На закате зарянка пела

      Алина не придала значения откровенной насмешке в словах мужчины. Благодарно кивнула, изображая вежливость, и встала у раковины, дожидаясь, пока школьный доктор осмотрит юных пациентов. Дмитрий проследовал к окну. Владимир Карлович недоумённо глянул на него поверх круглых очков.       — В кабинете не пристало находиться посторонним, ведётся приём, – отчеканил он с врачебной строгостью, отодвинувшись от кушетки и выпрямившись. На фоне внушительной фигуры Астахова он походил на пташку – маленькую, беленькую, сгорбленную под тяжестью преклонных лет. – Прошу вас удалиться в коридор, если вы не являетесь кому-нибудь из этих сорванцов родителем или опекуном.       Он неприступной стеной стоял между офицером и детьми. Возникни надобность – в том Алина совершенно не сомневалась, – загородил бы грудью, подставившись под удар. Он не застал драку, не слышал угроз расправой, не представлял, кто был зачинщиком и кто разнимал. Для него, человека в белом халате, мальчишки оставались мальчишками, в медицинском кабинете – пациентами. И спрос с них соответствовал возрасту.       Девушка ожидала, что Астахов одёрнет доктора, укажет на своё звание, подкрепив какими-нибудь чрезвычайными полномочиями царской армии, однако тот снова удивил вымирающим благородством:       — Не опекун и не родитель, Бог миловал, – сказал он без малейшего раздражения за выговор. – Прошу прощения за вторжение. По правде сказать, я опасался, что diese kleinen Patienten удерут через окно.       — Оставьте. Разве только они пройдут через стену или пробьют собой стекло. Но первого человек не умеет, а не совершать второе должно хватить ума. Я верно говорю?       Никита закивал, с нескрываемым испугом посмотрел на своего спасителя: «Да, да, честное слово, господин офицер! Не побежим!» Ярослав Шолохов по-прежнему хранил молчание, сжимая на коленях кулаки со сбитыми костяшками. От натяжения текла кровь и пачкала запылённые брюки.       Ни от кого не укрылась разница между реакциями ребят. Владимир Карлович нахмурил брови. Астахов, задержав на Ярославе взгляд, спокойно заметил:       — Проверка лишней не бывает. Сами понимаете: страх перед наказанием свербит ощутимее ран, – и направился прочь из кабинета.       Перед уходом отвёл доктора в уголок, за ширмочку, шепнув:       — Пригласите меня, когда закончите. Поговорю с ними.       Тот сперва возражал: учительница, мол, справится, – но, услышав от мужчины что-то, чего Алина не разобрала, быстро сдался. Покачал головой, проследив за закрывающейся дверью, протёр очки и вернулся на пост – обрабатывать ушибы и ссадины.       В помещении острее запахло лекарствами. «Что же вы не поделили?» – спрашивал Владимир Карлович, прикладывая к ранке на скуле Никиты вату. Мальчик отводил глаза. На багряном лице появлялись бледные пятна. Он больше не обвинял соперника и не клялся в невиновности: то ли понял, что не поверят, то ли стыдился поступка. Судя по всему конфликт, переросший в рукоприкладство, спровоцировал он, причём осознанно. На это недвусмысленно намекали требования Ярослава повторить сказанное и пусть напускная, но дерзкая готовность Никиты подчиниться. Назло. В запале язык опережал инстинкт самосохранения.       Старания доктора оказались напрасными. Причину ссоры ребята хранили с поразительной солидарностью. Алина тоже решила не наседать: присматривалась, оценивала, потихоньку подготавливала план беседы. С мальчишками «в лоб» нельзя. Спугнёшь – они потом вовсе к себе не подпустят. А разобраться следовало. Наказание от проблемы не избавит: конфликты не исчерпывались ни исключениями, ни родителями, ни внеурочными занятиями. С таким подходом обычно становилось хуже.       