На закате зарянка пела

      В густом, как молоко, тумане хлестанул выстрел. Не слишком близко, шагов за сто, но Астахов без лишних раздумий толкнул еле перебиравшего ногами Мальцева к полуразрушенному дому. Зажмурился, неверной рукой нащупывая ремень винтовки. От боли в боку спирало дух.       — Оторвались же, ну, – простонал Никита, прежде чем бессильно сползти по глиняной стене и заглянуть в сумку с патронами.       — Сколько? – спросил Дмитрий сипло и сглотнул вязкую, с металлическим привкусом слюну.       — Три… нет, четыре.       — У меня два.       — А их?       — Больше.       Мальцев улыбнулся половиной лица. Вторая половина была распухшая; глаз не открывался из-за кровоподтёка, на челюсти наливался синяк, щека вздулась, будто после укуса осы, и поэтому уголок губы не поднимался. Били по-простому: неразборчиво, но сильно. Благо, куражась, висок не проломили. Остальное как-нибудь заживёт.       «Если дотянем до своих», – мрачно дополнил мысль Астахов, не решившись, однако, озвучивать невесёлые заключения. Ни к чему. Факты не нуждались в лишних констатациях. И без слов понятно, что увязли они крепко, с перспективой захлебнуться. Не отпускала, правда, наивная надежда то ли на силу человеческой воли, то ли на чудо библейского размаха. Складывалась она в голове в одну строчку: «Добраться бы до Петрограда, а уж там…»       «Кто же теперь эти «свои», сообразишь?» – ввернул ехидный голосок, то и дело пробивавшийся откуда-то из глубины сознания. Дмитрий его игнорировал. Изредка только обдавало неприятным холодком.       — Вот тебе и февраль семнадцатого, – скривился Никита. Затем откашлялся в кулак. Ото рта до сгиба пальцев протянулась ниточка кровавой слюны. Он обтёр её рукавом с раздражённым: «Дрянь!» – Новый век, новые порядки! «Considérant que, tout en recherchant les moyens de sauvegarder la paix et de prévenir les conflits armés entre les nations…» Пустозвонство!       Он снова закашлялся и, зябко поведя плечами, поправил воротник шинели. На ней не хватало трёх верхних пуговиц – приходилось придерживать, чтобы не расходилась на груди.       — Не дают тебе международные отношения покоя, – хмыкнул Астахов, чувствуя, как трескаются обветренные губы.       Говорили шёпотом. В белёсой мути едва угадывались очертания разбитых артиллерией зданий. Поблизости из мусора и головёшек выглядывала печная труба, из загнетки высовывалось нечто чёрное, тоненькое, смутно напоминавшее обугленную кость. Там же, у скелета печи, валялся расколотый надвое стол. Кругом стояла звенящая тишина. Выстрел, разорвавший её несколько минут назад, начинал казаться галлюцинацией, этаким тревожным сигналом мозга об отдыхе. И всё-таки Дмитрий продолжал вслушиваться: не затрещат ли где орудия, не донесётся разговор или шуршание по-весеннему облезлого снега? Расслабляться нельзя. Чуть дашь слабину, коснешься головой промёрзшей земли – обратно не встанешь. За три года выучили получше Азбуки: молчание на войне обманчивее грохота пушек.       — Не мешай умирающему разглагольствовать о великом. Не зря же я почти два года на адвоката отучился.       — «Не зря» – это потому, что сутками можешь цитировать Гаагские конвенции на французском и жаловаться, что на них в наши дни только сверху не нагадили? – с не пойми откуда взявшейся весёлостью уточнил Дмитрий.       Он опирался на стену аккурат у окна. В верхней части торчали зубья стекла. Кусок выбитой взрывом рамы сиротливо висел на ржавом гвозде. «Не обвалилась бы крыша», – подумал мимоходом, глянув в прореху прямиком над ними. Сквозь неё виднелось небо – серое, тоскливое, без единого просвета.       — Осуди-ка меня, неуч с тремя классами образования, – по-доброму возмутился друг и, чуть поразмыслив, с кряхтением переместился на нетронутое снегом место.        