На закате зарянка пела

15 октября 1937 года

      Под ногой сломалась ветка, спугнув с куста пташку. С металлическим скрипом качнулся пустой бидон. Брат Онуфрий, маленький, сгорбленный, но не по годам резвый монах, остановился: впереди померещилось какое-то движение.       Шёл восьмой час утра. За ночь землю припорошило снегом, который приятно похрустывал под подошвой. Тропа к источнику шла через лес, однако монастырь не позволял природе овладеть ею: деревья опиливались каждый год, благодаря чему открывался вид на небо, обрезались кустарники, землю посыпали песком и гранитной крошкой. Никакая катастрофа или смертельная угроза не заставила бы монахов воздержаться от походов к святыне. По темноте, правда, бродить не осмеливались. Даже в пасхальную ночь и на Крещение ворота монастыря не отворялись. Недаром в народе говорили: «Бережёного Бог бережёт». Шутить с судьбою – дело гиблое.       Погода держалась пасмурная. Солнце не выползало из-за туч вторую неделю. Ветер лениво гнал с Уральских гор грязно-серые облака. Дождь сменялся снегом. Мороз крепчал и уже не спешил отступать с приходом дня. Всё предвещало скорую зиму.       Темнело рано, рассветало поздно. Да и как «рассветало»? Сумрак не рассеивался часов до десяти. В лесу дымка держалась того дольше – смотри в оба, чтобы не поскользнуться, не споткнуться и не укатиться в овраг. Тропа тропою, а чуть зазеваешься – и срывай репьи с рясы, потирая ушибленное седалище. Лес рассеянности не прощал.       Брат Онуфрий жил при Николаевском не первый десяток лет. Всякое видал: объяснимое, странное, благое, пугающее – в здешних краях поневоле не только в Бога уверуешь. И на молитву особо не понадеешься. Игумен бранил: не пристало православным из-за языческих выдумок трястись. Братья не спорили. Временами, впрочем, поднимались между ними шёпотки. Разное говорили: то детский смех в глуши почудится, то заплачет кто-то тонко-тонко за спиной, то девица срамная за деревьями пробежит, то в тумане посреди дороги глаза красные загорятся. Или заплутаешь в знакомом месте. Чудно́!       Нечистый проделки любил. Тут ему раздолье: каждую пядь не осветишь и крестом не отметишь. Земли древние – жертвенной кровью пропитаны, осквернены капищами, чуждыми знаками исписаны… Словом, нехорошие. Что бы злу не разгуляться?       Старик оглянулся на подёрнутую дымкой громадину монастыря. Отсюда виднелась западная стена. На верёвке чуть колыхались простыни. Отойти далеко не успел – быстрым шагом доберётся до калитки минут за десять, за водой сходит позже… И светлее, и спокойнее.       Он снова уставился на тропу. За камнем та заворачивала в густые заросли, плотно смыкавшиеся по обеим её сторонам. В полумраке силуэты деревьев выглядели расплывчато и вовсе не жутко. Живи он в другом краю и в другую эпоху, сказал бы: «Мирно». Ничто не намекало на недавнее наваждение.       Прислушался. Лес наполняли звуки. Где-то рядом, за кустарником, стучал по коре дятел, выискивая насекомых; заунывно потрескивали старые исполины, жалуясь на одряхлевшую оболочку; издали неслась сладкая птичья трель. Звучала она знакомо. На Родине, в Воронежской губернии, певчую птаху называли малиновкой. Лет шестьдесят назад дед показывал: «Гляди-ка, Алексашка, какая у неё грудка! Ярче царёва золота!» Образ маленькой красивой птички навсегда отпечатался в детском уме.       Липкий страх, возникший из ниоткуда, отступил. Слабые отголоски его всё ещё отзывались внутри, но конечности не немели и сердце не заходилось неистовым боем. Брат Онуфрий перекрестился и, по-доброму сетуя на свою старческую опасливость, двинулся к источнику. Мало ли что в сумерках пригрезится. Лисица за зайцем проскочит – воображение с перепуга лешего нарисует.       