Алина потёрла пульсирующий затылок, нащупала шишку. Поморщилась. Собственные действия теперь воспринимались нелепыми, непоследовательными, неумелыми. В мыслях постфактум, как нередко случалось, возникали более рациональные варианты: позвать коллег, сбегать за охранником и даже окатить драчунов холодной водой. Не вмешалась бы, распаляя тем самым гнев, – могли пострадать меньше или… Или. Никто не знал, как всё обернётся. Гадать – дело бестолковое, прошлое по волшебству не изменялось. Профессора из университета осудили бы: запаниковали, дескать, мадемуазель Бекер, в стрессовых ситуациях важно сохранять спокойствие; учитесь выдержке, тренируйте командный тон – с детьми иначе нельзя. Сумели бы её вчерашние воспитатели держать лицо, застань они аналогичный инцидент? История умалчивала.       «Вот тебе и боевое крещение с портфелями вместо пуль, – иронизировала Алина про себя. – Не появись подполковник, лететь тебе с лестницы вверх ногами, фройляйн Бекер». Смешного мало.       Владимир Карлович заканчивал перевязку. Ярослав не потухшим ещё взглядом таращился на анатомический плакат: обида жгла изнутри, требовала удовлетворения. Видно было, что отпустить её он не мог и не хотел. Окончательно присмиревший Никита качал ногой.       Девушка, как недавно Астахов, подошла к окну. На ветвях деревьев сиротливо покачивались неопавшие листья. По небу ползли грязно-серые облака. Мелко моросило.       С утра Люба жаловалась на ломоту в коленях и, подавая завтрак, приговаривала, что не сегодня-завтра до города доберётся буря. Князь по-доброму посмеялся над её ворчанием, однако настоял, чтобы Алина взяла зонт. «Вам, душечка, не хватало слечь с воспалением! Берите, берите, не то велю Петру запереть замки!» – грозил он с щемящей лаской, подставляя щёку для поцелуя. Бекер улыбнулась, поцеловала и невольно поразилась той нежности, которую испытывала к старику – человеку почти не знакомому и уже родному. Смутилась, заторопилась на работу: за полмесяца не привыкла к искренности заботы, всё искала подвох и боялась обжечься слепым доверием. Злилась за внушённую мнительность на мать, на отца, на мир, беспощадный к людям её положения.       В чём она для них провинилась? Не выбирала такую жизнь, не просила. Согрешили другие, а клеймо носила она. И оттого, вероятно, виделось ей в Ярославе что-то близкое, понятное – та же злость в глубине зрачков, то же сопротивление обществу.       — Вы читали о конфликте Лермонтова и Мартынова, мальчики? – поинтересовалась она, обняв себя за плечи. В щели задувало.       После короткой тишины, пропитанной растерянностью, Никита робко ответил:       — Да…       Алина кивнула, поощряя его участливость.       — По вашему мнению, из-за чего он произошёл?       — Мартынов завидовал Лермонтову, – заговорил тот увереннее, – всегда старался быть лучшим, но ничем не прославился. И потом враги Лермонтова подговорили его на убийство. Ну в самом деле, мадам Бекер, кто стреляется из-за шутки?!       — Ваша версия популярна, – согласилась она, – нам тоже учителя преподносили её так: Николай Мартынов был ярым недоброжелателем молодого поэта, поэтому легко поддался на провокацию. А если рассмотреть события под другим углом? Вы спрашиваете, достаточно ли одной шутки для дуэли? Недостаточно. Всё началось с кинжала – любимого оружия Николая Мартынова, которое он носил на поясе. При встрече с ним на Кавказе Лермонтов бросил неосторожный, язвительный комментарий по поводу внешнего вида старого товарища, фактически придумал ему двусмысленное прозвище. Это прозвище подхватила молодёжь из высшего света. Мартынов долгое время терпел шутки в свой адрес и в один из пятигорских вечеров, в очередной раз услышав насмешку из уст поэта, не выдержал – вызвал Лермонтова на дуэль. Отговорить его не сумели ни общие друзья, ни Михаил Юрьевич. Ну не хотелось ему идти на мировое – кровоточила задетая гордость. Правильно ли он поступил? Сами рассудите. Итог вам известен.       — К чему вы нам рассказали? – насупился Ярослав, подав голос впервые за полчаса.       «Слушал», – довольно подметила Алина. От ощущения маленькой победы уголки губ поползли вверх, но она сдержалась, театрально закашлявшись и спрятав улыбку ладонью.       — Задание вам даю на «подумать». До понедельника.       Снова повисло молчание. В кабинет заглянула учительница этикета и музыки, жена директора. Поздоровались.       — Спасибо, что присмотрели за ними, мадемуазель Бекер. Возвращайтесь на урок, дети вас заждались, – тихонько сказала она Алине и добавила громче, обращаясь к ребятам: – Вам, молодые люди, следует стыдиться своего поведения! Мы поставим родителей в известность, но прежде заготовьте речь для директора. Он крайне недоволен.       — Вы слишком мягки с этими малолетними преступниками, – с порога влез Волынский.       Кулаки Бекер сжала непроизвольно. От самодовольной физиономии «коллеги» внутри нарастала ярость. Стоило успокоиться, стерпеть, то есть выбрать безопасный, неправильный, вариант. И всё же Алина процедила, заслоняя мальчишек:       — Они дети.       Фёдор Фёдорович сложил руки за спиной, из-за чего мигом нарисовалась ассоциация с облезлым грачом. Его ухмылка не исчезла – только в глазах промелькнула искра раздражения.       — Де-е-ети? – протянул он, будто пробуя слово на вкус. – Они не дети, мадемуазель Бекер. Они – отражение пороков нового поколения. Возраст не оправдывает. Я лично слышал, как господин Шолохов грозился убить оппонента.       В воздухе повисло напряжение. Алина почувствовала, как от гнева сжимается горло. От тяжести в груди дыхание сделалось частым и рваным.       — Ваше равнодушие – неменьший порок.       Он шагнул ближе, фактически навис над ней. Девушка не отступила.       — Прошу вас покинуть кабинет, Фёдор Фёдорович! – распорядился доктор.       Возражений он не сносил, и Волынский знал это не понаслышке.       — Как вам угодно, Владимир Карлович, как вам угодно.       Алина поспешила за ним.       — С мягким сердцем надобно сидеть дома, читать сентиментальные романы и примерять платьица во французских бутиках. На большее оно не способно. К вашему сведению, равнодушие – единственный верный способ преподать урок. – Он осклабился: – И порка.       Прежде она – отличница учёбы и любимица профессоров – предпочла бы «проглотить» унижение. Пяти минут не прошло с разъяснения мальчишкам моралей: ссоры к хорошему не вели, оскорбления не прибавляли чести. Славная же сложится басня, если сама тут же схлестнётся с коллегой! Поучительная в обратную сторону.       Последнее заключение отрезвило. Негодование не унялось, и всё-таки Бекер пересилила его, бросив сдержанное, презрительное:       — Вы покрываете многословием собственную трусость, Фёдор Фёдорович. С вами спорить бесполезно – не поймёте.       Его физиономия вытянулась. Ноздри раздулись сильнее. Усмешка держалась на губах точно приклеенная.       — Я бы посчитал ниже личного достоинства спорить с женщиной.       Неожиданно скорее для себя Алина скользнула по нему дерзким, насмешливым взглядом, задержав его аккурат ниже пояса, и проронила:       — У вас есть какое-то достоинство? Если так, не обижайтесь, Фёдор Фёдорович: его не заметно.       Отвернулась быстро, пряча заалевшие наверняка щёки, и направилась к проходу на второй этаж. Детская выходка отзывалась внутри стыдом и чем-то более приятным, походившим на удовлетворение.       Девушка не сделала и пары шагов, когда её запястье сжали. Она охнула от боли. Обернулась к Волынскому. Перекошенное от ярости лицо красноречиво говорило: шпилька Алины попала в нужную точку.       — Отпустите. Я закричу! – произнесла она без какого-либо намёка на испуг. Никому бы не призналась, как заколотилось сердце и одеревенело тело.       Предупреждение не возымело эффекта. Пальцы учителя сомкнулись намертво. Он тряхнул Алина, словно та была куклой.       — Вы смеете открывать рот, когда вас не спрашивают, – прошипел он, – вы одеваетесь вульгарно, дискредитируете уважаемых, опытных коллег перед учениками. Вы находите дерзость отпускать в отношении мужчин пошлые комментарии! Я долго терпел, надеялся, что вас вразумит скорое замужество. Это вы не оставляете выбора! Господину Романову впору поблагодарить меня за науку для его будущей жены!       Он занёс ладонь. Алина твёрдо посмотрела ему в глаза. Всё её существо бросало вызов: «Бей, ну же!»       Однако удара не случилось. Неведомая сила впечатала Волынского в стену. Он вскрикнул и осел. Упасть ему не позволили – подтянули наверх, чтобы вдавить в твёрдую поверхность.       Сила та, конечно, не имела ничего общего с мистикой. Сосредотачивалась она в обычном человеке с необычным талантом появляться вовремя.       Правда, на сей раз Алину не отпускала догадка: он наблюдал за разговором с начала и не вмешался бы, не приблизься распря к рукоприкладству.       — Смотрю на вас, господин учитель, и думаю: где ж такую мразь воспитывают? – То ли из-за страха, то ли из-за ушиба лёгких Фёдор Фёдорович не нашёл, что ответить. Таращился смирно, с открытым ртом. Дмитрий встряхнул его – совсем как тот девушку. – Чего это вы притихли? На барышню вон как смело замахивались. Что ж со мной не повторите? Боитесь зубов не досчитаться?        — Вы мне угрожаете? – кадык Волынского дёрнулся. Учитель побледнел, на шее и щеках загорелись красные пятна.       Астахов и бровью не повёл.       — Нет, что вы, господин учитель. Наш брат к представителям вашей профессии относится исключительно доброжелательно, – заверил он спокойным, мягким тоном, но тут же продолжил: – Я всего лишь обращу ваше внимание, что, если вам случится попасть в беду или, тьфу-тьфу, нарваться на навий, мы со стороны понаблюдаем. Вы не против?       — Это ваша работа! – крикнул он хрипло от волнения и потому особенно жалко.       — Что – наша работа? – не прекращал издеваться Дмитрий.       — Защищать великорусских подданных! Мы обеспечиваем армию! Мы! Вы нам должны! Вы обязаны!.. Как вы смеете!..       — Вы не о том, – отмахнулся Астахов. – Армия сама себя обеспечивает при надобности, господин учитель. Не перевёлся, к счастью, дворянский род на Руси. Справляемся фамильными богатствами.       — Вы клялись защищать народ!       — Народ – понятие обширное. Одним человеком больше, одним меньше – кто заметит разницу? А вам уроком станет. Вдруг перед навиями в вас воинственный дух пробудится, который – как вы там выразились? – в мужчинах природой заложен.       Он выпустил Волынского и, стоило тому снова раскрыть рот, добил:       — Пойдите к чёрту. Ещё раз на подобном попадётесь – Бог мне судья.       Фёдор Фёдорович поплёлся прочь.       — Я буду жаловаться генералу! – ввернул он, прежде чем скрыться из вида.       Дмитрий усмехнулся.       — Пожалуется ведь, – констатировала Алина, пожелав учителю оступиться на лестнице. Чуда не произошло.       — Да пусть хоть императору пишет донос в трёх томах. Забудьте.       — Вас не накажут?       — Переживаете? – отшутился он. Бекер возмущённо сжала губы. – Я бы на вашем месте переживал за кабинет. Представьте: вбегаете – а там ученик качается на люстре. Поторопитесь. Жду вас через час.       Вопреки опасениям Астахова, люстра не пострадала. Дети галдели и смеялись. Кто-то бегал между парт, кто-то рисовал мелом рожицы или запускал самолётики – каждый, без преувеличения, нашёл занятие по душе. Нетронутые учебники лежали на краях столов.       Возвращение учительницы успокоило их не сразу. Пару-тройку минут они продолжали возиться, громко шептаться и хихикать. Алина вывела на доске домашнее задание: для полноценного урока времени не хватало.       Прозвенел звонок. Ребята высыпали в коридор. Недолго постояв перед дверью, девушка взялась за непроверенные тетради.       