ᴛʜᴇ ɴᴇɪɢʜʙᴏᴜʀʜᴏᴏᴅ

Этого загадочного брюнета было уж слишком много в твоем сегодняшнем дне. Стоило бы захлопнуть перед его носом дверь, порвать этот порочный круг ваших пересечений, но изумруд его зеленых глаз так таинственно мерцал, а ты, как сорока падкая на блестяшки, на это и повелась. Печать досады на его лице и запах горелого, что бьет в нос не хуже нокаута профессионального боксера. Вот он, современный кухонный воин. Стоит в фартуке абсолютно новом и явно до этого не видевшем жизни кулинарной. А теперь прошел вынужденное боевое крещение пятном томатной пасты. Символично, прямо там, где сердце, будто кто-то метился в Фушигуро на поражение. Ты вздыхаешь, мнешься на своём же пороге, а Тоджи явно не планирует уходить без ответа. Прижался к косяку плечом и смотрит как упрямый пёс, что достает хозяина с прогулкой. Но и ты явно отчаянная и какая-то ненормальная, раз так спокойно идешь к малознакомому мужчине домой поздней ночью, кутаясь всё же в свой старенький халат. ~~~ Картина была не для слабонервных. Горелые угольки на противне выглядят как горькое поражение, а едкий дым щиплет глаза. — На сколько градусов ты ставил? И по времени сколько? — мысленно удивляешься, как это противень уцелел вообще, а не расплавился вместе с содержимым. — На максимум. — Фушигуро абсолютно непроницаем, пока открывает окно. Машет полотенцем, пытаясь полотно дыма увести из дома. Странно даже, что пожарная сигнализация не запищала. Если она у него дома вообще работает. Ночной свежий воздух лукавенько шмыгает между вами, разряжая дневное напряжение. Украдкой смотришь на Фушигуро, а он, внезапно такой домовитый для себя самого, совершенно не вовремя взбил подушку на своем диване. Понятно. Всё выкручено на максимум. Видимо, максимальный мужчина привык жить на широкую ногу и даже духовку использовал на полную мощность. — Да уж… И что это было, хотя бы? — Овощи запечь хотел с мясом. Это жуткое черное месиво мало было похоже на что-то съедобное. Фушигуро и сам осознавал четко, что конкретно налажал. Ругал себя теперь мысленно, что повелся на тупые мысли о новой жизни, а в итоге всё как обычно. Всё пустое, всё обычное и до тошноты глупое. Невозмутимо туго завязывая пакет с мусором, он кидает на тебя бессмысленные взгляды. Ещё и левого человека в свои проблемы приплел, будто не умеет разбираться с ними в одиночку с детства. Это была его территория, он не водил сюда никого, даже девушек. А теперь видит тебя, в этом дурацком и смешном халате в цветочек, сгорбившуюся, как маленькая старушка, над противнем с его кулинарным экспериментом. — Наверное, готовка не твоё… — вырывается вслух саркастичная мысль, пока ты в задумчивости окидываешь взглядом поле боя. Кажется, сосед действительно старался, даже как-то жаль, что итог оказался столь плачевен. Фушигуро молчит в согласии где-то позади, нависает над тобой как Эверест, из-за плеча разглядывает переведенные продукты. Что-то похожее на легкий стыд теребит ему щеки, но он настолько толстокож, что даже не чувствует жара румянца. — Давай хоть приберемся, а я потом покажу, как надо включать тут всё. — в тебе снова проснулся старший в семье ребенок, тот самый менеджер, решала и достигатор. Закатываешь рукава, унося с собой грязную посуду. Как-то даже не сговариваясь, вы начинаете медленно двигаться по маленькой кухоньке, разбирая бардак. Сталкиваетесь периодически, он отходит назад, пропуская тебя, ты ныряешь ему под бок, чтобы юркнуть в нужный угол. На короткие указания твои мужчина великодушно хмыкает и кивает, выполняя их в ту же секунду. Не нужно упрашивать дважды, лишь одно твое слово — и Тоджи тут как тут. Танцы ваших тонких теней на кухонных поверхностях, на полу и на стенах, легкие движения твоих рук и быстрые Фушигуро — отпечаток на стене вашей первой встречи у него дома. Странно, что всё вообще так происходит — айсберг между вами будто подтаял, и тебе уже не страшно в присутствии соседа. Не замечаешь, что за окном ночь, забываешься, занятая, не замечая, что небо тихо светлеет и скоро забрезжит рассвет. Дверь тихо хлопает за спиной, но ты не отвлекаешься. Фушигуро выносит мусор, решая не оставлять его дома до утра. Шлепая звонко в ночи тапочками на босу ногу, он внезапно думает о том, что люди, оказывается, не все гады и моральные уроды. Даже милыми бывают. Например, вот ты. Щека, перепачканная в муке, сосредоточенность во взгляде, пальцы, что так усердно месят тесто. А ещё ты днем смотрела на него так борзо и смешно, была готова забить пакетом. Мужчина широко улыбается картинкам воспоминаний, шоркая по коридору. Какая же ты смешная. Ветер ерошит черные волосы, целует неспокойную голову, остужает щеки и, бережно придерживая за кончики алеющих ушей, спускает на мужчину озарение. Фушигуро застывает на месте, внезапно пронзенный какой-то мыслью или чувством. Вдарило прямо туда, где на фартуке пятном томатной пасты темнеет выстрел Купидона. Чуть ли не роняет черный пакет, но шустро его перехватывает и сглатывает тяжело нахлынувшее чувство. Тоджи Фушигуро впервые в жизни стремительно начал в кого-то влюбляться. Вот оно, то новое событие в его жизни, к которому вела эта мелкая цепочка случаев. Всё это подталкивало его выйти из дома, чтобы встретить тебя, и новая глава в его жизни начала своё существование. Он в шестеренках своих мыслей путается и даже беситься начинает. Какого черта он ведется на какие-то дурацкие ночные провокации своих размышлений? Он не школьник какой-то, и это нифига не романтично ‒ думать о симпатиях с мусорным пакетом в руках. — Всё это бред собачий. — меланхолично выдает он, швыряя пакет в мусоропровод. — Всё это просто глупости. — монотонно бормочет уже себе под нос, решив вне дома закурить сигарету. Хотел было растянуть удовольствие от курения, но и сигарета будто стала резко не вкусной. Горькой даже. Пальцами пополам ещё тлеющий окурок переломив, он его не швыряет по привычке куда-то на пол, а бережно стряхивает обратно в коробку. — Я же даже имени её не знаю. Просплюсь и это всё быстро пройдёт. — обещает самому себе, даже почти верит своим заявлениям. Смущенный, он бредет назад и застывает у двери, сжимая ручку. Равнодушие ‒ болезнь души человеческой, и Фушигуро был ею давно болен. Нарастил броню над сердцем, мрачной тучей отпугивал от себя всё то нежное и бережное, человеческое. Мастер этого дела, он сейчас внезапно боялся открыть дверь, пересечь порог и посмотреть на тебя новыми глазами. Ты всё ему испортила.