Старик зашёл за камень. Монастырь скрылся за нестройными рядами стволов. Со скрипом покачивался бидон, малиновка продолжала петь – надрывнее, звонче. Сбоку, в зарослях, захрустело – как если бы упала большая ветка или пробежало крупное животное. Брат Онуфрий вздрогнул, посмотрел в чащу – ничего.       Звук – уже тише – повторился шагах в пяти. Его источник не спешил ни показываться, ни нападать – он удалялся, однако специально не позволял монаху отстать.       Бессознательный страх с новой силой сдавил грудину. Он забился в висках, скрутил живот, удавкой оплёл горло, мешая нормально вдохнуть. Старик ускорился. Возле источника стояла бревенчатая часовенка. Доберётся, запрёт дверь – и до самого полудня простоит на коленях у образа. В обратный путь возьмёт свечу – лишь бы не сгинуть, лишь бы успеть.       В мыслях возникло злое, потому грешное: в происходивших странностях виноват князь. Отец его был человеком набожным, перед смертью проводил много времени в покаянии и молитве: винился в сотворённом с умыслом и без такового, просил за супругу с детьми, вымаливал прощение брату и светлое будущее – стране. После утраты родителя мальчика как подменили. Он закрылся от мира, стал проводить дни в старинной монастырской библиотеке и, по слухам, спутался с коренными обитателями этих гиблых мест. Ни цари прошлого, ни правители настоящего не сумели вытравить из своих владений заразу, паразитировавшую здесь тысячелетиями – сродни опухали… Огонь, меч, слово – ничто не имело над ней власти и не могло удалить под корень. Где сохранилась частичка, всё вырастало заново.       Лучше бы князю не возвращаться. Ехал бы за границу – да жил себе всласть на фамильные деньги. Затаённая в нём обида отравляла.       Старик чувствовал: рано или поздно случится беда. Мало их, что ли, на долю страны с начало века впало? По пальцам не сосчитать!       За деревьями блеснуло оконце. Брата Онуфрия на мгновенье охватило радостное волнение: вот оно – спасение! Он ступил на открытый участок, поскользнулся на присыпанной снегом земле и упал в ручей, приложившись о камни.       Вода журчала тихонько и весело. Он со стоном приподнялся, ощущая парализующий холод. Глаза заливала кровь.       — Старец, а старец, – услышал он тоскливый женский голос, растягивающий гласные, и затрясся от ужаса, – какой нынче день?       Монах встал на четвереньки и вперил взгляд в женщину, присевшую у ручья. Что-то в ней насторожило его. Заставило попятится. На вид немолодая крестьянка. Одета просто, хоть и не по погоде легко, длинные – до пят! – волосы распущены и косматы…       Глядела она страшно. Точь-в-точь восставший из могилы мертвец. Тёмные, почти чёрные, глазищи уставились на него – и не шелохнуться, не отвести своих.       Навернулись слёзы. Подумалось простое и смиренное: обратной дороги нет.       — Пятница, День памяти святых мучеников Киприана и Иустинии, – пролепетал брат Онуфрий. Кем бы ни была женщина, не следовало злить её молчанием.       Женщина склонилась вбок, широко улыбнувшись. В длинных руках она крутила моток пряжи. Он показался диковинным: грязный, в бурых пятнах, сваленный, неоднородный, с торчащими волосками и повисшими на них кусками материи.       — Разве ж они достойны почитания? – спросила она, растянув губы ещё сильнее.       От страха старик не нашёл, что ответить. Язык к нёбу присох.       Женщина поднялась и, не заступая в воду крупными босыми ступнями, потянулась к его голове. Обхватила с обеих сторон. Старик задрожал, по-рыбьи широко раскрыл рот, силясь глотнуть побольше воздуха.       Незнакомка наклонилась к самому лицу и проговорила:       — Мой день пятница. Мо-о-ой.       Из горла вырвался истошный вопль: тело охватила нестерпимая боль. Вскоре сердце замолчало: разорвалось, не выдержав.       А малиновка всё пела свою пронзительную, похоронную песнь.       

