менее хорошо держится, даже разговаривать ясно может, то Тиму, наоборот, «развезло». Нет, он не буянит, просто конкретно расслабился, и почему-то хочет смеяться. Да и не он один, собственно… — Пиздюлей…з-завтра дадут…н-нам за так… — пытался сказать, правда, но помешала икота. — За такое нам пиздюлей да-дадут, кот… — он едва пошатнулся, но устоял на ногах и опёрся на тело возлюбленного своим, когда они оба подпёрли собой ближайшую стену. — Не… — отмахнулся, вздохнув от вида новой лестницы, что им предстоит преодолеть. Закинул руку на плечи мелкого, а тот схватился покрепче. — Всё заебись будет. Хорошо, что летом светлеет рано, без этого сейчас бы на лестничной клетке было темно из-за давно перегоревших лампочек, и парни свалились бы на первой же ступени или того хуже — на входе в подъезд. Они добрались до нужной двери не скоро, с поисками ключей — такая же история. Сначала замок попытался открыть Зайцев, но уже спустя пять минут провалов, он фыркнул и передал это дело Бондареву. Тот, в принципе, не отличался скоростью, да и то, что парни смеялись даже сейчас со всего подряд, «немножечко» мешало ему сосредоточиться и вставить этот чёртов ключ в скважину. — Е-е! — воскликнул мелкий, как только вход в квартиру оказался открытым, и первый переступил за порог, ища выключатель света. — Дома-а-а! — он скинул с ног обувь, а как только вошёл внутрь гостиной, снова потянулся рукой к выключателю, но ему не дали этого сделать. Тимофей не успел что-либо сделать и совсем не заметил, как оказался в крепких объятиях. Чувствовать парня так близко ему всегда нравилось, от этого каждый раз сердце билось чаще, мурашки по коже пробегали табуном, а он таял. И сейчас он неизменно растаял. Артём прижимался к чужой спине грудью, хватался ладонями за талию, неторопливо водил носом по шее брюнета, вдыхал любимый аромат желанного тела и снова сходил с ума. Не смотря на своё состояние, он прекрасно понимал, осознавал и чувствовал, с кем находится сейчас. Такое забыть, вообще, невозможно. Оба без слов поняли, к чему всё приведёт, сопротивляться истиным желаниям совершенно не хотели. Казалось, они пьяны не от алкоголя в крови, а друг от друга, от всех этих касаний, намёков на бо́льшее, нежности, ласки и в то же время страсти. Дыхание в миг стало рваным и шумным, а ноги ватными. Артём с упоением касался губами нежной кожи, так и желая подарить свои метки, но терпел, оставив всё это на сладкое. Блуждал ладонями по талии парня, прессу, изредка опускаясь к бёдрам, и снова поднимаясь выше. Ощущал пальцами надоедливую ткань брючного костюма, от чего не удержал в себе пару матов, которые проговорил невнятно и под нос. Начал наощупь расстёгивать чужие пуговицы, чтобы коснуться манящего тела, кожа к коже. Тимофей прикрыл глаза от удовольствия такой близости и доверчиво облокотился спиной на хулигана позади себя. В момент, когда тот стал уверенно расстёгивать пуговицы на его рубашке, он не выдержал и развернулся. Брюнет притянул его к себе за шею двумя руками, незамедлительно втягивая в поцелуй, не давая и шанса на отказ. Хотя, тут было очевидно, что ему сразу ответят взаимностью.