От движения трофейный «парабеллум» соскользнул с колен. Мальцев задержал на нём затравленный, полный ненависти взгляд, словно пистолет – это убийственное сочленение металлических деталей – был способен что-нибудь объяснить. Ответить за происходящее.       — Таков он – «светлый и лучезарный путь» России? – выдохнул Никита, уставившись в ту же прореху, в которую недавно смотрел Дмитрий. – Союзникам путь к победе постелили миллионами костей, зато себя погубили. В прошлую зиму русский стрелял по немцу, а в нынешнюю – русский по русскому… Рыцари мира! Всем услужить готовы. Нам бы кто помог…       — Мы сами себе помощники, – одёрнул его Астахов. – Прекращай философствовать. У тебя, что ли, вены от кровопотери сентиментальностью заполняются?       Зрачки Мальцева лихорадочно блестели. Дмитрий нахмурился. Забывшись, склонился над ним – проверить температуру – и в следующий миг с глухим вскриком повалился на четвереньки. Рана зажглась невыносимой, резкой болью. Зрение сделалось размытым, сознание помутилось, поплыло. Дмитрий понял, что проваливается в хлябь, и из последних сил ухватился за размазанное пятно на самом её краю. Из черноты тянуло теплом, чем-то невообразимо родным и спокойным.       «Отпусти, отпусти…» – уговаривало оно, обвиваясь вокруг туловища.       «Позволь…» – шептало нежно, накрывая голову тяжёлым куполом – не поднять, не шелохнуться.       Потихоньку отдалялось мученье, пропадали безрадостные мысли. Тело наполнялось незнакомой лёгкостью: дунет ветер – подхватит, унесёт, как птичье пёрышко. И так благостно становилось, так безразлично…       Вдруг, сквозь кромешную темноту, сквозь онемение, Дмитрий ощутил, как его тащат обратно – к агонии, к ненавистной тяжести, засевшей под ребрами. Легкость пропала. Его с высоты бросило на землю: на языке осел вкус пепла и грязного, подтаявшего снега, который солдаты топили в кружке, чтобы напиться. Размытое пятно света увеличилось, заполонило всё пространство – и через него, точно наяву, просунулась маленькая ладошка. Нашла его, переплела пальцы. Запястье облегал браслет с изумрудом-капелькой. Астахов замер – даже стон задержался за стиснутыми зубами. Он лично купил украшение в Стокгольме, когда ездил на конференцию с отцом.       — Ты обещал показать мне Херсонес, – строгим тоном произнес детский голосок. – Обещал, Дима!       Он сжал ладошку в ответ, разомкнул губы: «Помню, Аня, не переживай!» – но вместо слов из горла вырвался сдавленный хрип. По щеке покатилась горячая слеза, пробивая себе дорожку через въевшийся в кожу слой грязи.       Когда обещал? Давно. В прошлой жизни. В ней на перроне играли вальс, в эшелоны грузились с песнями. На маминой шляпке пестрели цветы; она махала ему рукой в белой перчатке, другой крепко держала Аню – премиленькую, румяную, в бледно-зелёном платье с ленточками. «Я напишу тебе на розовой бумаге! – кричала сестра, хлюпая носом от плача. – Обязательно на розовой!» Внутри разливалась нега. И потом, когда читал у костра кривые строки, выведенные на заветной розовой бумаге, маленькие аккуратные буковки – на белой, от матушки, – счастье по-прежнему переполняло сердце. Оно отзывалось воспоминаниями под пулемётным градом, обволакивало мечтами в сыром окопе. Грело, звало призрачное: «Тебя ждут, ты обещал».       В прошлой жизни.       Дмитрий разомкнул веки. Напротив валялась длинная щепа. В углу зрения маячил чужой сапог. Кто-то надоедливо дёргал за плечо.       — Никита, брось, – заплетающимся языком велел Астахов и приподнялся на локтях.       Бок терзало нещадно.       — Напугал, чёрт тебя… – начал было Мальцев и осёкся. Насторожился.       Несколько секунд спустя во мгле – ближе, чем в первый раз, – грянул выстрел.              

