На закате зарянка пела

17 сентября 1937 года

      Лопата входила в землю с усилием. Дождь прекратился в середине ночи. Под утро ударил небольшой, но ощутимый мороз, поэтому вчерашняя слякоть затвердела, лужи затянулись коркой льда. Погода переменилась неожиданно, однако, по всей видимости, здесь это считалось обычным делом: спутники никак не прокомментировали резкое похолодание. Впрочем, у них хватало иных забот.       Одна из них – тщательно завёрнутые в простыни тела.       Сколько Алина ни силилась, у неё не получалось отвести от них взгляд и избавиться от навязчивой, отвратительной мысли: «Я должна была стать третьим». В затылке всё ещё пульсировала боль; из-за неё сводило желудок и туманилось зрение, а разум воспринимался каким-то чужим, далёким и неестественно заторможенным, словно старое кино с медленно всплывающими картинками. Тем не менее мысль не отпускала. Не перебивалась физической болью. Она засела в сознании, вцепилась в него клещами и… не пугала, нет. От неё по телу не растекался холод, внутренности не сводило от муки… Равнодушная констатация: должна стать, но не стала; обязана отдать кровь земле, но не отдала. Выкарабкалась чудом. И, вопреки ожиданиям, осознание собственного везения не приносило ни счастья, ни облегчения.       Она жива, Андрей нет – вот и всё.       Тела лежали рядом, соприкасаясь плечами. Алина различала каждую складочку, изгиб, выступ – так долго она смотрела. Мир сконцентрировался на них, выцвел по краям: существовали лишь два мертвеца, лежавших в грязи, разбитый грузовик и давящий, подступавший справа и слева лес. Остальное служило фоном, бессмысленной декорацией. Лица военных сливались в единую маску. Даже черты того, главного, что отдал ей куртку и попытался завести разговор, быстро исчезли из головы как часто случалось с малозначимыми воспоминаниями.       От усталости дрожали колени. Кто-то снова предложил ей вернуться в землянку, пока не пригонят машину. Она снова отказалась – второй раз за утро. Солдаты не настаивали, да и, откровенно говоря, вряд ли беспокоились о её состоянии всерьёз. Слова рождались из желания заполнить молчание, разрезаемого только звуком отбрасываемых комьев, предложения формулировались для проформы. Бекер не осуждала. Для военных она – одна из десятков тысяч, кого занесло в Красный Предел, потому они не спрашивали ни о чём личном: кто она, откуда, есть ли у неё родные в Ильминске, может ли она обратиться к кому-то за пристанищем. Ненужная информация. Сегодня ей повезло, завтра одеревеневший труп положат в гроб посреди кладбища и священник – человек с вечно печальными глазами – зачитает над ним молитву. Если не случится второй сценарий. Класть в гроб при нём будет некого.       — Копать глубже?       В голосе послышалась неуверенность. Солдаты стояли в яме по пояс и ждали команды. В их скованных движениях, осунувшихся лицах отчётливо читалась усталость – сказывалась минувшая ночь. И, возможно, день. Кто знает, как они очутились на дороге после аварии и чем занимались накануне. Алина тоже мало интересовалась своими спасителями. Во взаимной индифферентности они сходились.       Офицер бросил окурок и вдавил его в грязь носком сапога.       — Достаточно. Звери не раскопают.       — А навии? – сорвалось с губ девушки.       Она тут же поджала их, но на главного посмотрела пристально, выжидающе. Вопрос вырвался бездумно, обнажил нечто скрытое – такое, что она всеми силами заталкивала внутрь себя. Мужчина удостоил её короткого взгляда, прежде чем подозвал подчинённого по фамилии Татаринков и вместе с ним подхватил первое тело.       Андрей или водитель?.. Под тканью они превратились в одинаковые безвольные фигуры. Тождественные в смерти.       — Навии мертвечиной не питаются. А если оголодают, их никакая глубина не остановит.       