***

ранее

      Суета в усадьбе царила уж третий день, но к вечеру четырнадцатого октября приобрела какие-то немыслимые масштабы. Прислуга носилась по дому со скатертями, вазами, посудой; то там, то здесь раздавались грозные окрики Любы «Куда подевался Василий?!», «Почему терраса не убрана?!», «Ровнее стели, ровнее!» От ароматов из кухни рот наполнялся слюной. Алина не притрагивалась к еде с завтрака. Заботливая Люба предложила накрыть поздний обед, когда девушка в спешке поднималась в комнату, однако та отказалась: голову занимали только завуалированные угрозы Астахова.       Он не сказал ничего особенного, не выдал свою осведомлённость: мало ли зачем ему понадобилось осматривать вещи Андрея. Если поручили разобраться в происшествии, то, наверное, имел право и какие-никакие основания. Бекер плохо разбиралась в следственных мероприятиях, потому не могла сходу придумать логичное объяснение для необходимости рыться в имуществе друга. Чутьё подсказывало: с просьбой что-то было не так. Слишком внезапно подполковник заинтересовался подробностями аварии. Предостережение Андрея усиливало беспокойство.       За пару часов она успела сотню раз пожалеть, что не отправила чемодан в Москву – родителям Вырубова. Его отец в письме, помимо прочего, просил распорядиться уцелевшими вещами «по своему усмотрению». Мать в короткой записке, пришедшей на минувшей неделе, требовала переслать всё в Петроград по указанному адресу и, нисколько не смущаясь, приложила деньги для оплаты почтовых расходов. При виде хрустящих купюр в конверте Алина вспыхнула от негодования: до того жалко и унизительно выглядел жест. Она бы не посмела брать деньги у родителей друга, и госпожа Вырубова прекрасно это знала. Однако и прежде она не упускала возможности тонко указать на положение семьи Бекер. Сколь бы громким не считалось имя рода, разорившиеся дворяне уже не воспринимались ровней остальным.       Да, следовало вернуть вещи сразу же после получения письма. Избавиться ото всего, что напоминало об Андрее. Вычеркнуть, как и настаивала мадам, себя из жизни Вырубовых, оборвав последнюю ниточку. Но Алина медлила. Откладывала. И вот к чему привела её нерасторопность.       От досады у неё никак не выходило накрасить губы. Она провела за зеркалом около часа, и основную часть времени мучалась с помадой.       Чёртов Астахов с его допросами, протоколами и предупреждениями! Привязался так, что не отделаешься. Хватало проблем без него! «Разрешите пригласить вас на допрос», «Соизвольте показать чемоданы», «Будьте любезны говорить откровенно» – какая деликатность, вы подумайте! Не мужчина – вежливость во плоти! Мечта любой женщины… не имеющей способностей к критическому мышлению. Ко всякой его учтивости надлежало приписывать «в противном случае…» Он не позволял себе пересекать черту, при этом не гнушался прибегать к давлению. Рано она решила, что он не пользовался положением в обществе. Пользовался! И бесстыдно.       Меньше всего хотелось видеть его сегодня вечером. Или… Бекер впилась взглядом в отражение. «Лжешь», – говорили тщательно подведённые глаза, очерченные брови, французские румяна и многострадальные губы, с которыми она возилась битый час. Камеристка, которую в доме нежно величали Мари, стойко вынесла «капризное настроение барышни»: не с первой попытки, подстраиваясь под замечания, уложила волосы, одела украшения и приготовила новое платье. Выбирали из трёх, потратив, по ощущениям, целую вечность. Мари не выказала недовольства, проронив лишь проницательное:       — Барышня готовится к важной встрече?       — Да. Со светом Ильминска, – ответила Алина. От смущения к щекам прилила кровь: язык мог обмануть кого угодно, но не свою же голову.       Камеристка понимающе закивала и предложила остановиться на чёрном с серебряной нитью. Теперь переливающийся наряд лежал на кровати, ненавязчиво напоминая, что к восьми комнаты наполнятся шумом голосов и звоном бокалов.       