🎶 Ari Abdul🎶

Babydoll

Прошли вглубь гостиной, почти наугад, и, на удивление, всё обошлось без падений, никто даже не споткнулся. Артём залез на диван, прерывая поцелуй, и посмотрел на возлюбленного с вызовом, похотью и откровенно пошло, уже намекая, что хочет быть сегодня снизу. Он поманил зайца к себе пальцем, а после схватил за галстук, потянув на себя. Тот, словно под гипнозом, последовал за ним, залезая на диван, надвигаясь медленно, пока хулиган решил поиграться, и начал неторопливо отползать дальше и дальше, до тех пор, пока не наткнулся спиной на небольшую подушку. В итоге Тима оказался над парнем, упираясь руками по обе стороны от его плеч. Устроился между длинных ног, посмотрев в глаза с вызовом, желанием, вожделением. Во время нового поцелуя не заскромничал стянуть чужой оливковый пиджак, который он весь вечер уже мечтал снять к чертям. — Тима… — на выдохе прошептал, ощутив поцелуи на своей шее, и запустил ладонь в тёмные мягкие волосы, пропуская их между длинными пальцами. Прикрыл глаза от очередного осознания, что губы, которые целуют его тело сейчас, принадлежат его единственному мальчику. — Бля-ять. — протянул, как только почувствовал засос чуть ниже подбородка. Тёма сам сорвал с себя рубашку, почти оторвав последние пуговицы, ибо не мог их расстегнуть, и откинул вещицу в сторону. Удобнее улёгся на спину, притягивая парнишку как можно сильнее, и поцеловал настойчивее, пуская в ход язык. Тима промычал от удовольствия и поддался действиям, углубляя поцелуй, успевая легко кусаться. Знал же, что такое только нравится кое-кому. Да им обоим это нравится! Мелкий начал неторопливо, но с жаром касаться губами ключиц хулигана, груди, что уже тяжко и часто вздымалась от шумного и рваного дыхания. Добрался до живота, пуская в дело свою хитрость — то, что частенько сводило с ума во время их близости, — провёл языком по коже, очерчивая едва заметные кубики пресса. Реакция в виде парочки несдержанных стонов последовала незамедлительно, и являлась, наверное, самой лучшей и сладкой, выше всяких похвал. Он кое-как сдерживался, но торопиться не хотел, концентрируясь на удовольствии обоих. Спустился губами ещё ниже, цепляясь пальцами за пуговицу и ширинку чужих брюк, чтобы снять их. Но для начала решил оставить засос в районе низа живота парня. Услышал снова в ответ блаженный стон. Тима стянул джинсы с Тёмы и оказался ещё ниже. Схватил хулигана за ноги, заставив того тем самым согнуть их в коленях, и уверенно подтянул ближе к себе. Он с особым блаженством и желанием коснулся губами внутренней стороны сначала правого, затем левого бедра Артёма, вызвав со стороны шумный вздох. Оставлял там же поцелуи, покусывал кожу, с жадностью и мычанием оставлял метки, прокладывая мокрую дорожку всё выше и выше, неторопливо подбираясь к главному. — Тимофей… — на выдохе прошептал, чувствуя, как возбуждение растёт с каждой секундой. — Ох… Ты… — не мог подобрать слов, но так и хотелось сказать о том, как же ему хорошо с ним, как же он хорош. Чертовски хорош. Бондарев случайно опустил взгляд вниз, где снова увидел возбуждающую картину: Зайцев с напором и страстью зацеловывал ему ноги, — то с внутренней стороны, то с внешней, то под коленями, то почти в зоне опасной близости к паху, так мычал при этом, так властно хватался ладонями за бёдра, впиваясь в кожу. Как же это выглядит… Охуенно! — Пожалуйста, — пролепетал невнятно, снова приоткрыв губы в немом стоне, цепляясь рукой за тёмные волосы, мягко перебирая их, окончательно запутывая, — Т-Тим, п-пожалуйста. Тот временно поднялся выше и приблизился к губам, не целуя, едва касаясь. Дразнил, а на каждую попытку хулигана его поцеловать первым, отвечал отказом. Сам с большим трудом держался, но наклонился и прошептал томное: — Как скажешь, малыш, — прикусил мочку уха, касаясь языком где-то рядом, — что ты хочешь, чтобы я сделал? — Что угодно, — он таял всё больше и больше от такого сексуального шёпота, давления, обхватил руками шею брюнета, притягивая ближе к себе, — что угодно, заяц. Только не останавливайся, прошу. Тимофей понимал, что ему безумно хочется большего, но отменно терпел. Он хотел, чтобы его любимому с ним было очень хорошо, невъебенно хорошо. Так, чтобы каждую их близость он запомнил