ᴛʜᴇ ɴᴇɪɢʜʙᴏᴜʀʜᴏᴏᴅ

Фушигуро сомневался в себе и в своих чувствах. Будто переживая, что будет сломлен и скован обязанностями, потеряет свою свободу, он ходил по кругу сомнений, бесполезно изводя себя мыслями. Влюбился? Он что, мальчишка, что ли? Нет, давно не мальчишка, но теплые и искренние чувства никогда ещё не грели его душу. Он не любил никогда первым, а его и не любили в ответ. Вожделение и секс для него — инструменты и долгожданная разрядка, но что для него есть близость души? С детства доверявший лишь себе, он и на тебя смотрел долгое время косо, всё норовя проявить себя сухарем. Он боялся, что чувства его будут уродливы и тебя только ранят. Разве после такого он смог бы быть хорошим твоим человеком? Не более, чем соседи. Он сам так решил за вас двоих. Смешной. Расставив между вами границы, сам постоянно норовил переступить через этот невидимый барьер. Тоджи действовал аккуратно, был старателен и осторожен, чтобы не выдать себя. Планов на будущее у него не было, а ты совсем не вписывалась в его образ жизни. «Прожить день и не умереть» — девиз еще в детстве прижился, а он не хотел менять ход событий ради глупой влюбленности. «Я что, сопляк какой-то?» — мысли вперемешку с бессонницей мучали его в теплые безветренные ночи. Зеленые глаза пронзали потолок, а потом и стену, рисуя ему твой призрачный силуэт — смешной и боевой девушки. Скрытный, он не спешил распахивать дверь в свою душу, даже приоткрыть не желал. Разговоры ваши напоминали игру в пинг-понг — твои эмоциональные вопросы всегда получали его скупые ответы, а потом партии прерывались. Словам в его жизни не было места, человек дела, Фушигуро не разменивался на мелочи. И без того плох в разговорах, а твое присутствие заставляло его замолкать. Но у молчания его оттенок был приятным. Ведь Тоджи нравилось слушать тебя. Наблюдать со стороны, изучать ленивым взглядом твои мягкие изгибы, ключицы и капризно надутые губы. Напевала что-то мелодично себе под нос, раздражая тишину в его доме, а он в твоё пение вникал и усмехался. Тоджи всё не решался коснуться тебя, но шелк твоих волос так переливался под солнцем, что хотелось окунуть в его тепло пальцы и забыться. В жизни своей неуловимый и сокрытый в тенях, Тоджи Фушигуро преуспел в искусстве быть незаметным, но для тебя одной он стал открытой книгой. Твоя природная чуткость подмечала все неосознанные намёки и сигналы Фушигуро. Замечала, как изо дня в день внезапно и вовремя Тоджи появлялся будто бы из ниоткуда, чтобы подхватить у тебя сумку. Банка из-под консервированной кукурузы вместо пепельницы пропала. Довольно усмехаясь, он принял твой подарок — тяжелую синюю пепельницу. Но окурков в ней становилось всё меньше день ото дня — Тоджи стал курить реже. И стал опрятнее обычного — обзавелся парой безликих футболок, брился чаще и стригся вовремя. Стыдно было, но оценивающие взгляды украдкой стали твоей повседневностью — узор пресса четко проступал под тесным силуэтом футболки. Рукава же в обхвате грозились порой лопнуть под напором его мышц, а линия мужественной челюсти просила поцелуев. Тоджи Фушигуро определенно был хорош собой. А ему определенно нравилась ты. Теснилась в голове мужской болезненная мысль о том, что всё это зазря, что он, мошенник, преступник и отступник, тебя не достоин. Тебя, такую живую и спонтанную, шумную в высказываниях и громкую в желании порой треснуть Тоджи за его бытовую глупость. Ваши случайные курсы кулинарии изредка получали продолжение. Ты терпела Тоджи, а он терпел крах и поражение. — Сколько ты соли в бульон бахнул, говоришь?! — Пять ложек. Что, мало? — его невозмутимость незыблема как скала, возведена в абсолют, а тебе остается лишь завидовать подобной выдержке. Похвально и недостижимо для тебя быть настолько уверенной в себе и в своих действиях. — Ужас какой-то. Мог бы хоть спросить, в интернете посмотреть. Ненормальный ты, Тоджи, — во вздохе твоем обреченном Фушигуро уже может прочесть легкое недовольство, как и в языке твоего тела —некую решимость. Барабанишь пальцами по столешнице — раздумываешь, как спасти блюдо. — Эй. Я нормальный, — монотонное отрицание и предупредительный зырк зеленых глаз ты уже не воспринимала всерьез. Привыкнув к этому гиганту, раскусив этот крепкий орешек, ты вскоре принимаешь осознание — ты и сама к нему привыкла. Нравилось это уютное молчание