Он проговорил это спокойно, без снисходительности или саркастичных ноток. Сухой факт – очередное напоминание о том, где они все находились. Солдат, оставшийся в яме, аккуратно спустил в неё ношу товарищей. Затем то же самое проделали со следующим человеком. «Нет. Не человеком, – отрешённо поправила себя Алина. – Покойником. Оболочкой». Безжизненные силуэты, проступавшие сквозь простыни, меньше всего напоминали людей.       Девушка зябко повела плечами. Её начинало потряхивать. Куртка не до конца высохла и согревала плохо. Или то потихоньку отступало состояние оглушения, спрятавшее её в кокон на последние часы. Наверное, без травм не обошлось. Не могло обойтись – не в автокатастрофе, перемоловшей крепкий грузовик в груду металлолома.       Она невольно глянула на искорёженную машину.       У водительской двери, опираясь на раму, за происходящим наблюдал Андрей. Он не изменился с тех пор, как Бекер видела его в последний раз: в грязной одежде, со спутанными волосами, без ботинка. Удивительно безучастный, будто хоронили кого-то другого.       Теперь за лопату взялся офицер. Землю кидали прямо на погибших, не позаботившись о настиле. Повод торопиться наверняка имелся: солдаты задерживались дольше положенного без возможности уведомить руководство о причинах. Время поджимало, однако, несмотря на это, Алина ощутила острый укол злости. Так, должно быть, закапывали издохших от болезни животных на скотных дворах. А ведь Вырубов не животное. Совсем недавно он дышал, жил, смеялся и рассуждал, пусть наивно и глупо, о великом будущем и собственном вкладе в него.       Правда, Андрей, который замер у грузовика, не выглядел разозлённым или растерянным. Его внимание привлекал сам процесс – не возникавшая под впечатлением от него философия. Ни на что больше он не реагировал.       На месте импровизированной могилы образовался холмик. Без надгробия, без имени. Пройдут недели – насыпь примнётся, весной порастёт травой и навсегда затеряется в бескрайнем лесу, на каком-то километре дороги «Ельное-Ильминск». Могилу не навестят родственники, не возведут памятник, не поставят на худой конец деревянный крест. О ней забудут, позволив времени и природе выпить соки, изъесть плоть, обратить кости в опору для корней. Иной пользы из оболочки не извлечь.       Татаринков собрал инструменты и, пробормотав под нос что-то вроде молитвы, побрёл к землянке. Засунув руки в карманы, Вырубов приблизился к захоронению. Алина подалась к нему в неконтролируемом порыве, и тогда он посмотрел на неё. На разбитых губах появилась усмешка.       — Как же получается, – чеканя каждое слово, произнёс он, – что мы там, а ты здесь?       — Андрей… – прошептала она и попыталась схватить его за рукав.       Он стряхнул её пальцы, после чего развернулся и зашагал в сторону чащи. Вода в оставшемся ботинке по-прежнему хлюпала.       — Андрей! – хрипло закричала она, бросившись следом.       Ослабшие ноги подвели: она споткнулась, не удержала равновесие и плашмя растянулась перед могилой. Локти обожгла боль. От удара вышибло воздух, свело лёгкие. Алина сжала зубы, но это не помогло: слёзы – постыдные, жалкие – градом покатились по щекам. Она встала на четвереньки, на коленях подползла к насыпи и даже не почувствовала, как сзади её обхватывают чужие руки.       Девушка плакала, пока силы окончательно не оставили её, иссушив слёзы, и от холода не перестали слушаться конечности. Кто-то молча поднял её, тихо пробормотав «Чёрт бы всё это побрал» и не возмутившись, когда от слабости она навалилась всем весом.       Андрей не возвращался. Ни в тот день, ни в десяток последовавших за ним, которые превратились в мешанину из белых стен, халатов, запаха медикаментов и ничем не заполняемого одиночества.       