9 октября 1937 года

      Астахов дрогнул, глубоко вдохнул и наконец совсем проснулся.       — Вы очень симпатичны мне спящим, – донеслось до него негромкое признание, произнесённое с хорошо читаемым налётом иронии. – Хотите, я вам погадаю, подполковник?       В комнате было свежо, даже холодно: в распахнутое окно давно проникло дыхание близящейся зимы – но Мими и не думала слезать с подоконника. От сигареты тянулась струйка дыма – ровная, сизая в сумерках. Как от похоронного костра на морозе.       — На любовь? – усмехнулся мужчина, сел и, одним глотком допив оставшийся с вечера коньяк, опустил бокал на стеклянный столик.       По поверхности паутинками расходились трещины – следы какой-нибудь из бурных ночей, скандала или неосторожного пьяного движения. Здесь таких «шрамов» сотни – на мебели в каждой комнате, на теле каждой девочки.       Мими покачала головой. Улыбалась она так же, как выглядела: открыто, беззастенчиво, не смущаясь показывала зубы.       — Могу на любовь.       Розовое кружево, шёлковая шаль и нитка жемчуга – вот и всё её одеяние. В «Заведении» по-другому не принято: на девушках всегда, в любой сезон, лишь бельё и украшение. Своего рода отличительная черта, изюминка. Владелица, Любовь Павловна, к выбору материалов относилась строго. Никаких дешёвых тканей, подделок или пустых стекляшек – о статусе своего публичного дома женщина заботилась едва ли не сильнее, чем о благополучии родного ребёнка. Вероятно, она даже ставила их на один уровень – денег уж точно не жалела в равной мере.       Но сполна окупалось только «Заведение».       — А на смерть?       Мими затушила сигарету и сразу потянулась за новой. На вопросы клиентов о привычке она рассказывала, что в пятнадцатом отца, дворянина по происхождению, уличили в поддержке меньшевиков и расстреляли, а мать с маленькими детьми на руках отправили на поселение в Среднюю Россию. «В голодную пору без цигарки не обойтись», – вздыхала она, пока мужчины подливали шампанское. История выходила простой, если не сказать банальной, потому в неё верили и в тумане опьянения проникались: девушке покупали пирожные, фрукты и шоколад, за который хозяйка не стеснялась брать втрое больше, чем он стоил за дверьми её владений. Мими, в свою очередь, не стыдилась пускать слезу для закрепления эффекта и, углядев в ком-нибудь слабину, выпрашивала бутылочку шартреза.       В реальности всё обстояло проще: привычку курить она переняла у офицеров, входивших в число постоянных гостей «Заведения». Ни отца-меньшевика, ни матери-поселенки никогда не существовало. Да и воспоминания о «голодном детстве» приукрашивались для живописности.       Нельзя назвать это ложью. В любовном ремесле без сказок не обходилось.       — А на смерть вам может погадать последний патрон в барабане револьвера.       Мужчина хмыкнул. Чертовка. В серых глазах ни намёка на сострадание. И укора в них нет. Лишь лёгкий, словно надетое на неё кружево, интерес.       Этим она ему и нравилась. В чужую душу не лезла, не просила обнажать перед ней сердце – каким-то образом и без того разбиралась, что за демоны обитают внутри у собеседника.       — Как насчёт судьбы, подполковник?       — Не терпится посмотреть, связаны ли наши?       Мими засмеялась и, мягко, под стать кошке, соскочив с подоконника, переместилась на диван. Не прильнула, не коснулась даже – всего-то протянула руку ко второму бокалу и повелительно сказала:       — Давайте выпьем.       Он молча налил им обоим коньяка. С улицы в комнату просачивался свет фонарей. В царившем полумраке он казался тусклым, жалким подобием солнечного – попыткой убедить мозг, что в ночи ничего не поджидало. Раз темноту нетрудно разогнать, то и бояться нет смысла. Только через полчаса она совсем сгустится. Свет, правда, станет ярче, но самовнушение не сработает: на подкорке записано – от заката до рассвета власть над миром переходит к чудовищам.       Днём тоже заправляют они. Просто у «дневных» физиономия человеческая и сидят они в кабинетах, потягивая кофе из беленькой фарфоровой посуды.       Мими допила одним глотком, затем быстро глянула в окно и нащупала за диваном выключатель. Лампочка замигала.       Девушка вообще не выносила мрак, даже спала со светом. Ночь пугала ее, обманывала зрение, вырисовывая перед глазами жуткие силуэты; в тёмных комнатах ей слышались шёпот и тяжёлое дыхание за спиной; иногда она с тревогой признавалась, что ощущает чужое присутствие – будто кто-то наблюдает за ней из черноты, преследует, жадно облизывается. Естественно, ничего подобного не происходило: углы оставались просто углами, шёпот оказывался скрипом половиц, силуэты – очертаниями предметов. У монстров из их реальности не водилось привычки пугать. Они не выжидали, изводя жертву страхом, – нападали, разрывали, сжирали… Остальное – разыгравшаяся фантазия. В здешних местах третьего не дано: если мерещится странное, то ты либо захлебнёшься криком, а через секунду умрешь самой некрасивой смертью, либо воображение – твой злейший враг.       Однажды – в давно минувшем детстве – Дмитрий тоже с замиранием сердца всматривался в ночь. Не понимал: отчего так боится? Повторял как мантру, как молитву: «Опасность – лишь образы, возникающие в голове; она не обретёт плоть из-за накручивания себя», – и продолжал бояться. Потом темнота набросилась, вцепившись в горло когтями, перемолола рёбра, сняла лоскутами кожу. Того раньше – расцвела оранжевыми вспышками взрывов, зарокотала двигателями самолётов, исполосовала тела осколками мин, пропитала воздух ядом… Со слезами и кровью в землю вдруг впитался страх, с криком из нутра поднялось безразличие.       Неизвестность – главный источник человеческих выдумок. Темнота сама по себе нестрашная. Пугала в ней невозможность увидеть.       — Я вас без гаданий могу заверить, что мы связаны. Будь это не так, вы бы сейчас не пили со мной, пусть и не ко мне пришли. – Девушка опёрлась на подлокотник. Чёрные, блестящие, что китайский шёлк, волосы свесились до пола. – Жаль всё-таки, что вы меня не любите.       — Я тебе не нужен, – заметил он.       Знал – играет. Однако непроизвольно ощутил прилив веселья вперемешку с замешательством. С женщинами не угадаешь, где кончается игра и начинаются намёки.       — Не нужен, – легко согласилась она. – А иногда, бывает, нужен. Проснёшься в пустой кровати – и горько делается. Из головы не лезете.       — Обманываешься, Мими. Ты тоже меня не любишь.       — Моя любовь не как ваша. Я эгоистична. Не отпустила бы, но вы не спроситесь разрешения.       — Далеко не уйду. Меня к Ильминску цепью приковали, – чуть приподнял он уголки губ в бледной улыбке.       Девушка, не проронив ни слова, уставилась в потолок. Затем подорвалась, схватила с края стола колоду карт и, умело перетасовав, разложила перед Астаховым. Сама уселась на пол.       — Выбирайте. На судьбу.       Он вытянул не глядя. Мими облокотилась на стеклянную столешницу и, положив голову на сложенные руки, заговорила заговорщицки, вполголоса:        — Когда-то, подле Вавилона,       Дерзнули башню воздвигать,       Чтоб жить вне Божьего закона       И волн потопа избежать.              И башни нет! Весь след развеян;       Бог перепутал языки...       Был человек самонадеян:       Где жизнь цвела — лежат пески...       — Любопытно ты карту толкуешь – через стихи. Переведи-ка на простой. Что она означает?       — Может любовь, может и смерть, – изрекла она, хитро прищурившись. – В любом случае дурное. «Башня» вообще редко предвещает хорошее. В ней заложен надрыв. Тяжкие перемены.       — Радоваться мне им или беспокоиться? – усмехнувшись, осведомился Дмитрий.       — А как вам больше по сердцу?       Мужчина откинулся на спинку дивана. Минутная стрелка на настенных часах приближалась к семи. Он прождал непозволительно долго. К восьми ему надо добраться до комендатуры – принимать дежурство. Вряд ли Исаев посчитает оправдание «Задержался в борделе» убедительным. Позлорадствует – да. Пропишет сверху неделю-другую внеочередных, если не грязную работёнку «на земле», – без сомнения. Не скажешь ему и язвительно-откровенное: «Извините, ждал своего человека, чтобы передать компромат на вас в Петроград». Астахов, несомненно, хотел бы посмотреть на лицо генерала при таком заявлении. Задрожал бы второй подбородок, заходили бы ходуном от натужного дыхания нацепленные на мундир медали да ордена? Важность бы точно сдуло – запыхтел, как чайник на огне, покрылся красными пятнами от гнева, крикнул что-нибудь низким, срывающимся от волнения голоском. Вероятно, банальное: «Убейте же его, убейте!» Люди, подобные ему, до заключительного залпа отрицают реальное положение вещей. Покуда их к стене не ставят под монотонно зачитываемое обвинение.       В этот миг Дмитрий ясно отчётливо: из Москвы никто не явится. Караулить посланца бесполезно. Открытие принесло неожиданное успокоение. Он поднялся, схватил с кресла китель и, надев, медленно застегнул пуговицы. Мими, следившая за ним с ленивым интересом, подала ремень.       — Убегаете?       — Я выяснил, что хотел.       — Придёте завтра?       — Нет.       За спиной послышался шорох: девушка встала, чтобы затворить за ним дверь. Он накинул шинель и, не обернувшись, попрощался. Уже на лестнице его нагнал щелчок замка и за ним – томное, по-девичьи пронзительное пение:       

