На закате зарянка пела

10 октября 1937 года

      Сквозь сон Алина расслышала скрип. Он исходил то ли от окна, то ли от двери: иногда она неплотно закрывала их, и те раскачивались от сквозняков, бродивших по коридорам. Классическая история в старых домах.       Она перевернулась на живот, обняла подушку и попыталась ухватиться за ускользавшую грёзу. Сознание, потревоженное внезапностью звука, ещё обволакивал туман; тело наливалось приятной тяжестью. Понадобилось не больше минуты, чтобы задремать вновь.       Тогда скрип повторился. Девушка распахнула глаза, уставившись в глухую темень: сердце отчего-то неистово колотилось. На сей раз он звучал – или, может быть, ей почудилось, – иначе. Протяжнее. Будто кто-то, осторожно ступая, задел неплотно прилегавшую половицу.       Но кто посмел прийти в её комнату тайком? Стук трости князя она разобрала бы издали, да и не стал бы он тревожить чужой покой; прислуга вольностей себе не позволяла – без дозволения не переступала при гостье порог.       Неужели в дом пробрался вор? Или – хуже того – через какое-нибудь окно, которое забыли затворить, пролезла навия? От предположений – одно страшнее другого – по спине пробежали мурашки. Алина едва подавила порыв вскочить. Глупости! Вор не сунется в комнату к спящему, побоявшись разбудить – поднять шум и в итоге удрать ни с чем; чудовище, окажись в доме оно… нет, об этом думать не хотелось вовсе. В город навии не совались – так, по крайней мере, заверяли местные. Слишком много света, ловушек, военных… Хотя последнее их вряд ли останавливало.       Бешеное биение сердца не унималось. Алина глубоко вздохнула. Ей померещилось. Такое случалось, когда человек находился между сном и явью, – сродни неожиданно возникающему, но фантомному ощущению падения. Да и, во всяком случае, в темноте хватало шумов. Днём они терялись за бытовой суетой: топотом, разговорами, грохотом утвари, уличным гулом. Ночью же царило спокойствие. Различить в ней шелест крыльев мотылька вдруг оказывалось проще простого.       Девушка легла на спину. Дрёма окончательно схлынула, и мысли снова вернулись к вечерней встрече. Тревога не отпустила ни спустя час, ни по прошествии половины ночи; она давила на грудь необъяснимым грузом, сжимала внутренности и вынуждала до крови кусать губы. Матушка ненавидела эту «причуду»: била линейкой по пальцам, трепала за ухо. Тщетно. Некоторые привычки настолько плотно укоренялись в людях, что лишь смерть избавляла от них. Можно притворяться, сдерживаться, делать вид, что давно перерос, однако природа всегда берёт своё. Старые привычки не пропадали без следа. Никакое насилие их не выбивало, а искусственно выдрессированная сила воли пасовала перед естественным, которое имело свойство обнажаться от нервов.       За ужином Бекер была молчалива, и князь, посчитавший это признаком усталости, велел Любе подать чай на травах «непременно с диким мёдом». Когда сели у камина, он не принялся за расспросы – завёл отстранённый разговор о «вымирающей литературе». Алина, поначалу поддержавшая из вежливости, быстро прониклась нежностью к старику – его ненавязчивой заботе и понятливости. Остаток вечера пролетел незаметно. Стоило чайничку опустеть (за чем проследили с особой строгостью), князь хлопнул себя по коленям: «Ступай-ка, душенька, наверх – отдыхать. Я тоже пойду». Пережитые потрясения вытянули остатки сил, и, оставшись наедине с тишиной, она забылась, чуть коснувшись подушки.       Не раздайся дурацкий скрип, она бы до утра не вспоминала ни о каком офицере с тремя звёздочками на погонах. Дмитрий. Чего он хотел? Зачем взялся провожать? Фраза, брошенная перед расставанием, мешала списывать его поступок на обыкновенное благородство. Понимал, кто она, или догадался при знакомстве: Ильминск – небольшой город, и слухи распространялись здесь с завидной скоростью. Но допрос? Алина мало что помнила об аварии. События перемешались в густую кашу – она выхватывала из неё жалкие комочки: чьё-то перекошенное от боли лицо, залитый кровью руль, нога без ботинка… Больше ей рассказать нечего. Разве что… Она втянула прохладный воздух и резко выдохнула сквозь стиснутые зубы. Подняла раскрытую ладонь. На ней отпечатались два глубоких шрама. Она не запомнила, почему они появились… лишь бессознательное, смутное ощущение.       