На закате зарянка пела

      «Магнолия» скромно звалась китайской чайной, но имела славу заведения несколько иного характера. «В бордель и то сходить приличнее», – морщились при упоминании старые офицеры. Эта фраза ёмко выражала мнение большей части ильминского бомонда. Или, вернее, ту крупицу мнения, которую обыкновенно проговаривали вслух. В высших кругах так уж заведено: в голове твоей могло твориться всё что угодно, но язык был обязан подчиняться общественным заповедям. Никто не заставлял верить в собственные слова. Хочешь предаваться греху? На здоровье (если таковое уместно пожелать в контексте): осуди разврат при «приличных» людях, поддержи язвительные речи – и греши со спокойной совестью. Уже не будет важно, какое для этого избрано место: условности соблюдены.       Чайная таилась в закоулке. Хотя «таилась» она лишь днём, когда из окон не лился свет и не зажигались бумажные фонарики. Пройти мимо не составляло труда: здание не пестрело яркими красками, не имело броской вывески, возле него не крутились девушки с оголёнными плечами, готовые повиснуть на локте у первого встречного солдата. Иными словами, оно ничем не выделялось и потому не привлекало внимание. Так продолжалось, пока не опускались сумерки.       Вечером из-за бумажных штор на улицу просачивался тёплый красный свет. Он падал на припорошённую снегом брусчатку двумя прямоугольниками. В них словно копошились тени. Они царапали поверхность, упирались в неё изломанными конечностями, рвались из-под земли, но выбраться не получалось. Мужчины, курившие у двери, усмехались: померещится же! Однако плевали через плечо и украдкой крестились.       О «Магнолии» ходили разные слухи. Судачили, что владелица заключила сделку с дьяволом, жила не первую сотню лет и знала город как свои пять пальцев – ни одно событие не укрывалось от её взора. Болтали, будто под длинными одеждами китаянки скрывали лисьи хвосты, в зрачках их горело колдовское пламя, и оттого клиенты побаивались смотреть в глаза красавицам.       Волновало умы людей и здание. Огни в нём зажигались сами собой, за бумажными ширмами мелькали жуткие силуэты. Кому-то чудились призрачные прикосновения, но за спиной никогда никого не оказывалось; кто-то слышал детские смех или плачь, внезапно раздававшиеся в пустых коридорах. По залу в разгар лета мог пронестись пронизывающий до костей сквозняк – и все фонари гасли.       В Ильминске всё хранило тайны. «Магнолия» не относилась к исключениям, и всё-таки к колдовству это отношения не имело.       Несмотря на истории о странностях, происходивших в её стенах, количество посетителей не уменьшалось. Даже когда над крышами завывали сирены, чайная продолжила принимать гостей. Строгие костюмы мешались с военной формой, русская речь – с экзотичным звучанием других языков.       Опасности не пугали госпожу Юн: она охотно встречала тех, у кого в кошельках водились деньги. Строгие порядки не мешали бизнесу. Договариваться она умела блестяще, а девушки, следуя воле хозяйки, обслуживали клиентов в любое время.       Влекла чайная и другой контингент. Тот, что называется, предпочитал лишний раз не светиться, а хозяйка с работницами безукоризненно умели притворяться слепыми, глухими и немыми. Рачевский как-то, лет двадцать назад, заметил: «Не люблю водить дела с азиатами: уж больно хитры. Но должное отдать надо: тайны они хранят под семью печатями. Быстрее язык откусят, чем проболтаются». Видимо, Бахтирев принял слова начальника за наставление и в Ильминске избрал для встреч именно «Магнолию». Дмитрий, в свою очередь, полагал, что старому пройдохе попросту нравились здешние красавицы. Кого-кого, а Бахтирева точно не запугать россказнями о лисицах-колдуньях.       Девушка в белом ханьфу привела Астахова к дальней комнатке и, молча поклонившись, удалилась. Он заглянул внутрь. Пахло благовоньями и улуном. За столом расположились двое – играли в сянци.       — Вы слышали легенду о старых богах? – Тонкая рука легко подхватила чайник. Обыватель бы не уследил за движением: пиала, наполненная до краёв, стояла перед клиентом через долю секунды. – Однажды на земле правили старые боги. Никто не помнит их имена, а кости тех, кто помнил, давно обратились в прах.       Бахтирев не притронулся к напитку. Он с трудом отвёл взгляд от прекрасного, расслабленного лица собеседницы, чтобы переставить фигуру. Девичий пальчик мигом передвинул другую.       — Те боги были сильны, своенравны и жестоки. Они делали что им вздумается, брали без меры, без жалости расправлялись со всеми, кто бросал им вызов. Долго продолжалось их всевластие.       Ход чёрной, ход красной. Девушка мягко улыбнулась: шах. Заметив свою неудачу, мужчина резко втянул ноздрями воздух и залпом выпил чай.       Пиалу наполнили вновь – до того быстро и ловко, что ни капли не пролилось. Астахов усмехнулся: по лицу Бахтирева понял, что проигрывался тот намеренно. К Юйлин он питал особую симпатию – не переставал ублажать её подарками. Ненавязчиво, чтобы она не отказалась, и умно: ставил на кон украшения и позволял ей выйти победителем. А играл друг отменно. В девятнадцатом даже сидел за одной доской с Алехиным. Показательная партия закончилась вничью.       — Однако боги забыли: никакая власть не вечна. На сильного всегда найдётся сильнее. Так и случилось. Мольбы измученным людей услышала Матерь Мира. «Почему вы плачете?» – спросила она. «О Матерь, – отвечали люди, – мы устали от войн и страха, наша земля умирает». Увидела она их страдания, вняла мольбам и обрушила гнев на порочных властолюбцев – изгнала их в тёмные чащи. «Отныне и вовек, покуда не погаснут луна с солнцем, вы не покинете своей темницы!» – провозгласила она. С тех пор старые боги скрываются в непроходимых лесах: озлобленные, кровожадные, не ведающие милосердия. Горе тому путнику, который встретится с ними: не видать ему дома, погубят… Но хуже услышать их зов. Раз откликнешься – и не сыщешь больше покоя: сойдёшь с ума… Мат. Игра окончена, господин.       Девушка задула свечу и, подхватив с блюдца крупную жемчужину, чуть склонила голову на прощание.       — Плутовка, – выдохнул Бахтирев. Расстроенным он не выглядел. – Следующая партия за мной.       — Я жду вас, господин, – сказала она. – Принесите мне такую же бусину: попрошу мастера сделать серьги.       Мужчина рассмеялся. Юйлин взвесила жемчужину на ладони и спрятала в широком рукаве.       Кто-то легонько потянул Астахова за пиджак. Он обернулся. За ширмой, закрывавшей лестницу, пряталась малышка Мао.       — Не забыл? – спросила без приветствий, шёпотом.       Мужчина по-отечески ущипнул её за щёчку и вынул из кармана леденец. Мао балансировала на носочках на первой ступеньке. В прошлом месяце ей исполнилось семь. Невысокая, ещё по-детски пухленькая, она купалась в безграничной любви старших «сестёр» и бабушки – хозяйки заведения. Та не разрешала ей появляться перед обычными гостями, зато без стыда гоняла по мелким поручениям. Стоило клиентам отправиться по домам, девочка спускалась вниз: помочь с уборкой и втайне от хозяйки поесть пирожных.       Строгость воспитания, однако, приносила плоды, а врождённые таланты отличали Мао от сверстников. Несмотря на возраст, она уже достойно заваривала чай, владела искусством пения, играла на инструментах и, что важнее, умела слушать и вникать.       — Бабуля говорит, что я испорчу зубы, – доверительно поделилась она, избавившись от упаковки и сунув конфету в рот.       — Будешь есть много сладкого – испортишь, – подтвердил Дмитрий.       На кругленьком личике возникло задумчивое выражение.       — Но ты меня не выдаёшь, – констатировала она наконец, – потому что тоже боишься бабулю, – и, проворно взбежав по ступенькам, скрылась на втором этаже.       Астахов сунул руку в карман – будто за пачкой сигарет – и с удовлетворением обнаружил в нём небольшой, с напёрсток, лоскуток, завёрнутый рулоном.       Юйлин, проходя мимо, глянула на него с откровенным озорством.       — Вчера Мао Мао сказала, что хочет за вас замуж, когда подрастёт, – сообщила она. – Вы её совсем разбалуете.       — К тому времени я превращусь в седого старика.       — Любовь всё стерпит.       — Не издевайтесь. Я её не балую. У вас порядки полицайские: кто запрещает детям сладости, если нет проблем со здоровьем? Поверьте: через пару-тройку лет она обо мне и не подумает. О каких чувствах речь? Я, может, в её возрасте мечтал жениться на Лине Кавальери. В тысяча девятьсот шестом увидел в Москве – и влюбился. Мне было без пяти минут восемь. А сейчас её лица не вспомню. Тем более я давно обвенчался.       Девушка одарила его улыбкой. В глазах промелькнули искорки веселья и понимание.       — России кольцо на палец не оденешь.       — Кольцо нужно человеку для успокоения сердца и удовлетворения собственничества. Родине достаточно клятвы верности.       Она тихонько засмеялась, прикрыв рот круглым веером.       — Вы всегда несносны! За то и нравитесь женщинам. До свидания, господин. Приходите ко мне. Я не откажусь сыграть с вами.       Скоро её силуэт растаял в темноте коридора. Девушки в «Магнолии» и правда напоминали существ из мифов: передвигались незаметно, обладали волшебной проницательностью и без спроса заглядывали в душу. Неудивительно, что Астахов предпочитал «Заведение». Мими больше насмешничала, чем ковыряла нутро.       Старик погрозил ему пальцем: не лезь, мол, щенок, у меня место нагрето. Следом плеснул в чашки рисового самогона, заулыбался. Дмитрий прошёл в комнатку, плотно затворив дверь. Стояла духота. Слышался запах алкоголя. Углы утопали в полумраке.       Бахтиреву на вид было около шестидесяти. При знакомстве он представился Василием Семёновичем. Настоящее имя хранилось в архиве Особого отдела. Дмитрий обращался просто – по фамилии. Меньше резало слух.        «Умнейший мужчина приятной наружности», – описывала его Анна, встретившись с ним на «приветственном» приёме у Романовых. Не поспоришь. Высокий, полноватый, с аккуратными усами, не лишённый манер и обаяния, он производил впечатление добродушного, компанейского человека. Такого разве заподозришь в подпольных делишках? Скорее уж в пристрастии к водке, пышногрудым барышням и скандальным новостям. За последними он даже вёл охоту. Обязывала легенда: Бахтирев трудился главным редактором газеты «Сибирский Вечерникъ».       В сердце генерала Исаева он занимал отдельную полку: между неприязнью, ненавистью и примирением ради выгоды. Иногда они вместе пили. Заканчивались кутежи в основном громкими ссорами, и поэтому при необходимости генерал отправлял на беседы с «журналюгой» Астахова. Знал: подполковник с редактором ладил. Дружбы не водил, лишний раз не пересекался, но общался вполне по-товарищески. Этого хватало.       Откуда ж ему пронюхать, что он своими руками создавал прикрытие царским агентам? Подполковнику он худо-бедно доверял, на Бахтирева навесил ярлык дельца и не предполагал за ним подвоха. За исключением, пожалуй, информационного: новости в газетах умели освещать самым невыгодным для Исаева образом. Если с остальными вопрос «смягчения» или «умалчивания» решался деньгами, то с редактором «Сибирского Вечерника» приходилось устраивать целый переговорный процесс. Рубли он брал неохотно, на запугивания не реагировал и вообще, по выражению генерала, являлся «занозой посередь ягодиц». Бахтирев именовал это частью образа, однако сказками о ролях и легендах следовало снабжать новичков. Дмитрий работал с ним не первый год и понимал: старику всего лишь нравилось досаждать Исаеву. Он изводил бы генерала и без карт-бланша от руководства. Не любил его – и то мягко сказано. Мотивы наверняка имелись. Возможно, за его отношением лежало что-то личное. Астахов не вникал, не расспрашивал: не принято как-то.       — Что, Дмитрий Алексеевич, деньги предлагать станешь? – подмигнув, грозно осведомился Бахтирев. – Всё равно напечатаю о халатности офицеров на «Переправе»! Куда это годится? Двух человек по дурости загубили! Пускай твой начальник хоть усы выдёргивает! На-пе-ча-та-ю!       