или саркастичное хмыканье в ответ. Нравилась решимость действий в этих широких плечах. Щедрость, что проявлялась даже в мелочах. Подметив однажды, что тебе нравится свежая зелень, Фушигуро отправил через курьера пять огромных пучков-букетов, и ему хватило упрямства не признаваться, что это его рук дело. Нравилось сидеть на балконе плечом к плечу и чувствовать приятное тепло его тела. Неуклюжи попытки Тоджи проявить заботу, но трогательны до румянца в щеках. Поводы прийти к тебе заканчивались, а он всё придумывал на ходу новые. То постучит в дверь со словами, что купил случайно лишнее мороженое, то случайно так же заметит, как болтается твоя дверная ручка и только он, твой сосед, может тебе её починить. Даже редкий сарказм и самоуверенный оскал Фушигуро тебе стали привычны. Он, как последний кусочек пазла, идеально вписался в картину твоей спокойной жизни. Нервно закурив сигарету, Тоджи ломал пальцы, пока ты ломала его. Нет, подозрениями не мучила, вопросов, едких как кислота, не задавала, но если и спросила бы однажды, чем он занимается по жизни, что он тебе бы ответил? «Убиваю людей»? Ты же тогда и знать его не захочешь. А он уже цеплялся так глупо за сумеречную надежду быть рядом с тобой. Своё поражение Фушигуро осознавал медленно. Сигарета тлела и осыпалась, кончик светился в ночи. Как и его влюбленные глаза. Взаимная недосказанность висела в воздухе и вскоре плавно привела бы к чему-то большему, но Фушигуро угрюмо решим в своем желании молчать. У него удовольствие и внимание покупали за деньги, между ним и женщинами никогда не возникало чувств. Деньги — товар. Бизнес, ничего более. А если ты и об этом узнаешь? — Блять, — раздумья травили душу, не заметил даже, как докурил весь остаток сигарет. Тоджи смял пустую пачку и аккуратно бросил в мусорное ведро. Твоё появление развязало в его голове войну. Хотелось дотянуться, открыться, но горькое осознание, что ты, такая домашняя и миловидная, не ведала о его безалаберной жизни, как обухом давало по голове. Ухало что-то в желудок, от себя самого становилось тошно. Молчание в своей неловкости с каждым днем становилось всё глубже, напряжение почти что искрилось. Вот-вот должна была между вами загреметь гроза и утянуть в бурю чувств. Пока в один день Тоджи не пропал. Дверь, словно скованная цепями, стала серее — никто её не открывает, никто не маячит у замочной скважины. Квитанции и какие-то рекламные листовки, суетливо запихнутые под дверной коврик, покрываются пылью и тускнеют. Тоджи просто-напросто исчез, растворился, будто его никогда и не было. Никаких номеров и адресов — Фушигуро из твоей жизни так же быстро себя вычеркнул, как и появился в ней. Три месяца волнения оседают в тебе осознанием — Тоджи ушел специально, и ты не могла его ни в чём винить. Потому ты предпочла винить себя. Были ли слишком навязчива? Слишком ли много тебя стало в жизни этого угрюмого мужчины? Он постоянно молчал, может, твоё присутствие угнетало? Вопросы пчелиным роем жалили, их становилось со временем меньше. Время лучший лекарь, а ты идеальный пациент. Спасая саму себя от пучины отчаяния и самобичевания, ты и себя перестала в чём-то обвинять. Всё проходит и забывается. Даже Тоджи Фушигуро. ~~~~ Февральская стужа загнала всех домой. Сумерки сгустились в вальсе со снежинками. Тусклый свет настольной лампы падал на пол кружком, и как-то было совсем в этот вечер грустно. Натягиваешь пижамные брюки, шаркаешь в тапочках, чтобы погасить наконец-то свет. Сон не идёт. Крутишься в постели, мнешь одеяло с подушкой, пока не застываешь скульптурой на простынях. Тебя окутала полная тишина, и внезапный звук закрывшей двери в квартиру Фушигуро в этом полуночном молчании совсем как галлюцинации. Какое-то время даже двигаться не хочется, вслушиваешься в тишину ночи так сильно, что заныло в висках. Мужской голос за стенкой совсем не звуковая иллюзия. Одеяло отпихнув в сторону, на коленях ползешь по матрасу к стене и льнешь ухом, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Монотонность низкого голоса прорывает тишину ночи. Это Тоджи. Сознание прояснилось только у двери чужой квартиры. Щеки покраснели от волнения, пальцы нервно дрожат, но уверенно колотишь кулаком в дверное полотно. Голос за дверью замолкает, как и твое колотящееся сердце. Слышатся шаги и поворот ключа в замочной скважине.