Шлёп, шлёп. По телу пробежала бесконтрольная волна дрожи. На секунду девушка оцепенела, застигнутая врасплох осознанием – всё это время она находилась не одна! – и рывком потянулась к светильнику. Её руку перехватили – прижали к подушке. Над самым прозвучало негромкое:       — Не включай.       А она, словно парализованная, смотрела на серую кожу, кое-где стянутую кровавой корочкой, обломанные до мяса грязные ногти, капельки воды, стекавшие на белую наволочку… Ночной гость ослабил хватку. Сквозь дыру в рукаве свитера виднелась кость. Опустит взгляд – разглядит мертвецки бледные ступни: уцелевший ботинок солдаты сняли перед погребением.       Алина зажмурилась. Ледяной страх поднялся изнутри, стиснув горло.       Андрея нет. Андрей умер. Его завернули в простыню, опустили на дно безымянной могилы у дороги. Лес обступал её с четырёх сторон: тянулся скрюченными ветвями, еловыми лапами, обнимал корнями, наседал землёй. Однажды он проглотит всё без остатка. Соберёт дань. И ни за что не выпустит.       Потому в комнате нет посторонних. То – заурядный кошмар, плод перевозбуждённого воображения.       Шлёп, шлёп. Шаги отдалились. Затем последовал глухой хлопок и щелчки застёжек. Чемодан Андрея стоял у шкафа. Девушка проходила мимо него каждый день; дня четыре назад собралась наконец-то – открыла, но сразу захлопнула. Не доставало духу избавиться от хорошо знакомых вещей.       — Спрячь. Никому не говори, что нашла.       — Что спрятать? – прошептала она, по-прежнему боясь взглянуть на пришельца.       Не отвечая на вопрос, он что-то кинул. Алина интуитивно поймала. В руках очутился металлический футляр. В замешательстве она нажала на замок: внутри к бархатной отделке крепился карманный бритвенный станок. Память услужливо подсказала: Андрей приносил его в университет. Нередко Бекер замечала в футляре сигареты, которые друг с мальчишеским озорством прятал от матери.       Глаза защипало.       — Почему… – заговорила она, однако голос подвёл. По щекам покатились слёзы.       Он вновь очутился рядом. Кровать чуть прогнулась под чужим весом. Андрей лёг. Алина не позволяла себе смотреть.       — Ты по мне скучаешь? – бескровные пальцы скользнули вдоль позвоночника. Ещё немного – и сомкнутся на шее. Она знала: лес требовал забрать её – последнее подношение перед долгой зимой. – Плачешь из-за меня?       Девушка содрогнулась.       — Почему ты преследуешь меня? – выдавила она, комкая в кулаке наволочку.       Пальцы замерли. Он издал смешок и, приникнув близко-близко, коснулся влажными губами плеча.       — Ну как же, Алина… – удивлённо, точно поражаясь её неосведомлённости, произнёс он, – ведь это ты меня убила.       Она замотала головой, заплакав сильнее: до хрипоты, до надрывного воя.              — Бедная девочка, – хмурилась Люба, поправляя сбившееся полотенце на лбу барышни.       Она застала её в лихорадке, о чём немедленно доложила Кириллу Владимировичу. Князь разволновался: сдвинул густые брови, велел Петру позвать доктора и лично поднялся в комнату, чтобы проверить состояние подопечной.       Приглашённый доктор списал состояние на нервное перенапряжение и перемену климата, накарябал на листочке рецепт и поспешил откланяться.       — Простудилась, милая, – сетовала экономка, – вон в каком лёгоньком пальтишке бегает. У молодых нынче здоровья нет. Ветерком их качает.       Князь промолчал. Правда, возвратившись в кабинет и раскурив трубку, проронил как бы невзначай:       — Вот что, Люба. Пригласи-ка на обед Астаховых деньков через пять. Мы с Дмитрием Алексеевичем дела обсудим, а Анюта с барышней побеседует. Даст бог, сойдутся, подружатся.       Экономка непонимающе моргала – что рыбка на суше. В её мозгу простуда с дружбой не вязались, потому спросила прямо – как есть.       — Беда в том, что денег у меня Алина не возьмёт, – наставническим тоном пояснил Кирилл Владимирович. – Прусская натура гордая. Выдам средства Анне Алексеевне, если язык найдут: уж она изловчится – до магазинов доведёт.       — Догадается, Ваше Сиятельство, – возразила женщина.       — Пускай. Поздно будет.       Спорить Люба не отважилась. Принесла князю чай и заняла пост у кровати больной барышни. Та наконец успокоилась: дыхание выровнялось, слёзы иссохли.       Интересовало женщину единственно, откуда на окне и полу взялись мокрые следы босых ног вперемешку с комьями грязи. И, не умея объяснить их природу, она украдкой крестилась – для надёжности, на всякий, как говорится, случай.       