Дмитрий сел на стул, подвинул наполненную чашку к краю стола. Из-под донышка выпала маленькая записка, которую он незаметным движением спрятал за подкладкой пиджака. Даже борта не шелохнулись.       — Ты сегодня без настроения, Василий Семёнович. С каких пор мы сразу к делам? Дай горло промочить – и ругайся на нашу солдатскую скрупулёзность сколько пожелаешь.       Затем выпил. Бахтирев налил снова, не забыв подцепить свёрток, помещённый всё под ту же чашку. Небольшой, с мизинец. Старик нахмурился. Гильзу наощупь вряд ли с чем спутаешь.       — Мы тоже не мух ловили, – заверил Дмитрий.       Вещицу он раскопал ранним утром. Причём буквально: пришлось повозиться в грязи – чуть ли не на коленях проползти по схеме аварии в натуральную величину. Ничего конкретного он не искал, но найти всё-таки надеялся.       Догадка по поводу посланного из Москвы «студентика» осенила внезапно. Слишком уж много подозрительных деталей окружало то ночное происшествие месячной давности. На следующий день после аварии Астахов связался с «Переправой»: выяснить причину задержки грузовика. Объясниться не сумели, и он велел пригнать к его кабинету дежуривший ночью взвод в полном составе. Сутки спустя к нему по очереди заходили двадцать пять человек. Искомая причина обнаружилась: пассажир по фамилии Вырубов пытался въехать в «Красный Предел» без документов и разрешений. На вопросы отвечал, что не успели изготовить, выслали следующим поездом. Его спутница, барышня Бекер, подтверждала: господин Вырубов вызвался добровольцем, его поездка в Ильминск не планировалась руководством университета.       На допросе всплыло ещё кое-что: дежурные в один голос уверяли, будто грузовик пересёк границу за пять часов до заката. Тут и крылась вторая загвоздка.       Не нужно обладать математическим складом ума, чтобы прикинуть расстояние от шлагбаума до Ильминска и прийти к элементарному выводу: опытный водитель довезёт пассажиров максимум за четыре часа. И это с учётом погодных условий!       Вопрос: почему грузовик очутился на дороге ночью?       Второй, не менее значимый: как оказалось, что он преодолел только около половины пути? При обычной скорости, без поломок и остановок даже новичок управился бы лучше. Бекер явно дала понять: их провожатый волновался из-за затянувшегося досмотра, ехали без перерывов.       Дмитрий вздохнул. Картинка складывалась, но кусочков в ней недоставало.       В истории хватало странностей. К ним прибавлялись нетипичный для навий характер ран на теле парня… и след от выстрела в кабине со стороны водителя. Из-за него-то Астахов и провёл утро на природе – в поисках гильзы.       Прямо сцена для бульварной прозы: рассветные сумерки, пение птиц и одинокий военный на четвереньках.       — С вашими внутренними расследованиями проблем не оберешься. Вечно у вас получается: лечили зуб, а вскрыли череп, – проворчал Бахтирев. – Я проверю… ваши наработки.       — Полагаюсь на тебя. И статейку ты придержи. Глядишь, обстоятельства новые возникнут… Не зли Исаева. Он без того рвёт и мечет. Офицеры на совещания заходить боятся.       Осушив чашу, собеседник громко стукнул ей по столу.       — Слышал, Романов возвращается, – сказал он. – Потому пёс лает: ждёт от хозяина пинок под зад за то, что невесту не уберёг. Вот, казалось бы, девица без роду и племени. Маленький незначительный человечек. А, скажи, носятся с ней всем составом… Князь пылинки сдувает. Исаев суетится. Мне уже интересно посмотреть, какая она. Хоть опиши, Дмитрий Алексеевич!       — Нечего описывать. Вечером у Романовых налюбуешься, – отозвался Астахов.       Красный фонарь над ними качнулся от сквозняка: в коридоре открыли окно. Мужчина поднялся, оправил пиджак и, попрощавшись, покинул комнатку.       В памяти возникли тёмные глаза, смотревшие на него то с возмущением, то с укором. Маленькая родинка на скуле. Румянец на светлой коже. Розовые, мягкие губы, с которых нередко срывалось что-нибудь раздражающее, провокационное, ответно-дерзкое.       Он мотнул головой, прогоняя навязчивый образ.       «Что же ты значишь – маленький незначительный человечек?»       