***

28 сентября 1937 года

      Над звонком нависала причудливая статуя. Алина разглядывала её несколько мгновений, не решаясь нажать на кнопку и объявить о своём присутствии. Ещё утром мысль о визите к Романовым казалась если уж не совсем правильной, то, по крайней мере, единственным вероятным выходом из незавидного положения. Жалостливость людей не бесконечна: больничную палату попросили освободить, деньги на жильё исчезли при аварии вместе с большинством вещей, идти в школу бесполезно – не разместили бы, не ночлежка. Обратиться к Романовым – вариант унизительный; она ощущала себя бродяжкой в дырявой одежде (которую, к чести, искренне постарались привести в порядок сердобольные медсёстры), навязывающейся богатым господам. От Алины Бекер – дочери небогатого, но уважаемого человека – не осталось ни следа. Она тоже оболочка.       Сторож проводил до двери, кротко осведомившись, ожидает ли её князь.       — Ожидает, – не позволяя голосу дрогнуть, ответила она.       Полуправда. В письме, написанном матерью для Кирилла Владимировича, говорилось о более позднем приезде – в первых числах декабря. В университете поторопились – отправили выпускников на два с половиной месяца раньше, опасаясь ухудшения погоды. Забавно: вместо того, чтобы печься о безопасности студентов, профессура тревожилась из-за дождей, ветров и морозов – те запросто могли сорвать сроки прибытия молодых… специалистов на рабочие места на краю мира. Перед выпиской к Алине заглядывали из школы: интересовались состоянием здоровья и робко, всерьёз опасаясь отказа уточняли, готова ли она приступить к обязанностям со вторника. Ей не рассказали, доложил ли кто в Москву о трагедии, как отреагировал доктор Вырубов на новость о гибели сына, сколько университетских товарищей добрались до точек, указанных в путевых документах. «Вам не стоит тревожиться. Не вредите себе лишними раздумьями. Отдыхайте», – посоветовал седовласый заместитель директора. Девушка почти засмеялась. Из уст старика наставление прозвучало скорее снисходительно, чем участливо. Оно походило на завуалированную рекомендацию не лезть во «взрослые» дела, пусть те напрямую затрагивали Алину. Она не настаивала. Придёт время – узнает. Пока же собственный разум выстроил кирпичную стену, отгородившись от всего, кроме бытовых забот: предстояло разобраться с жильём, разрешить рабочие моменты со школой, сочинить сухие вежливые письма домой.       В больнице Алину не искали: пару раз она интересовалась у персонала, не справлялся ли кто-нибудь о ней. Ожидаемо нет. В школу доложили военные: по дороге до города она, чуть шевеля языком, объяснила им, что её назначили учителем в младшие классы. На вопрос о родственниках или знакомых ответила отрицательно: за много лет, минувших со смерти отца, Романовы превратились в незнакомцев. Едва ли князь готовился к визиту. Вполне вероятно, он не вспомнит её. Кто гарантировал, что он получил письмо матери? И кто бы ручался, что не отрёкся от старинных договорённостей? Граф умер. С тех пор Романов не посещал их дом, не вёл переписку с Бекерами и не заявлял о себе. Впрочем, выбирать не приходилось. Событие, которое пугало две недели назад – встреча с князем, – обратилось спасительной соломинкой. Судьба без снисхождения толкнула к нужному порогу.       Не убежать.       Не спрятаться.       Да и куда бежать? Выбор невелик.       — Кирилл Владимирович не предупреждал о гостях. Как мне вас объявить?       Дворецкий застыл в дверях изваянием. Ни один мускул не дрогнул на спокойном, изрезанном морщинками лице.       — Скажите, к нему пожаловала госпожа Бекер. Дочь Карла Петровича.       Мужчина слегка поклонился и, секунду поколебавшись, отступил вглубь дома, позволяя войти. Затем принял пальто, шарф и вежливо попросил дождаться его возвращения. Алину вдруг охватила нервная дрожь. До последнего она не верила, что отважится явиться к Романовым. До последнего сомневалась, что её не выставят сразу, приняв за оборванку… И, очутившись в усадьбе, ясно осознала всю хрупкость затеянного предприятия. Заготовленные речи испарились из головы – она не представляла, с чего начинать разговор, как объяснить своё внезапное прибытие. Ничто не мешало князю отослать незваную гостью прочь. Кто она такая, чтобы врываться к нему и, ссылаясь на дела прошлого, заявлять о правах? Он не присылал матери ответ; Алина же… Алина не беспокоилась, не спрашивала. Если бы Романовы не приняли её, она бы вздохнула с облегчением. Рядом был Андрей. Он бы не бросил в сложном положении, не притворился слепым и глухим, не сказал бы, что проблема не его… Он бы и не отпустил её к незнакомцу.       