Огонь, вода и медные трубы

*** Сидя в комнате, будущий великий панк закрывает голову руками и устало выдыхает. Его мрачную комнатушку, которую он делит с его братом Лехой, заполняет недовольные крики отца. Атмосфера стоит тяжелая, от чего и находиться в комнате невозможно. Как же Михе хочется спрятаться под столом и громко-громко крикнуть: «Я в домике! Меня нет!». Но пора взрослеть и понимать, что проблемы так не пропадут… как бы этого не хотелось… — не сын, а бездарь! — орал отец, эмоционально размахивая руками. Мать Татьяна Ивановна испуганно хваталась за большую лапу мужа и пыталась как-то его утихомирить ласковым шепотом и испуганным писком. — Юр… Юр… Миша музыкант! У него талант… Юр! — кричала Татьяна, сжимая лапу мужа. — хватит защищать его! Сын гниет на глазах! Он должен делом жить! Оставить след в истории! — орал Юрий Михайлович, который переходил уже на грозный бас. — Да не хочу я делом жить! Я музыкой жить хочу! — заорал Миша, который на эмоциях вскочил с кровати. Он принял нападающую стойку и грозно взглянул в глаза отца, в которых громыхали молнии. — ах музыкой… да… музыкой он хочет! — загромыхал отец, который расплылся в грозном оскале. Мишина грудь бешено вздымалась и опускалась — ты у меня работать пойдешь! На завод! — никуда я не пойду! — заорал Миша, сжав кулаки. Он часто не мог перебороть свои эмоции. Именно из-за этого, Миха и его друзья переходили на шуточную драку. Горшенев редко перечил отцу, от чего и ссоры редко возникали. Но сейчас Миша был в гневе. Он ненавидел, когда его учили жизни, решая, что для него лучше, а что нет. Ноздри отца бешено раздувались. Он схватил сына за волосы и со всей силы вмазал в стену. Мать испуганно вскрикнула и отошла назад, прикрывая рот ладонью. В дверях появился Лешка. Он посмотрел на брата, который устало упал на пол. Младший нервно сглотнул, медленно переведя взгляд на грозного отца. Голова Миши, как у тряпичной куклы или статуэтки «балванчика», качалось туда сюда. Ему казалось, что мир кружится. — Бездарь! — заорал отец и, схватив Мишу за шкирку, хорошенько встряхнул его. — я…- прокашлялся Миша, пытаясь справиться с равновесием- я… я ненавижу…тебя… понял?.. Отец разжал хватку и, чувствуя как в венах бурлит кровь, метает разъяренные взгляды по грозному и насмешливому лицу Миши, переводит взгляд на испуганное лицо жены, на лицо Лешки, которое сложно прочесть… — …я… на зло тебе стану панком! — и Миша расплылся в улыбке. Юрия безумно рассердил тот факт, что сыну хватает смелости противиться. Он схватил Мишу за грудки и вновь вмазал в стену. Отец моментально подскочил к нему и занес ладонь над лицом, чтобы дать хорошую пощечину… Татьяна больше не смогла выдерживать этой сцены, поэтому захлопнула дверь и разрыдалась в кулак. Леша, испугавшись за мать, прижал ее голову к себе и аккуратно погладил по спине, утешая и лаская. *** Юрия Михайлович не желал сыну зла. Он не хотел причинять Мише боль, ведь любил его безумно. Но Юрий Михайлович был человеком семьянином со своими тараканами в голове. Темный взгляд, крепкая фигура, а главное… жесткие принципы. И если ты не хочешь прогибаться… что? Нет! Он не прогнется под тебя, а силой прогнет тебя. Но он не был плохим человеком. Не всегда. Например, позвонят ему ночью с милиции, сообщат, что сын обкуренный в камере сидит и орет на весь участок, так Юрий Михайлович вместо того чтобы спать лечь, встает и едет за сыном. Боялся он за Мишку. Не хотел, чтобы сын умер неудачником. А уж точно не от голода и холода. Хотя, сам причинял ему этот «голод» и «холод». *** Миша жил в неком домашнем абьюзе. Дома всегда царила война. Перед тем как в реставрационку уйти, прятал синяки и садины. Поэтому и вел «двойную» жизнь. Дома он тихо сидел в комнате, слушая ругань отца и матери, а в лицее отрывался по полной с компанией. Балу и Поручик, его необычный друзья, всегда были не против повеселиться, да бухнуть дешманского пива. Поэтому Мишка был сам по себе сложным человеком. Вырос в скандальной семье, попортив нервы напрочь, бухал где-то на окраине Питера с чокнутыми друзьями, который всегда были с ним рядом. Да и группа их медленно развивалась. Хотя особого вдохновения не было. Только пиво-пиво-пиво и