***

14 октября 1937 года

      Из коридора донеслись неразборчивые крики, за ними — отчётливое, воодушевлённое:       — Драка, драка!       Шла вторая минута перерыва. Алина вздохнула, отложила на край стола непроверенное сочинение и быстрым шагом пересекла класс. Девочки, вызвавшиеся прибрать доску перед следующим уроком, уже повисли на ручке полуоткрытой двери. Бекер мягко, но настойчиво отстранила их:       — Занятие скоро начнётся. Положите на парты хрестоматии по литературе.       Они нехотя повиновались. Кабинет, отведённый ей в распоряжение, находился за углом, поэтому она видела лишь взмахи портфеля и чьи-то торчавшие из-за стены ступни в лакированных ботинках. Алина поспешила туда. Гул быстро нарастал: на зрелище слетались другие ученики.       — Что сказал?! Повтори!.. Что сказал?! – твердил мальчишеский голос, срывавшийся от злости и сбитого дыхания.       — Возьму и повторю! – хрипел второй, по всей видимости, безуспешно пытавшийся скинуть с себя противника.       Девушка протиснулась между «зрителями». Светловолосый мальчишка, усевшийся сверху, без разбора колотил упавшего кулаками. Тот, лишённый возможности отбиваться, весь сжимался, дрыгал ногами и кое-как прикрывался предплечьями. Лица обоих заливала кровь. При виде молодой учительницы толпа только сомкнулась: отовсюду слышались улюлюканье, свист, подначки. Никто не планировал ни влезать, ни уж тем более разнимать. Пока часть опасалась получить от сцепившихся ребят, другая – в этом не имелось сомнений – не собиралась мешать естественному ходу событий. В части жестокости дети подчас не уступали взрослым.       — В чём дело? Вы что здесь устроили? – воскликнула Алина, шагнув к ним. – Немедленно прекратите!       Она дотронулась до сидевшего сверху. Тот дёрнулся, смахнув её пальцы как приставучего мотылька, и с размаху ударил соперника в нос. Мальчишка под ним взвыл от боли. Бекер вздрогнула, однако, не растерявшись, без промедления вцепилась в плечи светловолосого ученика.       — Прекратите!       Ей почти удалось растащить их, когда дверь в учительскую приоткрылась и в коридор вышел Фёдор Фёдорович Волынский – учитель математики. Не признать его было нельзя с любого расстояния: он являлся обладателем запоминающегося, хотя и отталкивающего облика. Долговязый, вечно сгорбленный, с кривым ртом и прилизанными волосами Волынский, к прочему, зарекомендовал себя как неисправимый женоненавистник, брюзга и просто неприятная личность. В день знакомства он сухо пожал Бекер руку, бросив куда-то в сторону: «Мужья совсем не следят за жёнами! Что за вульгарность – использовать сладкий парфюм и носить такую юбку! Как современные, с позволения сказать, барышни вообще не забывают юбки надевать!» Он посмеялся над своей остро́той. Коллеги сконфуженно промолчали; некоторые, представившись, шёпотом извинялись. Алина себя задетой не считала. Радовалась только, что в щекотливой ситуации нашла достоинство придержать язык и не сообщила в ответ, насколько от Волынского несло отсыревшей половой тряпкой. Мужчина оказался близким другом директора. Не проглотила бы – жизнь в школе в два счёта обернулась бы для неё Адом на Земле. Люди вредительствовали изощрённее, чем навии.       Характеризовало Волынского ещё кое-что: в школьных буднях за пределами занятий он участия не принимал, зато любил (и обязательно при руководстве) высказаться на тему увиденного. Говоря простым языком, занимался обычном доносительством.       Разумеется, и теперь он окинул сцену равнодушным взглядом, повернул ключ в скважине и размеренным шагом толстовского мыслителя побрёл к лестнице.       Улучив момент, мальчишка с разбитым носом подорвался, врезался в не успевшую расступиться толпу и, едва не кувыркнувшись, понёсся в том же направлении. Второй лихо вывернулся из хватки Алины и, зло зыркнув напоследок, погнался за ним.       