Только вот Андрей был.       В груди кольнуло, и девушка усилием воли затолкнула кирпичик, выпавший из стены самообладания, обратно. Она почувствовала себя ещё более маленькой и жалкой, чем прежде. Недавно она рассердилась на Вырубова за его легкомысленность, за романтичные рассуждения о великом. Рассердилась всерьёз – вообразите! Сама же тайком думала: Андрей спасёт, Андрей вызволит из любой неприятности, ей не о чем беспокоиться, когда он с ней. Андрей, Андрей, Андрей… Как просто полагаться на кого-то, будучи уверенным, что он не откажется решить твою проблему! Спрятаться за спиной человека, которому не безразличен, и полагать, что это продлиться вечно. Переложить ответственность за жизнь на другого. Что может быть проще и приятнее?       Не он обитал в фантазиях. Это она отказывалась взрослеть.       Возле входа обнаружилось зеркало. Алина разгладила складки на юбке, завела за ухо прядь. При хорошем освещении синяки под глазами выделялись чрезмерно болезненно, коже не доставало румянца, губы выглядели сухими и потрескавшимися. Тень. От живых одно название да пульсировавший меж рёбер орган. Девушка ущипнула себя за щёки, облизала губы, перекинула косу на плечо, скрывая за волосами незатянувшуюся царапину возле уха. Что ж, хуже не бывало. Не следовало и надеяться, что за мгновения возможно избавиться от последствий аварии, двухнедельного недосыпа и – что важнее – природных недостатков.       Дворецкий не объявлялся. Нервозность немного унялась, и девушка осмотрелась. Сразу за передней обнаружился просторный зал. На стенах кремового цвета висели пейзажи, столики с тонкими ножками украшали вазы с сухоцветами. На второй этаж вела мраморная лестница, для удобства устланная тёмно-зелёной ковровой дорожкой. Ни охотничьих трофеев (хотя в детстве Алины князь любил делиться историями с охоты), ни шкафов, ни кресел. Убранство впечатляло изящной простотой. Из него будто исключили всё лишнее, сохранив ненавязчивые элегантные украшения для заполнения пустоты. Вместе с тем первое впечатление от дома описывалось двумя словами: закостенелость и холодность. В дорогой, подчёркивающей вкус хозяина обстановке отсутствовал уют.       Из комнаты слева, где исчез дворецкий, донеслись шаркающие шаги, подкрепляемые стуком трости. Бекер вытянулась в струнку. От волнения сбилось дыхание.       — Уверен? – спрашивал князь строго. – Гляди: обманешь – накажу.       — Я, Кирилл Владимирович, пашпорт не проверял, – отвечал дворецкий негромко, но с той особенной дерзостью, какая встречалась у старой прислуги. – Барышня назвалась фамилией Бекер – я вам и передал как есть. Да разве, Ваше Сиятельство, у Карла Петровича имелась дочь? Я о сыновьях кровных от него слыхал. О дочери он сроду не заикался.       Он не договорил – запнулся о грозное «Прикуси язык!» от хозяина. Следующая фраза – финальная, изобличающая – повисла в воздухе. Алина тяжело сглотнула, уставившись на носки грязных ботинок. Господину Бекеру хватало причин для умалчивания о ней. Он с гордостью хвалился успехами сыновей и редко упоминал дочь – нестираемое пятно на его репутации, позор, тему для многолетних пересудов. Ему, ровно как матери, она представлялась обузой.       Чаще, чем люди желали, их грех обретал форму из плоти и крови. Он ходил по земле, сидел с ними за общим столом, умел смеяться и плакать… Он служил напоминанием неидеальности человеческого рода, изменчивости их природы, слабости сердца и потому, неповинный по сути, порождал отвращение.       Маленькая Алина спрашивала себя, за что родители невзлюбили её. Повзрослевшая отвечала: они обвиняли друг друга и презирали каждый себя.       