надолго, чтобы каждая их близость была, словно первая. Наконец, он вновь оказался ниже. Зацепил зубами резинку чужих боксеров и приспустил их. Не заставил долго ждать и умело вобрал в рот член Артёма, который раз примечая его внушительные размеры. Сначала неполностью, дразня, потом ещё глубже, ещё… Под ним желанное тело начало дрожать и покрылось мурашками. Первый раз провёл губами вверх-вниз — послышался вздох, затем второй — хулиган сжал с силой спинку дивана, третий… — Бля-ять, — застонал протяжно, второй рукой снова зарываясь в мягкие волосы, но не направляя голову, а лишь иногда поглаживая, показывая так ещё больше, что ему всё очень нравится, — ах-х… Тимофей обвёл языком чувствительную головку, слегка обсасывая её губами, слизывая каплю естественной смазки — вызвал этим бурную реакцию. Начал оставлять горячие поцелуи вдоль уже давно твёрдого ствола, касаясь кончиком языка каждой венки. Он знал, как Артёму нравится, от чего он с ума сходит и только умело пользовался, желая довести его до грани. Артём прогнулся в пояснице, откидывая голову на подушку. Закусил губу, пытаясь не кричать громко, хотя безумно хотелось. Вместо этого издавал что-то нечленораздельное, невнятное, шумно и рвано дышал, временами прося не останавливаться, прося о большем. Ощущать ласковые губы своего мальчика на себе — что-то за гранью реального. Бондарь в который раз убеждается, что ему ни с кем не было так хорошо. Ни с кем, кроме него. Сердце билось бешено, тело покрывалось мурашками и реагировало на каждое действие дрожью. Голубые глаза уже скрылись за веками и, складывалось впечатление, что он не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения. Будто не существовало чего или кого-либо ещё вокруг, кроме как Тимофея, его настойчивых и ласковых губ, обжигающих поцелуев, сильных и властных ладоней, прикосновения которых будоражили и переворачивали всё внутри. Тимофей снова взял его член губами, возобновляя поступательные движения головой, в этот стараясь взять ещё глубже как только мог. В какой-то момент втянул щёки, создавая вакуум, и от этого он почувствовал, как Артём вцепился пальцами в его плечи, снова хрипло простонал его имя и произнёс невнятное «Ещё». Зайца такая реакция всегда возбуждала самого, и он промычал, не прерываясь от дела, тем самым давая вибрацию и ещё больше приятных ощущений. Минута, вторая, третья… Шестая… Хотелось, чтобы эти ощущения длились вечность, чтобы это не заканчивалось. Перед голубыми, почти чёрными от возбуждения глазами спустя минут пятнадцать появились те самые искорки, всё стало расфокусированным, и это означало, что он близок. Очень близок. — Ах… Тим, стой, стой, — пытался остановить и вторил это сквозь собственные стоны, — п-подож… Ах… Это не могло не насторожить, и второй оторвался от дела, но, также нависая над любимым телом, приблизился к лицу, щёки которого были уже красными. То ли это показалось в утреннем полумраке комнаты, и так падал свет из окна сквозь неплотные шторы, то ли это от невыносимой жары между парнями, от которой уже точно запотели все окна в квартире, то ли от того, что ему сейчас слишком хорошо. Скорее, всё вместе. — Что-то не так? — уточнил, но тихо, хрипло, понимая, что собственное возбуждение уже невозможно игнорировать. — Что такое? — Нет, нет, — сразу запротивился, совсем не желая, чтобы мелкий, вообще, о подобном думал или сомневался в себе, — всё очень хорошо. Очень. Просто… Я хочу видеть твои глаза при этом, — ухватился руками за шею, притягивая ближе, не давая больше спускаться вниз, — пожалуйста. Тимофей в ответ лишь расслабленно улыбнулся, успокаивающе кивнул в знак того, что всё понял и услышал просьбу. Он воспользовался моментом и поцеловал его в шею, потом в ключицу, незамедлительно обхватив ладонью его член, с целью завершения начатого. И стоны стали только громче… — Ах, зайчонок, — прошептал несдержанно, в моменте почувствовав, как любимые губы оставили ему след на шее. Удовольствие нарастало с каждой секундой, и он уже не пытался быть тише, отдаваясь знакомым ласкам, с которыми не сравнятся ничьи другие, абсолютно ничьи. — Да, да… Блять, да, Тим! И Зайцеву безумно нравилось происходящее. Картина, которую он наблюдал, возбуждала не на шутку, вызывала бурю эмоций