Ах, зачем эта ночь

Так была хороша!

Не болела бы грудь,

Не страдала б душа...

      На улице пахло свежестью. После «Заведения», насквозь пропитанного парфюмом и азиатскими благовониями, дышалось полной грудью. Дмитрий спустился на площадь, к старенькой церквушке, обогнул её и неторопливым, размеренным шагом побрёл вдоль заборов. Под сапогами чавкала осенняя, не успевшая схватиться слякоть. Лицо колол морозный воздух. Где-то жалобно подвывала собака.       Тихая ночь, мирная. Сигнал оповещения, взбудораживший округу тремя часами ранее, оказалась ложным: в пункте управления повредился датчик, инженер включил для проверки. Ничего, людям тренировка не во вред. Отсидятся по домам, поворчат, зато освежат мышечную память: проверено, что конечности начинают шевелиться быстрее под механический вой сирены.       Из-под носка отскочил камешек и с характерным «бульк!» погрузился в лужу. Под схожую, подумалось Астахову некстати, «симфонию» уходило на дно Мойки тело Распутина в шестнадцатом году. А через два месяца Россия кипела, подобно забытому на костре котлу, – злой, по-русски беспощадной яростью. Через три подписал отречение Николай II, и клокотавшую, жаждавшую крови страну вручили Михаилу Александровичу. Дмитрию вспомнились высокие своды Зимнего, взволнованный гул и мягкий шёпот Василия Эдмундовича Рачевского, заведующего Особым отделом: «Теперь всё получится. Россия спасена, Дмитрий Алексеевич! Хранил бы Бог царя, а мы всё исправим!»       Тогда ещё толком не поняли – не успели понять, – какой враг пострашнее немцев и революции. Он не умел ни спрашивать, ни сожалеть; не читал конвенций и не млел перед неотвратимостью Великого Суда; он сметал живое свирепой волной – как цунами города Японии.       После воцарения Михаила Александровича дни молодого человека закружились в водовороте: поездка в Харбин, работа в Берлине, внедрение в «белогвардейский» штаб Колчака, вдруг яро выступившего за возвращение Николая на трон, Берлин под красными знамёнами с крестами… и роковая встреча в квартире на Невском, снова перебросившая его в Красный Предел. «Происшествие» красиво вписалось в сценарий штаба: за Урал отправлялся не просто сторонник Колчака, в прошлом его «надёжный» товарищ, – туда ехал убийца дальнего родственника императрицы. Приказ Астахов получил в заключении. С потолка камеры капала вода, под койкой шуршали крысы, тем не менее он ощутил смутную радость: после стольких лет на чужбине потерял надежду надолго очутиться дома.       У моста мужчина задержался. На противоположном берегу мрачной громадиной высилась усадьба князя Романова. С момента, когда Дмитрий простился с госпожой Бекер, минули считанные часы.       Он едва признал её у ресторана. Зажили раны, сошла бледность – и место перепуганной девочки с безумным взглядом заняла привлекательная женщина. Без пяти минут жена Владимира Романова. Город разрывало от слухов вторую неделю.       Астахов закурил. Зачем Романову эта девочка? Что-то явно не вязалось. Бекер ничего особого собой не представляла: семья небогатая, заслугами перед старым царём не отличилась; ни родители, ни дочь в подозрительных связах не уличались. Князь Кирилл Владимирович по молодости водил дружбу с её отцом, но вряд ли взялся организовывать помолвку из-за тёплых чувств к другу. Невозможно. В глупенькой детской сказке – да: спас бы бедняжку из разорившейся семьи. Однако в мире, который Дмитрий знал, подобного не происходило. В нём не осталось сентиментальности, не допускались просчёты и иррациональные выборы. Точно не в высших кругах, ни на градус не остывших за двадцать лет, пролетевших со смены власти.       Революционеры и те отступили на задний план перед интригами в духе Эпохи дворцовых переворотов.       В конце улицы светились окна комендатуры. Мысли о пропавшем агенте из Москвы вновь зашевелились осиным роем. Не сквозь землю же он провалился. Отменилось бы – отыскали способ предупредить. Не о пустяке каком речь – о радисте! С начальством по телефону не свяжешься. Сказано: прибудет в последних числах сентября, раньше не жди. Куда запропастился – непонятно.       «Вчерашний студентик, но ты не смотри: парень толковый. Тебе-то сколько было? Семнадцать? – всплыл в памяти ехидный комментарий Бахтирева, самого старого из здешних агентов. – Привезти кой-чего должен. По делу наших с тобой благородных особ».       Дмитрий остановился. В сознании, словно призрак, всплыло изуродованное лицо мальчишки из грузовика – «вчерашнего студентика».              

Крепко ли спишь ты, мой друг?

Сны тебе, может быть, снятся?

Не подрываешься ль вдруг,

Тени когда шевелятся?

      

Нет ли, мой друг, у тебя

Чувства такого гнилого,

Будто кто сверху сидя,

Душит до хрипа глухого?

      

Слышишь сквозь сон, старый друг,

Шаг в тишине раздаётся?

Ведь ни души нет вокруг…

Только тот звук не уймётся.

      

Друг мой, бывает, скажи:

Взгляд на себе ощущаешь?

В чёрной, как бездна, ночи

Голос от крика срываешь?

      

По́том холодным, мой друг,

Трепетом гадким по телу

Призрачный сонм старых мук

К краю толкает, к пределу?

      

Помнишь ли ты, старый друг,

Пальцев тупое усилье?

Дрожь своих собственных рук,

Пусть и привыкших к насилью?..