Князь принадлежал к числу близких друзей господина Бекера. Для него отношения в семье товарища не представлялись тайной, что не мешало по-доброму общаться с младшей дочерью Карла Петровича. В конечном счёте именно Романов выступил инициатором помолвки. Из жалости ли, по иным соображениям – домашние терялись в догадках. Отец двое суток проходил пасмурный, задумчивый и всё-таки согласился. О решении он оповестил Алину накануне, заговорив с ней мягче обычного и попросив в будущем способствовать мужу, чего бы тот ни попросил, ради блага семьи. Девочка восприняла новость молча: отучилась спорить с родителем. Уже после она бежала из дома по лужам – забрызгала беленькое платьице и потеряла атласные ленты. В отличие от людей город не осуждал слёзы. Да и не заметны они в дождь.       Девушка прикрыла глаза, собирая волю в кулак. Прошлое навсегда в прошлом. Она выросла. Нет ни белого платья, ни лент в волосах. Девчонка, плакавшая на Бородинском мосту, захлебнулась в водах Москвы-реки. У нынешней Алины в груди не жгло – в ней разверзалась ледяная пустота.       Стук прекратился. Князь задержался в арке, перевёл дыхание и порывисто шагнул в зал.       Кирилл Владимирович мало переменился. За восемь лет тёмный цвет волос окончательно сменился на серебристый, кожа пожелтела – её испещряли тонкие паутинки морщин, опустились уголки губ – время не перехитрить, но и оно не властно над привычкой. Возраст не навредил военной выправке, не лишил энергичности. Серые, выцветшие глаза смотрели с неизменной пристальностью.       Бекер подавила очередной трусливый порыв выскочить за дверь, вместо этого слегка улыбнувшись и сделав книксен. Ноги дрожали. Благо их скрывала длинная юбка.       — Доброе утро, Ваше Сиятельство! Прошу меня простить: я без приглашения…       Князь быстро преодолел разделявшее их с гостьей расстояние и, обхватив её за плечи, просто, по-русски, поцеловал в щёки. От смущения, от неожиданно тёплого приёма Алина растерялась.       — Милая моя девочка! Вы совсем продрогли. К камину, скорее к камину! Пётр, вели Любе нести чай! Захвати одеяло. Да поторапливайся!       Она не успела заметить, как очутилась в мягком кресле у огня. Жизнь в доме будто разом пришла в движение: замелькали слуги, зазвенела посуда, где-то наперебой залаяли собаки, умолкнувшие после грозного женского окрика. Князь действительно не растерял ни энергичности, ни прямоты: спрашивал, почему она приехала раньше, не послав письмо или телеграмму; по какой причине не пришла к нему сразу; сокрушался по поводу аварии и своего недосмотра; бранил военных на «Переправе», обещая разобраться с ними по старинке. Поначалу девушка терялась под его напором. Участливость старика была искренней и непривычной. Чай согревал. В комнате приятно пахло деревом.       — Я вас не утомил, душенька? – добродушно осведомился Романов, отметив её немногословность.       — Нет, Ваше Сиятельство. Вы ласковы ко мне… я удивлена, что вы приняли меня спустя восемь лет.       — Как же иначе? – вскинул густые брови он. – В новом веку со старыми порядками не считаются: поколение не то, мода переменилась, традиции отцов попраны. Скажите молодым людям, что слово родителя строже закона, – они посмеются. Нынче всё о выборе да о свободе! Но я, если по-простому, из тех древних мамонтов, которые готовы кровь проливать за русскую традицию. Сердце – механизм сломанный. Выбирать надобно мозгом и опытом, а их молодёжи не достаёт. Пылкая она больно! Сами бывали в ваших летах. Но тогда чрезмерно горячих Кавказом лечили. Помнится, и нас с Карлом Петровичем занесло… его – из-за прусской певички, меня – за компанию.       Алина кисло улыбнулась. Так лихо и незамысловато матушку никто не унижал.       — А что же ваш сын? Он не против?       Кирилл Владимирович отставил чашку, не без труда поднявшись с дивана. Девушка тоже встала.       — Он собирался вернуться к вашему приезду. Через неделю-полторы.       — Вы не ответили, – тихо заметила она.       Князь мягко, по-отечески сжал её ладонь.       — Владимир ждал вас.       — Почему? Он меня совсем не знает.       — Ему знаком ваш отец, милая моя девочка. Этого вполне достаточно для хорошего начала. А теперь отдыхайте. Люба проводит в комнаты. Располагайтесь без стеснения. Через считанные месяцы вы назовётесь хозяйкой усадьбы Романовых.       Горло сжалось. Вот и конец – двери захлопнуты. Юность выскочила в окошко шустрой пташкой – не угонишься.       