внутри и мысль, которую мелкий не оробел озвучить: — Мой, — прямо в ушко, не забывая повторно укусить, — какой же ты красивый, Артём. Это было финалом. Красавчик сходил с ума от подобных признаний постоянно, но во время близости — тем более. Горячее дыхание рядом с ухом и то самое сексуально звучащее «мой» добили окончательно, и Бондарев не заметил, как сладкая нега и удовольствие заставило тело извиться змейкой, а сердце — стучать ещё быстрее, чем было до этого. — Я люблю тебя… — сорвалось с губ, и он откинулся на подушку, запрокинув голову назад, так и ощущая поцелуи на шее, и всё ещё настойчивые движения ладонью между ног, от которых кайф возрастал всё больше и больше. И под самый конец он всё же обхватил шею возлюбленного, намекая действиями, что хочет посмотреть в глаза… — Тим… Люблю! Тело незаметно обмякло, и он поддался ощущениям, не желая, чтобы они, вообще, когда-либо прекращались. Пьяная и расслабленная улыбка тронула губы, а длинные, первые секунды едва дрожащие от удовольствия пальцы руки перебирали тёмные волосы. Поцелуи на шее продолжились, с явным намёком на то, что ещё ничего не закончилось, и он таким настроем возлюбленного был доволен. — Сними с себя что-нибудь, — протянул с некой досадой Тёма, почти что заныл, сжимая второй рукой плечики чужого пиджака, — сними. Тима загадочно улыбнулся на пожелание. Потянулся к столу неподалёку, чтобы достать влажные салфетки, и незамедлительно начал с заботой убирать с соблазнительного пресса напротив последствия произошедшего. А как закончил, проговорил в самые губы, обдавая горячим дыханием: — Ты сам можешь это сделать, котёнок, — оставил едва ощутимый, краткий поцелуй, — тебе можно всё. Хулиган возбудился ещё больше с подобных заявлений, и перенял инициативу в свои руки. С тихим гортанным рыком он поднялся и ловко осуществил манёвр — теперь он сидел на коленях мелкого, во всю целуя его и без того опухшие от поцелуев губы. Он не стал церемониться и спустя секунды стянул этот надоедливый пиджак, а после принялся расстёгивать пуговицы на рубашке, одну за другой. И, видимо, не рассчитал силы, оторвав оставшиеся штук пять, от чего они разлетелись куда-то и приземлились с характерным звуком на пол. — Э-эй! — возмутился заяц. — Моя новая рубашка… — Я тебе десять таких куплю потом, — и снова поцеловал, руками уже расстёгивая чужой ремень в торопях. — Запомню твои слова, — ухмыльнулся и, как только выдалась возможность, добавил: — Кусаешься? — почувствовал, как его нижнюю губу чуть оттянули зубами. — Кусаюсь. Нельзя? — не скрыл пошлого взгляда. Бондарев даже не дождался ответа, снова целуя. Ещё жарче. Ещё глубже. Ещё слаще. Промычал довольно мелкому прямо в рот, и сразу пустил в дело язык, сплетаясь им с чужим. Спустился ниже, расцеловывая манящую шею мелкого, отмечая в который раз, что на его коленях сидеть более, чем удобно. Стянул с него, наконец-то, мешающие брюки, с ремнём и ширинкой которых ловко расправился буквально за полминуты. Зайцев, конечно, знал, что кое-кто слишком охуенно целуется, но почему-то сейчас ощутил это в разы сильнее и ярче, отвечая с тем же напором, не желая сдавать позиции. Он уложил руки на ягодицы парня, что давно уже скрыты лишь чёрными боксерами, и притянул по-собственнически ближе к себе, чтобы тот крепче обхватил его талию ногами. Целовались долго, страстно, не жалея собственные губы. Выражали всё своё влечение, желание, похоть. От мысли, что они вместе, что раньше, до начала их отношений, они и мечтать не могли о таком времяпровождении, а сейчас без стеснений могут шептать слова о любви, признания в том, как же им хорошо рядом, становилось безумно приятно и тепло где-то в груди. Чувства раскрепощённости друг перед другом, открытости, доверия, нужности. Парни понимали, что этот момент для них обоих важен, желанен, что им обоим хочется большего, что оба сходят с ума. Каждое, даже невинное, прикосновение будоражит, переворачивает всё внутри. У обоих. Артём первым сдался, зная, что больше не выдержит этих прелюдий, какими бы они желанными для него не были. Он без стеснений спустил свои и чужие боксеры, и уже потянулся к ящичку в столе, чтобы достать знакомый тюбик. Тимофей полностью потерялся в пространстве и времени, ожидая желанного, и доверил