ничего больше. Если и появлялись песни, то когда парни сидели и «бренчали» на гитаре, а потом такие: «О! Красиво звучит!». Вообщем, Миха был неким разгельдяем местного разлива. Никто не мог его утешить, ласково погладив по голове, и спрятав от грозного мира. Подбодрив и успокоив. Конечно, верный друг Балу или же Шура всегда был рядом с Мишкой и мог дать годный совет, да помочь чем, но Мишка не чувствовал себя под бережным крылом ласки, уюта и добра. *** Только через час после громкого и ужасного скандала, из комнаты косолапой походкой вылез отец. Его руки были окровавлены, а взгляд суровым. К нему сразу же подлетела Татьяна Ивановна с расспросами и испуганными криками, как и глазами, то тот коротко ее оборвал: «потом!». В комнату зашел Леха. Тихо ступая по скрипучей половице, а после сел напротив полулежащего Миши с разбитой губой и растрепанными волосами. Комната была разгромлена. Скомканная постель, перевернутый шкаф, все что было на тумбочках, теперь на полу. Леша сел на корточки перед братом и склонил голову набок. — Мих, какого хера, м? — кивнул тот, неотрывно глядя на брата. — чо, Лех?..- устало прохрипел Мишка и поднял взгляд. Был он напуган или зол? Как понять, если харя разбита? — Зачем ты ему огрызаешься, Мих? Просто бы молча пошел работать, да и группу свою вторым планом вел. Ты же знаешь…- устало бурчал Лешка. Тот ни разу не получал от отца пощечины. — Лех, чо за хуйню ты несешь?.. каким хером я группу на второй план поставлю? Контора это моя жизнь! Мой смысл! Я без нее-никто. — хватит, Мих. Ты сам пока не осознаешь все до конца. — Ага, а ты будто так много знаешь! — обиженно шмыгнул носом Горшенев. Леха чувствовал дискомфорт, от данного разговора. Он и впрямь беспокоился за брата, но никогда бойко не лез. Воцарилась тишина. Миша сощурился и начал взвешивать «за» и «против». Его брови то приподнимались, то опускались. Губы исказила кривая и хитрая улыбка, которая явно не предвещала ничего хорошего. — мобила нужна, Лех. Хоть в этом помоги, — тихо отозвался Мишка и поднялся с пола. — я все понял, Мих. Идиот ты, — отозвался эхом Горшенев и исчез в дверях. *** Уже через минут десять, Миха звонил своему другу Шуре. — Сань, спишь?..- тихо позвал Миша. Время было за час ночи и друг скорее всего дрых. Не спал он в это время только если бухал с Мишей, а так… — Гаврила?.. какого хера так поздно ты мне трезвонить вздумал? — отозвался с другого конца провода усталый голос. — Шур, я могу к тебе прийти?.. переконтоваться?..- устало попросил Горшок, чувствуя досаду. — опять отец? — сразу понял в чем дело Балу и его голос сменился на более ласковый и утешительный. — отец, да. Так могу? — можешь, Мих, конечно. Ты сейчас будешь? — да, — коротко отозвался Миша и многозначительно замолчал. — окей. Ток без вот этих твоих «бунтов». У меня мама спит, я ее тревожить не хочу. Разбудишь — убью. — да…понял, понял… Горшенев был уверен, что просто так Балунов ему не откажет. Ведь принцип его светловолосого друга был: мы друзья, а значит друг за друга горой. Эта мысль не могла не радовать. За минут пять, Мишка собрался и свалил. Матерь просила сына подумать еще несколько раз, говорила, что дверь в их дом всегда открыта, что Мишу она будет ждать и всегда поможет. Юрий Михайлович разражался руганьем и недовольными воскликами, Леха, облокотившись о стену, глядел на брата, который исчезал во тьме парадной, печально поджимая губы и опуская взгляд. *** Зайдя в мрачную квартиру друга Шуры, он огляделся. Все такая же… и запах такой же…. — будь как дома, путник…- сладко зевнул Балу и небрежно прикрыл рот- чо случилось то? Горшок бросил вещи в комнате у Балу и те поплыли на кухню. Шура достал из холодильника две бутылки пива и одну дал Михе, а другую себе. — да чего рассказывать?.. сам уже все знаешь, — плюнул тот и жадно начал хлебать пиво. Жил Балу не высоко, и свет фонаря с улицы осветил лицо Горшка. Шура разинул рот и поглядел на размазанное лицо друга. — это он тебя так? — прошуршал таинственно Балу и дотронулся до разбитого носа Михи. Тот цыкнул и неприятно зажмурился. — он, — после паузы кивнул Миха и поглядел в окно- порой, понимаешь, Шур… хочется спрятаться от этого всего. От мира, от бати, от