***

9 октября 1937 года

      С козырька дома, тяжело хлопая крыльями, взлетела ворона. Вздрогнув, девушка проводила взглядом отдалявшуюся птицу. Откуда-то с окраин донёсся приглушённый вой сирены. Она срабатывала неравномерно в разных частях города – точно сигнальные костры зажигались на башнях Великой Китайской стены, предупреждая о вторжении. В случае Ильминска вторжения не предвиделось, однако Алина ускорила шаг. Навии не забирались в город. Всего-то не возникало желания объяснять патрульным причины своего пребывания на улице после сирены. Военные отбирали много времени. Причём не столько из необходимости, сколько от скуки.       Улицы пустели. Мимо пронеслась говорливая шайка молодых людей. Они смеялись, толкались и наперебой предлагали, в какое заведение отправиться до конца вечера. Ночная жизнь в Ильминске кипела не менее бурно, чем в Москве. Сирена не разрушала планы: она перемещала их в четыре стены.       — Эй, мадемуазель! Может, выпьете с нами?       Алина притворилась, что не расслышала. Только когда позади зазвучали шаги и громыхнуло грозное: «Стоять! Документы!» – она остановилась. Дыхание сбилось. Несмотря на холод, она ощутила, как потеют ладони.       От ресторана приближался солдат в небрежно накинутой на плечи шинели. Он зажимал под мышкой фуражку и дружелюбно улыбался.       — Ну что вы растерялись, барышня? Сказано же вам – документы.       Его товарищи, курившие у входа, засмеялись. Тот, что стоял ближе к порогу, махнул рукой, подзывая девушку к ним. Она не сдвинулась с места.       — Подойди к нам, chérie! Мы не кусаемся!       — Разве что чуть-чуть, – хохотнул другой, – по обоюдному согласию.       — Тихо, господа! – с той же картинной улыбочкой велел нагнавший её мужчина. – Я, с вашего позволения, пытаюсь соблюсти условности чрезвычайного положения. – И, повернувшись к ней, ласково проговорил: – Ну же, дорогая, пошевеливайтесь. Не заставляйте ждать. Я, знаете ли, начинаю нервничать от долгого ожидания. И делаюсь очень-очень злым. Правда, друзья?       От него несло алкоголем. Кое-как совладав с одеревеневшими пальцами, Алина расстегнула замок портфеля и попыталась нащупать паспорт. Отсек на замочке оказался пуст. Её прошиб холодный пот. Стянутая перчатка упала в лужу.       Мужчина покачал головой, затем взял девушку за локоть и отвёл к ресторану. Она не сопротивлялась. Из здания лились музыка и смех. Солдат, подзывавший её к компании, подался вперёд. На ногах он держался с трудом.       — Как тебя зовут, ma cherié? Хочешь сигаретку? Excusez-moi, mademoiselle! Где же она? – Он похлопал по карманам брюк и, с довольным видом вытащив измятую пачку, протянул ей.       — Нет, спасибо, я не курю, – севшим голосом ответила Алина.       Чёртова бумажка нашлась между учебниками. Первый мужчина придирчиво осмотрел документ. На красивое лицо падала красная полоска света из окна.       — Кем работаете?       — Я преподаю в младшей школе.       — Школы по вечерам закрыты, – заметил он, не спеша возвращать паспорт. – Куда же вы направляетесь в столь поздний час? На подработку?       Солдаты засмеялись.       — Домой. – С трудом сдержав возмущение за стиснутыми зубами, она требовательно протянула ладонь. – Извините, я опаздываю. Не хочу беспокоить моих благодетелей.       Мужчина, предлагавший сигарету, притянул её к себе за талию. Она оттолкнула его и, запнувшись, налетела спиной на стену, чем вызвала новый взрыв хохота.       — «Благодетелей»! Как красиво обозвала-то! Долг торопишься отдать? Хочешь подсоблю деньгой? Я бы взял пару частных уроков, – подмигнул самый молодой в компании. Его щёку пересекал толстый шрам. – По двойному тарифу.       Девушка уставилась на него с плохо скрываемым гневом.       — Обратитесь по адресу. Или вам запретили появляться в домах терпимости?       Ноздри парнишки затрепетали. Он сделал к ней шаг. Второй удержал его за плечо.       — Не обижайся, mon cœur, он шутит. Посиди с нами полчасика. Угостишься шампанским, согреешься.       — Я тороплюсь, – повторила она.       