***

      Дурное предчувствие не покидало Дмитрия от «Магнолии». За ним не следили: на подобное с годами развивалось острое чутьё. Однако между рёбер свербело и грызло, в висках стучало неясное: «Берегись!»       Он оставил «Хорьх» у подъезда. Квартира Анны располагалась на втором этаже. В окне горел свет. За задёрнутыми шторами различался женский силуэт.       От тротуара отъезжал чёрный «Форд». Мужчина нахмурился. В темноте номера показались ему смутно знакомыми. Он попытался вспомнить, где видел их, но бросил взгляд на наручные часы: без четверти восемь. Скоро Анна спустится к автомобилю и никакие оправдания не избавят его от лекции о манерах и пунктуальности. Они и без того опаздывали.       Консьерж листал книгу с засаленной обложкой. Завидев Астахова, он широко улыбнулся:       — Никак, Дмитрий Алексеевич, дорогу размыло? Вы обыкновенно у себя оставляете. Не проедет ваш «немец»?       — Проедет, куда денется. Отмывать потом устанешь, – поморщился мужчина. – Пешая прогулка здоровью не повредит.       — И то верно. Распогодилось к ночи. Вы, стало быть, к Анне Алексеевне? Она справлялась о вас.       — Ругалась?       — Малость.       — Передай, что я в управление. Через пятнадцать минут буду. Заберу подарки – и за ней. Сегодня кабинеты в цветах утопают. Между ваз не пролезть.       — Носи солдаты цветы вместо ружей, мир стал бы светлее, – глубокомысленно изрёк консьерж и вернулся к учётной книге.       На улице подмораживало: лужи стянула тонкая корочка льда. В небе висела бледно-жёлтая луна. Перемигивались сибирские звёзды. Хорошо. Светло. Сам с тенями не сольёшься и других не пропустишь.       Астахов поднял воротник пальто и свернул за угол – на узкую тропинку между домами. Тревога сильнее стиснула грудь. Необъяснимая, она ощущалась вдвое острее. Он привык доверять чутью. Оно надрывно верещало: «Что-то случится!» Но что и когда?       Неужто его разволновала новость о возвращении Романова? Вряд ли. Информаторы Бахтирева промахнулись: молодой князь уже находился в Ильминске. В записке, переданной Мао, говорилось, что князя заметили в Николаевском монастыре. Тайком въехал. Не хотел, чтобы в городе прознали.       Значит, явится домой. При параде и под фанфары. Помпезность и символизм он любил не по отцу.       Дежурный на пропускном пункте открыл было рот, чтобы потребовать назваться, и сразу захлопнул, комично стукнув зубами. Вытянулся. Глаза почти скрылись под шапкой.       — Без происшествий?       — Так точно, Ваше высокоблагородие!       — Генерал на месте?       — Отбыли-с с супругой!       Дмитрий кивнул для порядка. Ночь и правда протекала спокойно. Во дворе затихал дробный шаг часовых. У входа в здание курили двое офицеров.       Он поднялся на второй этаж. Из крайнего кабинета доносилась тихая музыка. Татаринков привычно засиживался допоздна.       Астахов пересёк пустой коридор, повернул ключ в двери кабинета. Пахло непривычно – розами. «Бордовый подойдёт к цвету её волос», – подумал он рассеянно и тронул выключатель.       В этот миг в тело словно ударил электрический разряд. Гулко застучало сердце, кровь зашумела в ушах… Дмитрий резко обернулся – как раз вовремя, чтобы перехватить нож. Неудачная попытка не остановила нападавшего. Он замахнулся снова, целя в живот. Астахов метнулся вбок, задел графин на кофейном столике. Стекло со звоном разлетелось по полу.       Второй возник из смежной комнаты. Ударил кулаком – не попал, зато вынудил отшатнуться к шкафу. Дмитрий ногой толкнул к нему стул, предплечьем парировал атаку его напарника. Без промедления ответил ударом в челюсть. Нападавший со стоном отпрянул. Астахов схватил его за запястье – попытаться выбить нож. Не успел: налетел второй. Голова глухо, до фантомных искр приложилась о стену, зрение поплыло. Подполковник пошатнулся.       Перехватили поперёк груди. Вспышкой мелькнуло лезвие. Он ногой отпихнул нападавшего с ножом. Рывком качнулся назад, вынуждая сжимавшего его человека оступиться, споткнуться о стул и разжать хватку. Однако устоять тоже не вышло, и оба рухнули на мокрый, усыпанный осколками ковёр. Покатились, силясь достать друг до друга кулаками.       «У Татаренкова горела лампа! Должен же услышать, чёрт его...!»       Извернувшись, Дмитрий навалился на противника, обхватил его голову и с силой припечатал затылком о пол. Раз, второй, третий… Брызнула кровь. Нападавший мычал и метался под ним в бесполезной потуге освободиться. Всё слабее, слабее… По полу расползалось тёмное пятно.       На периферии пронеслась тень. В плечи вцепились, потянули назад. Он упал, обхватив противника за щиколотку, утягивая его за собой. Под спинами захрустело стекло. Нож заскользил по паркету.       Нащупав осколок ладонью, Дмитрий наотмашь рубанул им по лицу над ним.       — Ваше высокоблагородие!       Он отвлёкся на дверь: снаружи яростно дёргали ручку. Заело замок. «Выбивай!» – крикнули зычно, и дверь содрогнулась.       Горло намертво стиснули скользкие от крови пальцы. Мужчина захрипел, лягнул нападавшего коленом. Хватка ослабла, но не пропала. Помещение расплывалось.       Он собрал остатки воли, ударил противника кулаком в скулу и скинул. Сел. Закашлялся.       Дверь повисла на петлях.       — Стоять!       Загрохотали тяжёлые шаги. Грянул выстрел. Кто-то осторожно дотронулся до плеча. Татаринков собственной персоной.       — Ваше высокоблагородие, целы?       Отповедь осела на языке, стоило Дмитрию поднять на подчинённого взгляд. Рубашка выпущена, расстёгнута, ремень ослаблен, взмыленные от пота волосы взлохмачены… По совокупности наблюдений следовало сделать вывод, что Татаренков решил заночевать на работе и не выключил музыку перед сном.       Если бы не одно «но»: на шее и ключице красовались свежие отпечатки женской помады.       — Володя, кто же трахается под ноктюрны Шопена? – просипел Астахов, потирая шею.       Взлохмаченный Татаренков посмотрел на него растерянно. К бледным щекам прилила краска, а губы в противовес растянулись в весёлой улыбке.       — Под Чайковского прикажете, Ваше высокоблагородие?       — Прикажу проверить лежачего на признаки жизни, – усмехнулся Дмитрий, кивнув на неудачливого убийцу, – и не разлагать ночную дисциплину: води женщин домой.       — Будет исполнено, Ваше высокоблагородие! – отчеканил Владимир. Переместился к неподвижному телу, прощупал пульс. – Жив.       Астахов поднялся. В бок запоздало стрельнула боль. Он приложил ладонь к промокшей рубашке – сквозь пальцы просочилась кровь. Всё-таки задел.       Солдат, бросившийся за вторым нападавшим, понуро бросил: «Ушел. Велите поднимать людей?» Дмитрий опустился в кресло. После столкновения со стеной в висках противно пульсировало.       — Вызывай медицинскую бригаду. Пусть забирают клиента. Приставьте к нему человек шесть. Чтобы дыхнуть без вашего контроля не смел. Ясно? Выполняй.       Солдат щёлкнул каблуками и выбежал прочь. Татаринков почесал затылок.       — Вас бы это… перебинтовать.       — Бинтуй, Володя, – устало скомандовал Астахов. Минутная стрелка на часах приближалась к двенадцати. Он живо представил, как Анна нетерпеливо и зло стучит ногой по брусчатке. – Форму из шкафа достань.       — Парадную? – скептически уточнил подчинённый. Знал: спорить с начальником бесполезно.       — Обычную. Будем с Романовым оттенять друг друга, если заявится. Белый конь и der Drahtesel.       Он покосился на бессознательного человека.       — И вот что, Володя: Ане ни слова.              

Тише, тише, стисни зубы.

Слышишь, веточка трещит?

Звук издашь – и оба трупы.

Нас Господь не защитит.

Шаг всё ближе раздаётся.

Крепко нож зажат в руке.

Повезёт нам – обойдётся.

Жизнь всегда на волоске.

Кто-то дышит за спиною.

Жмись к забору, не робей.

Нет стремления к покою

У таких, как мы, людей.

      

Мы вдвоём. За стенкой трое.

За забором ещё три.

Стойкость – дело наживное.

Не трясись. Ведь не нашли!

      

Жизнь у нас, мой друг, такая:

Куда Родина пошлёт,

Там и будешь умирая

Слушать птичка как поёт.