Бекер вздохнула, едва не сжав волосы. Не верилось, что события в школе произошли сегодня. Ещё более невероятным представлялось желание увидеть Астахова. Предательское, глупое, чуть ли не кощунственное… Когда мысли о нём захватили иррациональную её часть? На пути от ресторана после избавления от солдат? Или в коридоре после стычки с Волынским? А, может, в мимолётные встречи в городе, в которые он кивал издалека или вовсе не замечал? И под пытками Алина бы не призналась, в какой момент чувство пустило корень, – попросту не представляла. Упустила.       Девушка замерла. От осознания лицо снова загорелось алым. Чувство… Она тихо и невесело засмеялась над собой. Вряд ли восприятие ей Астахова объяснялось возвышенными, поэтичными словами. Он благороден и красив. Она юна, впечатлительна и откровенно неопытна в вопросах человеческих взаимоотношений. С подобным набором легко пуститься в фантазёрство. Чем же она при таком раскладе отличалась от наивных девиц, воспитанных на сентиментальных романах? Не она ли бранила Андрея за мечтательность? Друг бы от души повеселился.       Она снова взялась за помаду, чтобы довести дело до конца. Правда плавала на поверхности: ничем не отличалась. Обычная девочка, жаждущая чьей-нибудь бескорыстной любви. По иронии без пяти минут жена незнакомца.       В дверь постучали. Вошла Мари.       — Барышня, князь просит вас спуститься в маленькую гостиную.       — Что-то случилось? – нахмурилась Алина.       — Он не выглядел встревоженным, – заверила девушка, после чего помогла надеть платье и довольно заметила: – Вы очень похорошели, когда поправились! В первые недели напоминали привидение, а теперь взгляните – настоящая красавица!       — Много болтаешь, – смутилась Бекер, хотя отражение в зеркале несомненно подтверждало комментарий Мари: ни впалых щёк, ни синяков, ни болезненной бледности. Князь позаботился о хорошем питании, отдыхе и лучших лекарствах, тогда как Люба, добродушный (и неподкупный) Цербер, контролировала соблюдение режима. Алине не оставили шанса сохранить «призрачный» образ.       — Правду говорю, барышня, – заулыбалась камеристка, и Бекер невольно улыбнулась в ответ.       Результат ей нравился. Место обыкновенной миловидной девочки заняла привлекательная женщина. Жаль, внутри не перекроишь. Для настоящего взросления нарядов и косметики маловато.       Через несколько минут она спустилась в гостиную. Давно стемнело. С улицы в комнату просачивался мягкий оранжевый свет. В камине тлели угли. Алина прищурилась. После ярко горящих ламп в коридорах гостиная выглядела мрачной и покинутой. Кирилл Владимирович по охотничьей привычке любил живой огонь и не брезгал самостоятельно его поддерживать. Бекер нередко случалось заставать его с розжигом: больные ноги старого князя не останавливали. «Порядок должен быть везде, – твердил постоянно, – и в моём доме он начинается с меня». Прислушивался он исключительно к увещеваниям Любы, и подобное обстоятельство – умение воздействовать на упёртого князя – добавляло ей авторитет.       Потому, не застав старика за повседневной рутиной, Алина забеспокоилась. Он сидел в кресле: девушка различила руку на подлокотнике – и молчал, даже не шевелился.       — Кирилл Владимирович, вам нездоровится?       Она тихонько приблизилась к нему – вдруг задремал? Дотронулась до запястья – и дёрнулась назад, точно обжёгшись.       Человек в кресле действительно дремал. Светлые волосы падали ему на лоб, слегка трепетали ресницы. На красивом, расслабленном лице лежала печать усталости, глубже прорисовывая тени и заломы. Бекер отступила дальше, наткнулась спиной на второе кресло, в котором читала по вечерам, и вцепилась в деревянный подлокотник для поддержки. Почудилось, что не хватало воздуха. В груди что-то сжалось, затем с треском лопнуло, разливаясь онемением в теле, пустотой в голове.       С глухим хлопком упала задетая книга. Потревоженный звуком мужчина глубоко вдохнул и открыл глаза. Он рассеянно осмотрел комнату и, заметив девушку, поднялся.       — Фройляйн… Бекер. Прошу прощения за эту сцену и мой вид.       