проблем… зажать голову руками и… чувствую себя каким-то не таким, понимаешь, да? Что-то типо… ненужного. Хотя, все мы панки «отбросы общества» и «ненужные». Шура хлебнул пива и внимательно оглядел друга, подозрительно выгнув бровь. — Мих, тебе бы смену деятельности… ты живешь как придурок, уж извиняй. Но реально. Нет, веди группу, окей. Но задумайся над словами отца. Карьера не попрет, чо ты делать будешь? Миша хмыкнул и вновь шумно хлебнул пива. Он глядел на яркий желтый фонарь в тусклой улице. Кажется даже стоял туман, который плыл по темной улице. Ему было приятно, что в квартире тепло и уютно, а за окном холод. Глаза слепил электрический свет, но панк был не в силах отвести глаз. — я спать, Шур, — Миха поставил бутылку на стол и медленно дошел до комнаты. Точнее, из последних сил перебирал ногами. — Вот-вот, Миха! Все наши разговоры к этому и ведут…-прикрикнул ему в след Шура, а после не торопясь доковылял вслед за Горшеневым. Миша укрылся теплым, шерстяным пледом и сжался в комочек. Он вспоминал все насилия отца. Они, словно вспышки камеры, неслись перед глазами и оставляли за собой противный зеленый след от яркого и внезапного света. Даже когда Миша уходил из дома, отец громко возразил: «Проголодается — вернется!» а тот не вернется. Миша был уверен. И даже хотел ответить отцу: «А я не вернусь. Хочешь поспорим?» Больше всего, он боялся быть похожим на своего отца. Повторить речь, действия, судьбу. Ведь страшнее — ничего быть не может. За спиной послышался треск половиц. В комнату зашел Балу и еще несколько минут постоял в дверном проеме, глядя на силуэт дрожащего Михи. — все будет хорошо, слышишь? -эхом прозвучал голос Шуры. — слышу, — тихо отозвался Горшок и вновь задрожал. Детская обида, страх, несерьезность и злость не давали Мише расслабиться и погрузиться в сон. Балу чувствовал это. От Миши словно пахло детской невинностью и злобой. Тот небрежно спустился рядом с ним и смял в охапку его объятий. Все же, он понимал друга и жалел. Шура был добрым и понимающим. Тот хотел, чтобы его доброта смогла излечить больные шрамы Миши, но шрамы остаются навсегда. И этого не избежать, как бы того не хотелось. *** Миша проснулся к обеду. Он наконец смог отоспаться и, если честно, спал бы до вчера, если бы не Шура. Тот толкнул Миху в бок и, вновь упав рядом с ним на пол, монотонным и надзирательским голосом проговорил: — а ты знаешь, что сон более 10 часов увеличивает шанс сдохнуть? — крутяк… иди, Шур… иди… — отозвался Горшок и махнул рукой, прогоняя Балу. — я все понял, — расплылся в улыбке Шура и пропал из виду. Но вскоре возвратился. Тот держал в руках бутылку с продырявленной крышкой и, словно из водяного пистолета, обрызгал Мишаню. — да ты чо, блин?! — заорал Миха, подлетев с места. Одеяло, подушка, матрас да и сам Миха, были ужасно мокрые. — Это панк-рок! — заорал Балу и рывком побежал на кухню, а за ним помчался разъяренный Миха, а как нагнал друга, то повалил на пол и у них случилась шуточная борьба. Небрежные размахивания кулаками, ржачь, крики, катание по полу. Все, что так хотел Миша. Но вскоре Горшок сидел в мокрой одежде за кухонным столом и дрожал от холода. Все таки со щелей окна дуло очень сильно, а в мокрой одежде не «шоколадно» сидеть за столом и чувствовать питерский мороз. А Балу пытался что-то приготовить, причем в теплом свитере и длинных штанах. Засвистел чайник, закипела вода в кастрюле и кухню заполнила изощренная ругань Балу. — ебанный рот! Да как… да куда ты! Куда ты течешь?! — орал тот, пытаясь справиться с газовой плитой. Эта возня не создавала раздражение и желание, вновь провалится в сон, а наоборот. Она требовала насладиться собой и полностью впитать себя. Запомнить каждую частичку и каждую миллисекунду. Миха ласково произнес, перед тем как уйти на долгий и «многозначительный» перекур: — огонь, вода и медные трубы. Ладно, Шур, я курить. Скоро буду! Смотри, не взорвись тут. — Молись за меня, — гыгыкнул Балу, не отрывая взгляда от плиты. — я не верю в Господа… Бога…- сдавленно произнес Миша и, взяв пачку сигарет, одел тапочки, а сверху накинул потрепанную рубашку Балу, которая пропахла сигаретами и ветром, и исчез в темноте парадной, все так же дрожа от холода.