всю инициативу возлюбленному. Он мог бы в любой другой момент смутиться, — как-то не случалось ранее, чтобы на нём верхом сидел Бондарев, тот самый красавчик из мечты, и умело расправлялся со смазкой, чтобы уже скоро принять позицию «наездника». Но сейчас отключился разум, все мысли ушли на второй план, и остались только тихие стоны, предвкушение очередной неповторимой близости и они вдвоём. И никого больше. Тёма едва слышно рыкнул, как только почувствовал парня в себе, желая ещё глубже, но не мог торопиться. Шикнул несдержанно. Неприятно слегка, но точно терпимо и стоит того. Хулиган давно фантазировал о такой позиции. Возбуждает же до жути! Наблюдать за возлюбленным, сидя на нём, видеть взгляд зелёных глаз, которые уже скрылись за веками, чувствовать ладони мелкого, что с жаром хватаются за его бёдра, — что-то явно из прекрасного. Заяц застонал первым, ибо устоять просто невозможно и ухватился ладонями за талию блондина, поднимая на него взгляд. Пересёкся с пронзительными голубыми и растаял окончательно. Артём насаживался медленно, и первые разы пытался привыкнуть к ощущению заполненности внутри себя. Упёрся руками в спинку дивана позади зайца, а сам прислонился своим лбом к его, прикрывая глаза от медленно нарастающего удовольствия. Они в унисон издали длительный стон, как только нашли нужный и спокойный ритм. И потеряли контроль. Не помнили, сколько это длилось. Полчаса? Час? А, может, и дольше. Время стало неважным, как и всё вокруг. Полумрак в комнате, полная тишина, прерываемая лишь звуками поцелуев и едва слышных стонов, закрытые шторы, но сквозь щель проникал утренний свет, давая хотя бы небольшое освещение, и Бондарев выглядел в нём так соблазнительно и сексуально сейчас, так пошло, красиво, раскрепощённо. Брюнету не могло это не понравиться. Идеальные изгибы спины, талии, пресс, тяжёло вздымающаяся грудь от рваного дыхания, голубые глаза, виднеющиеся из-под ресниц, открытая шея из-за запрокинутой чуть назад головы… Он слишком идеален. Тимофею сносит крышу. Зайцев был в глазах возлюбленного слишком соблазнительным, ещё более красивым, горячим, уверенным, пошлым, сексуальным. Блондин терял контроль сейчас и не мог не смотреть на него, на его блаженное выражение лица, затуманенные страстью зелёные глаза, на его манящий пресс и мышцы на руках. Он не мог оторвать взгляд. Он слишком идеален. Артёму сносит крышу. — Артём, я тоже тебя люблю, — выдохнул прямо в манящие губы напротив, которые тут же поцеловали его снова. — Я тоже люблю. — Повтори, — улыбнулся, прикрывая глаза, не в силах говорить и слушать, но это слышать хотел снова и снова, — повтори. — Люблю тебя. Очень сильно люблю тебя… Ах-х, — в моменте ощутил, как Бондарев начал насаживаться глубже, ему окончательно снесло крышу. — Безумно люблю. — Ты с ума меня сводишь, заяц! — прошептал, откинув голову назад, едва ускорившись, начиная движения вверх-вниз более активно, чувствуя взаимность, и обоим было только приятнее. Он вцепился руками в его плечи. С каждым толчком темп становился быстрее, резче, иногда грубее. Стоны безостановочно слетали с губ обоих. Они забыли про поцелуи, концентрируясь на приятных ощущениях. Ускорились, сжимая друг друга в объятиях сильнее. От желания закончить вместе фантазия разыгралась не на шутку, удовольствие накрыло с головой, а тела окутала сладкая нега. Уже улыбались блаженно и расслабленно, переплетали пальцы рук, понимая, что вот-вот им будет слишком хорошо. — Ах-х… Тима… Тим, Тим… — прошептал Тёма и значительно ускорился, ухватился за волосы брюнета ладонями, сжимая в кулак, а тот несдержанно застонал в его шею, утыкаясь в неё носом, в порыве закусив зубами местечко на коже. Обхватил руками манящую спину хулигана, чуть царапая ногтями кожу. Парни коснулись носами, смотря чётко глаза в глаза, и без какого-либо смущения ускорились максимально. Спустя несколько мгновений почти одновременно пришли к финалу, выстанывая имена друг друга настолько громко, насколько хватило сил. Дыхание рваное, шумное и, чтобы его восстановить, потребуется немало времени. Сколько они просидели вот так, не отрываясь от желанных объятий, не помнили и сами, но прекращать момент не хотелось. Такие взбудораженные, уставшие, лохматые, но точно счастливые.