Солдаты обступали её полукругом – что псы, загнавшие лисицу в тупик. Кинешься прочь – какой-нибудь из них успеет сцапать за холку, опрокинет на землю… Алина нервно сглотнула, оглядевшись. Редкие прохожие, заметив разворачивавшуюся сцену, спешили убраться подальше: не хотели проблем с военными. Жаловаться на их беспредел некому – вмешиваться себе дороже. Царь властвовал где-то за Уралом. В Красном Пределе с его попустительства порядки устанавливали генералы.       — Мы настаиваем, – влез первый, после чего свернул документ и спрятал в карман шинели.       Алина едва не взвыла от отчаяния. Второй вновь попробовал её приобнять. Она вжалась в стену, выставила перед собой портфель – последний рубеж обороны. Паника стиснула горло.       Сбоку щёлкнули зажигалкой. Раздалось спокойное:       — Хорошо проводите вечер, господа офицеры?       Подобным тоном, некстати подумалось Алине, интересовались, нужно ли полить цветы. Она повернулась на голос. На ступенях заведения, прикрывая ладонью колеблющийся огонёк, расположился мужчина. Трое других вытянулись по струнке. Расслабленные выражения тут же сменились напряжённым сосредоточением. Алкоголь не имел свойства выветриваться за миг, но чудо, что называется, произошло при свидетелях: компания выглядела абсолютно протрезвевшей.       — Так точно, Ваше высокоблагородие! – чётко, отрывисто произнёс тот, который забрал документы.       — Без происшествий? – осведомился мужчина, выдохнув струйку дыма.       — Никаких происшествий! – ещё выше задрал подбородок рапортовавший.       Офицер спустился. Он не сводил с Алины глаз. Почему-то она почувствовала себя обнажённой. Он рассматривал её до того беззастенчиво-холодно, что желание прикрыться возникало против воли. Тем не менее она распрямила плечи и с вызовом встретила его взгляд. В сумерках померещилась лёгкая усмешка, тронувшая губы.       Однако то лишь играли тени.       — В чём причина задержки барышни?       Один из мужчин икнул, неудачно глотнув воздух.       — Документы проверяем, Ваше высокоблагородие!       Закусив сигарету зубами, офицер расправил его воротник. Солдат замер и вытянулся в стойку «смирно» ещё сильнее, до хруста позвонков, словно ему в рот засунули штырь.       — На дежурстве, значит?       Складывалось впечатление, что их поставили к расстрельной стене.       — Никак нет! – быстро доложил самый трезвый. Из кармана его шинели торчал уголок паспорта. – Увольнительная-с! Заметили, что барышня находится на улице после предупреждающего сигнала и…       — Проявили бдительность?       — Так точно!       На сей раз он действительно усмехнулся.       — Похвальная инициатива. Предлагаю реализовать её глобальнее: завтра в пять часов заступите на дежурство.       Мужчины затравленно переглянулись.       — Мы сменились сегодня…       — Завтра в пять. Услышали меня, капитан? В ваших интересах отоспаться. И приведите себя в порядок. Почините форму. Не вынуждайте устраивать смотр строя в воскресенье.       — Позвольте, Ваше высокоблагородие… Что не так с формой? – опешил проверявший документы.       Стоило ему договорить, офицер рывком дёрнул погоны на его шинели. От неожиданности мужчина начал заваливаться вперёд. Старший по званию удержал его и как ни в чём не бывало вложил в ладонь оторванные знаки различия. Серебряные пуговки разлетелись в стороны. Заметив одну возле ботинка, девушка быстро, пока обидчики не опомнились, вдавила её в грязь. Повисла тишина. Окончательно оклемавшаяся, по всей видимости, братия не смела ни пошевелиться, ни открыть рот. Выражение растерянности, застывшее на физиономии несчастного, годилось для журнальных карикатур.       — Отдайте паспорт, – подала голос Алина.       Оцепенение понемногу отступало. Она протиснулась между стеной и молодым солдатом, подняла перчатку и убрала в портфель протянутый ей документ. Сердце больше не колотилось о рёбра с сумасшедшей скоростью.       — Я провожу вас.       Она не сразу сообразила, что обращаются к ней. И что в брошенной фразе нет ни намёка на вежливое предложение.       — Зачем?       — Мне по пути.       Офицер затушил сигарету. Прошёл мимо. Неторопливо, давая ей возможность сориентироваться. Алине не оставалось ничего другого, кроме как подстроиться под его шаг.       — Вы не знаете, куда я иду.       — Так расскажите.       От удивления она захлопнула рот. Зубы клацнули до неприличия громко. Он непринуждённо ступал рядом, не навязывался с вопросами, не интересовался даже именем. «Зачем?» – повторила, не размыкая губы. У него не получилось бы услышать мысли – за тысячелетия люди не постигли подобное искусство, – и всё-таки покосился с явной насмешкой, как бы поддразнивания. Возникшее ранее ощущение наготы вернулось с двойной силой. Невыносимо! Девушка насупилась. На всякий случай прикрыла портфелем грудь.       — Меня ожидает князь Романов, – буркнула и сразу же, спохватившись, добавила: – Меня недавно направили из Москвы. Князь… приютил меня.       Мужчина кивнул, не отреагировав на глупое пояснение. Дома редели. К дороге подступали нестройные ряды деревьев.       Теперь настала её очередь украдкой разглядывать спутника. Он по-прежнему не предпринимал попыток завести разговор. Складывалось впечатление, что он полностью погрузился в свои мысли, а сопровождение навязал, лишь бы не думать в одиночестве. Поведение резко контрастировало с устрашающей чёрной формой. Он казался спокойным, почти равнодушным; на лице отчётливо проступали следы усталости – полутьма привычным жестом без жалости подчёркивала изъяны. Верхнюю губу рассекал шрам.       При импровизированном, скомканном знакомстве не упоминались ни звание, ни должность. Не то, чтобы Алина в них разбиралась, но знание наверняка уберегло бы её от неловких ситуаций. На отвороте поблёскивали офицерские петлицы, на погонах красовались три звёздочки. Они не говорили ровным счётом ни о чём: такие имелись у любого офицера, пусть и в разном количестве.       — Я Дмитрий, – сказал он вдруг.       — Алина Бекер, – произнесла она скорее ради приличия, чем по доброй воле. Руку не протянула – посчитала формальности неуместными.       «Китайцы теряют Шанхай! Правительство готовится выступить с посланием!» – надрывался пробегавший вдоль крылец мальчишка, размахивая газетой. Из наплечной сумки торчали свежие выпуски местного издания. Мужчина поймал его за плечо, сунул монету. Сквозь дырявую перчатку ребёнка просвечивалась покрасневшая от мороза кожа. Фонарь над лавочкой, у которой они остановились, включился, озарив пространство оранжевым. Не успела девушка опомниться, как юнец уже понёсся дальше, выкрикивая на ходу: «В среду в филармонии выступит Натан Мильштейн! Покупайте билеты! Количество мест ограничено!»       — Почему-то возможный захват Шанхая японцами удивляет меня меньше приезда Мильштейна, – покачала головой Алина. – Неужели он не боится ехать сюда?       — Вы бы предпочли не пересекать черту?       Он щёлкнул зажигалкой. Закурил. Газета покоилась в кармане шинели.       Она растерянно моргнула. Дмитрий спрашивал абсолютно серьёзно.       — Я бы предпочла не пересекать её полмесяца назад.       — А сейчас?       — Сейчас уже ничего не изменить, – бросила с раздражением. – Извините. Я опаздываю.       Он остался на месте. В оранжевом мерцании сигареты лицо напоминало зловещую маску с национал-социалистических немецких плакатов.       Под ногами захрустел лёд. У ворот, опираясь на ружьё, дремал сторож.       — Через несколько дней вас пригласят на допрос. Не отказывайтесь, госпожа Бекер. Вежливо в наших краях просят всего раз.       — Что?       Девушка застыла, ошарашенно обернувшись к нему. Дмитрий шёл назад. Чёрная форма превращала его в плохо различимый на фоне деревьев силуэт.              

Человек ко всему привыкает,

Будь то счастье иль знанье конца.

Но с сиреной на миг замирают

Даже стойкие к страху сердца.

Её вой пробирается в душу,

Липкой хваткой сжимает нутро

И так холодно, будто бы в стужу…

Чувство это как мир наш старо.

      

Надрывается, плачет сирена.

За минуту ей надо сказать:

«Убирайтесь скорей! Жизнь бесценна!»

От судьбы только не убежать…

С её звуком по телу проходит

Как разряд бесконтрольная дрожь.

Этот звук днём и ночью изводит…

От него никуда не уйдёшь.

Человек ко всему привыкает –

Таково уж людей естество.

Он в себе этот страх укрывает,

Но инстинкты сильнее него...