Беглеца он поймал у перил – сцапал прямо за шкирку, тряхнул с недетской яростью. Вид его был страшен.       — Убью, с-с-су-ука! – заорал в перекошенное от испуга лицо, занося кулак для следующего удара.       — Помогите же! – крикнула подоспевшая Алина, снова кидаясь между драчунами.       Волынский остановился. Поправил очки. Кривой рот его изобразил подобие снисходительной улыбки.       — К мальчикам надобно-с иметь подход. В них природой заложено соперничество. Воинственный дух! Это вам, конечно, не по уму – вот и носитесь за ними, как наседка с цыплятами. Ступайте в класс. Я сейчас приглашу директора, и они сами уймутся.       — Они покалечат друг друга, пока вы ходите!       — Получат урок. Что прикажете: влезть к ним третьим?       Ноги схваченного мальчишки повисли над верхней ступенькой. Он в отчаянии цеплялся за предплечья противника. По щекам текли злые слёзы. Кровь из разбитого носа запачкала подбородок, попала на белый, отглаженный воротничок.       «Он и правда его убьёт!» – пронеслось в голове Алины, а перед глазами как наяву возникли изуродованное лицо Андрея, водитель с переломанными конечностями и торчащими наружу костями. От воспоминаний к горлу подступила тошнота, во рту сделалось кисло и противно. Ей живо представилось, что мальчик лежит у основания лестницы: шея его свёрнута, и от затылка быстро-быстро на пол натекает бордовая лужица.       Рефлексы сработали скорее, чем сформировалось ясное осознание последствий. Она обхватила подростков руками и изо всех сил дёрнула на себя, успев заметить, как того, что висел над ступенькой, кто-то подхватил. Боль обожгла локти, вспыхнула в заживающих рёбрах – светловолосый паренёк приземлился сверху. Хотя он сразу скатился, подобрался и вскочил, по-звериному скаля зубы, с места сдвинуться ему не позволили – мужская рука твёрдо сжала плечо.       Алина повернула голову. Спина мальчишки мешала разглядеть вмешавшегося человека – только чёрные сапоги и угольно-серую офицерскую шинель.       Нехорошее предчувствие свернулось в животе узлом. Девушка ещё не видела лица, не слышала голоса, но каким-то образом точно знала: через пару мгновений она встретит тот самый беззастенчивый, прямой взгляд, из-за которого лишилась нормального сна.       Налетевшие с разных сторон ученики помогли подняться. Нестройным хором зазвучало обеспокоенное: «Вы в порядке, мадам Бекер?», «Ушиблись, мадам Бекер?», «Она побледнела! Принесите воды!» Она заверила, что в порядке; неимоверным усилием заставила себя разогнуться, убрать ладонь от мучительно пульсирующего бока.       И посмотрела на Дмитрия.       Глаза у него оказались зелёными.       — Не пострадали, госпожа Бекер? – спросил он, не отпуская обоих мальчиков.       Те и не думали вырываться. Светловолосый, тяжело дыша, уставился на носки ботинок. Второй зажимал нос и, дрожа, жался к офицеру.       — Я не пострадала, – ответила она и попыталась отыскать среди множества фигур Волынского.       Сейчас бы от едкого высказывания в адрес учителя математики её не удержали ни тактичность, ни свидетели – его собственные ученики. Ей хотелось накричать на мужчину, ударить по болезненно-желтоватым щекам, пусть бы это ни возымело должного эффекта – ни привело к пониманию возможных результатов бездействия. Не будь Алина поблизости, он без зазрения совести позволил бы детям переломать кости – исключительно в образовательных целях. За неполный месяц пребывания в Ильминске девушка усвоила: здесь привыкли не придавать значения «неудобным» происшествиям. Не стали бы раздувать скандал и из-за смерти какого-то школьника, тем более что каждый третий из них принадлежал к семье ссыльных. Клеймо отверженных легло на чело некоторых до рождения.       Фёдора Фёдоровича след простыл. Суета помогла ему ускользнуть незамеченным.       «Жалкий трус», – подумалось с отвращением. Решительное намерение поговорить с коллегой не отпустило. Уж на сей раз черту он пересёк – не отделается. Плевать на разнос, на будущее. Спускать его выходку Алина не намеревалась.       — Как зовут? – спросил Дмитрий у побитого мальчика.       — Никита Стреленко, – с короткой паузой сообщил он и испуганно вжал голову в плечи, словно боясь подзатыльника.       — А тебя, боец? – с задором, но строго осведомился у светленького.       — Ярослав Александрович Шолохов, – приосанился паренёк, и в зрачках его бритвой блеснул вызов.       На официальное представление мужчина отреагировал не ожидаемой от взрослого улыбкой. Чуть сильнее свёл брови, вмиг делаясь суровее.       Жёстче обозначилась линия губ.       — Что ж ты, Ярослав Александрович, громкими словами разбрасываешься? Просто, по-твоему, живое существо убить?       Мальчик молчал.       — Ты что скажешь? – обратился Дмитрий к его противнику.       — Я не виноват! – горячо воскликнул тот. – Он первый на меня кинулся!       Ярослав ощерился. Не удерживай его мужчина, одним потерянным зубом Никита бы не отделался.       — Осмелел, гад? – прошипел Шолохов, дёрнувшись в крепкой хватке. – Погоди: вечно за чужой спиной не простоишь…       — Довольно! – скомандовала Бекер, непривычно повышая голос. – Разберёмся в медицинском кабинете! Дмитрий…       Она осеклась, со смущением осознав, что не потрудилась разузнать ни отчества, ни хотя бы звания. Поначалу видеться с ним повторно не планировала – к чему лишние формальности? После погрязла в тревоге и рабочих заботах… Да и у кого спрашивать, как? «Не знаком ли вам Дмитрий – офицер с тремя звездами на погонах?» – смех да и только! Мало ли в Красном Пределе людей, чьи приметы подходили под несуразное описание!       Причину её заминки мужчина распознал моментально.       — Под конвоем вести не придётся? – уточнил он у мальчишек, после чего подтолкнул к ступенькам. – Ступайте. Без глупостей, ясно вам?       Подростки поплелись вниз. Алина и Дмитрий держались шагах в двух.       — Я был невежлив при нашей крайней встрече, – сказал он без какого-либо намёка на сожаление.       — Когда не соизволили толком представиться или когда без объяснений «пригласили» на допрос? – не сдержала сарказма Бекер.       Он усмехнулся.       — Полагаю, в обоих случаях.       От него приятно пахло – чем-то свежим, ненавязчивым, неуловимо знакомым. Схожий аромат ощущался в зимнее утро, стоило по пробуждении высунуться в окно, и мороз обжигал схватившие крючок пальцы, кусал за щёки, бил в ноздри, вызывая в душе необъяснимое волнение.       — Планируете исправлять неловкую ситуацию?       — С вашего позволения.       Алина вновь не переборола себя – покосилась на собеседника, желая украдкой рассмотреть его при свете дня.       — Позволяю.       Он остановился, вынуждая ее невольно повторить, и, повернувшись к ней, с лёгким кивком произнёс:       — Подполковник Дмитрий Алексеевич Астахов.       «Тот самый Астахов?» – голос Андрея из воспоминания зазвучал как наяву. Алина поджала губы.       — Я слышала о вас.       — Не удивлён. Плохое или хорошее?       — Трудно сказать. У вас талант производить на людей двоякое впечатление.       — Хотел бы в оправдание сослаться на двадцать лет службы в войсках, но дурной характер достался мне в наследство. Родовое богатство.       — Удивительная честность.       — Ожидаю от вас ответной откровенности.       Алина не позволила себе ни вздрогнуть, ни выдержать долгую, разоблачительную паузу.       — Я подозревала, что вы за мной. Однако у меня в расписании ещё два урока.       Он придержал для неё дверь медицинского кабинета, в который минутой ранее вошли мальчики.       — Мне не в тягость подождать, госпожа Бекер. Всё-таки я действительно преодолел неблизкий путь ради вас.