Рутина волнение не уняла. Мысли носились где-то далеко – в тёмных, незнакомых переходах Военного управления. Алине представилось, как её заводят туда. Солдат указывает на стул и, не проронив ни звука, закрывает дверь. Делается тихо. От страха – бесконтрольного и отупляющего – девушка не может сдвинуться с места. Весь ее мир сводится к злосчастному стулу: свет от лампы попадает на него не полностью, ножки кажутся шаткими, спинка – прямой и неудобной. На полу под ним виднеются царапины. Бекер даже предполагать боязно, сколько людей побывало здесь до нее, и того меньше ей хотелось знать, что с ними случилось потом. В полумраке мерещатся тёмные пятна неотмытой крови и характерная вонь. Однако то лишь от старости слезает краска. И пахнет обычно для замкнутых помещений – сыростью.       Скрипят петли. Алина оборачивается, от испуга затаив дыхание. На пороге, зажимая под мышкой папку с бумагами, стоит знакомый ей офицер. Остатки уверенности таят с его приходом…       «Ты ни в чём не виновата! – воспротивился внутренний голос. – Нечего бояться!» Не виновата – верно. Авария – ужасная случайность, роковое стечение обстоятельств. Если кого и винить, так это чёртовых проверяющих на «Переправе» и навий, вылезших на дорогу. Алина выжила из-за везения. В том её вины тоже нет.       Она сложила сочинения в ровную стопочку. Ребята расселись за парты.       — Откройте учебники на странице пятьдесят четыре. Сегодня мы побеседуем о символизме в балладе Василия Андреевича Жуковского «Светлана»…       К моменту разговора с Астаховым девушка порядочно перенервничала, нафантазировала с дюжину вариантов развития событий и почти смирилась с судьбой. Всё равно бы не сбежала.       На улице пахло дождём. Сгущались сумерки. На площадке перед школой волчком кружился подхваченный ветром лист. Накрапывало.       Она развернула зонт и приметила Дмитрия. Он расположился на лавочке напротив медицинского кабинета. Подле него сидел Ярослав Шолохов. Едва завидев учительницу, мальчик подорвался, попрощался с собеседником и скрылся за углом здания. Мужчина поднялся ей навстречу.       — Успели сдружиться? – поинтересовалась она, удивлённая их мирной беседой.       — Нашли общий язык, – пояснил он, жестом предложив пройтись.       — Признаться, неожиданно. Мальчик держится особняком и плохо идёт на контакт со взрослыми.       Она ожидала услышать шутку или беззлобную колкость. Астахов только плечами пожал.       — Вы правы. У меня есть козырь.       — Поделитесь? В научно-познавательных целях.       — Раз в научно-познавательных… – заулыбался он.       От его улыбки тревога немного отступила. Он не производил впечатление жестокого, несдержанного человека, готового без причины пользоваться властью. За две их встречи он не проявил ни грубость, ни бестактность; не позволил себе делать некрасивые намёки, не просил отплатить за помощь, ставя девушку в обязанное положение. «Мы встречались трижды, – исправилась Алина. – В первую он обнимал меня и оттаскивал от могилы Андрея…»       Она вспомнила, пока металась в бреду. Размытые образы, не более: огонёк сигареты, зажатой в зубах мужчины, высокий силуэт в ореоле света, шрам на губе, растрёпанные волосы под слетевшей фуражкой… Ругань сквозь зубы и упрямое: «Вытащим. Выживет».       — Спасибо, Дмитрий Алексеевич, – произнесла она наконец, от смущения принявшись терзать перчатку. – Вы трижды меня спасли.       — Вы, выходит, вспомнили?       Астахов спросил это как бы невзначай: не посмотрел испытующе, в лице не изменился. В интонации даже намёка на нажим не проявилось. Разговор продолжался буднично. Алина искала подвох по привычке, поэтому на одном дыхании выпалила:       — Только вас.       Он вдруг отчего-то хмыкнул.       — Что? – бросила она слишком резко. Слишком несдержанно. Почти с вызовом.       — И как укусили меня – тоже? Или как сопротивлялись, когда я вас нёс? Грязи по колено, дождь льёт, на хвосте толпа навий, а тут вы вырываетесь, будто я топить собрался.       Вообразив описанную им картину, Бекер засмеялась.       — Извините. Спасибо, что не сбросили в лужу.       — Сбросил, – признался он, подхватив смех. – Споткнулся. Окунулись оба, не переживайте. Не вы одна пострадавшая.       Они минули церковь. Скучающий послушник сидел на крыше пристройки и, болтая ногами, грыз яблоко. С провода за ним наблюдала стайка птиц. По дороге пронёсся чёрный «Форд». Протяжно завыл гудок. Визгнули тормоза. Лошади, привязанные у полицейского участка, заржали от испуга.       — Расскажите об аварии, госпожа Бекер. Какие-нибудь детали.       — Мне жаль вас огорчать. Из-за травмы головы я мало что запомнила.       — И всё же попытайтесь. Я не тороплю. Покурю, не против?       Астахов чиркнул спичкой, зажигая сигарету.       Алина начала с «Переправы»: задержка произошла из-за документов Андрея, они пробыли дольше положенного. Рассказала о сирене, встревоженности водителя грузовика и беспечности друга.       — Я задремала. Проснулась от шума и увидела, что наш водитель ранен.       — Какого характера были раны?       — Рваные? Я не доктор, извините. Он умирал: это я точно поняла.       Астахов кивнул, не прерывая ее, глубоко затянулся.       — Андрей потерял сознание от удара о стекло. Я собиралась остановить грузовик, но он перевернулся. Дальше ничего. Чернота.       — Вам ничего не показалось странным?       — Нет. Всё случилось быстро. Хотя… шум был странным. Наверное, в машине произошла поломка.       — Опишите его. Вместе порассуждаем. Теперь-то не найдёшь, что и когда в грузовике дало сбой.       Бекер задумалась. В голову лезла лишь одна нелепая ассоциация.       — Глупо прозвучит. Со стрельбища в Москве доносятся похожие звуки. Как бы... очередью из винтовок.       Пример его не насмешил. Он нахмурился, смял сигарету и стряхнул с воротника пепел.       — Последняя просьба – и я с вами прощаюсь.       — Прощаетесь? – удивилась Алина. – Я ожидала допрос.       — Чем не допрос? На свежем воздухе думать приятнее. Так вот, госпожа Бекер. Вещи господина Вырубова у вас? Мне бы на них взглянуть.       — Зачем вам? – насторожилась она.       — Для полноты протокола, – ответил он без заминки. – До вечера, будет приятно застать вас в домашней обстановке.       — Я не согласилась, – возразила она.       — Я не спрашивал.        Он мягко обхватил её ладонь и поднёс к губам, всего на миг согревая кожу дыханием, обжигая поцелуем. Алина застыла. Первый порыв – выдернуть руку, демонстративно, без прощаний, убраться от него подальше – сошёл на «нет». Он удержал чуть дольше, чем требовали приличия. Иная барышня укорила бы: «Вольности допускаете!» Но Алина позволила.       Позволила мягким, горячим губам касаться неуместно долго.       Позволила подушечкам пальцев скользнуть по запястью, задевая рюшу на рукаве.       Позволила сиюминутной слабости одержать над собой победу.       И всё-таки нашла волю отступить. За теплом, разлившимся внутри, прорезалась неловкость. Его ресницы дрогнули. Хватка разжалась.       — До свидания, госпожа Бекер. Ничего не прячьте, хорошо? От меня бесполезно.       Она с трудом превозмогла себя, чтобы не побежать. В вещах Андрея, под ворохом свитеров и рубашек, лежал футляр с карманной бритвой и аккуратно вшитым в бархатную подушку письмом с непонятным, нечитаемым текстом.              

Если бы нам не встретиться,

Как бы тогда я жила?

Мир близ тебя теперь вертится,

Будто планета мала.

Встретились двое нечаянно –

Так указала судьба.

Ныне душа неприкаянна –

Рвётся незнамо куда.

      

Если бы было дозволено,

Знать не желала бы я.

Встреча слезами присолена…

И позабывать ведь нельзя.

В тёмных глазах отражаются

Страхи, сомненья, мечты.

То же в моих читается –

Только ты в них загляни.

Если бы можно не встретиться,

Я б не влюбилась в тебя.

Мир наш по-прежнему вертится…

Жаль, что и спрыгнуть нельзя.