Она заметила осечку – он сделал её специально, пытаясь распробовать на вкус фамилию – такую же фальшивку, как и вся жизнь Алины. Если бы по её венам взаправду текла кровь графа Бекера, Романовы ни за что бы ей не заинтересовались. Глупо притворяться, будто она не понимала истинных причин помолвки.       — Извиняться следует мне, Ваше Сиятельство. Я не постучала.       Неимоверным усилием над собой Алина вложила руку в его протянутую ладонь. Ощутила касание губ – тоже мягких, горячих… но других. Внутри не трепетало – леденело. Она выдавила улыбку.       — Я впечатлён, фройляйн. Вы обворожительны.       Жемчужные бусы налились свинцом, впились в кожу что верёвка на эшафоте. Сорвать бы их, высвободиться из ненавязчивой пока хватки, отереть кожу о дорогое, неуместно сверкающее платье!..       До чего смешно, иронично, что Романов прибыл именно сегодня! Как бы он отреагировал, застав её тогда – в первые минуты на пороге? Не женщину в роскошном платье, жемчугах и прозрачной шали – испуганную, израненную девчонку в заштопанном пальто? Скривился бы? Проявил учтивость, пряча разочарование за галантной улыбкой? Ему предстояло жениться на ней – свидетельстве порочной связи. Обсуждаемой и осуждаемой обществом. Презираемой матерью. Представляющейся отцу забавной игрушкой вроде заводной обезьянки. Ни разу не красавице. Заурядной и потерявшей волю к жизни.       Встреться он с ней в прошлом месяце, назвал бы обворожительной?       Нынешнюю Алину с той не сравнить. Не доставало обернуть ленточкой и повязать бантик.       — Я не планировал начинать наше знакомство в суете, – произнёс молодой князь, подведя девушку к креслу.       Она покорно опустилась в него. Мужчина налил обоим вина. Протянул бокал. Она приняла. Он сел напротив. Действия походили на заезженную постановку второсортного театра. Неловкие и банальные.       — Мне рассказали об аварии, – поделился он после короткого молчания. – Примите мои соболезнования по поводу смерти господина Вырубова. Его трагическая гибель – потеря для страны: всегда жаль хоронить талантливых и отважных молодых людей.       — Спасибо, Ваше Сиятельство, – отозвалась Бекер.       Сколько соболезнований она слышала? Не пересчитать. Обычная любезность. Для посторонних Андрей Вырубов – очередное имя в длинном списке жертв Красного Предела. Останки в безымянной могиле.       — Пожалуйста, зовите меня Владимир. Мы с вами не чужие люди.       Она едва сдержала ядовитый смех. «Не чужие»? Когда же они успели сблизиться?       — В таком случае и вы обращайтесь ко мне по имени. Я Алина.       Владимир сделал глоток. Тусклый оранжевый свет камина не разгонял мрак.       — Я нахожу прелестным ваше настоящее имя. Со мной вы можете быть честны. Здесь скрываться не от кого.       — Меня зовут Алина, – настойчиво повторила девушка.       Он удивлённо и весело вскинул брови. Упорство его забавляло.       — Как скажете. В конце концов после заключения брака вы получите новое. На ваше усмотрение.       Под сердцем неприятно кольнуло. Как просто: вычеркни прошлое, смирись с судьбой, обернись человеком, которого в тебе жаждут видеть! Закопай Алину Бекер в пепле: ты не она и никогда ей не была! Боишься потерять себя? Ну и что же! В высшем обществе о желаниях спрашивать не принято.       — Я подумаю, – выдавила она и поспешно отвернулась, чтобы спрятать навернувшиеся слёзы.       — Не торопитесь. Время есть. Вы посещали Петроград? Я собираюсь показать его вам весной…       Алина рассеянно крутила в руках бокал – кажется, третий, –наблюдая за пляшущими на обоях тенями. Слова застревали в горле: она не знала, что говорить, и в общем-то не хотела. Только из вежливости, точно заведённый механизм, кивала в такт рассказу князя: не слушать его совсем было бы верхом невоспитанности. Но смысл ускользал, терялся.       Ничего важного мужчина и не сообщал. Обычные новости столичной жизни для сглаживания неловкости.       — Мне говорили, вы любите читать в этой комнате по вечерам, – внезапно поделился Владимир, и Алина все-таки посмотрела на него. Он же с самого начала не сводил с неё взгляда. Анализировал. Оценивал. Пытался зацепиться хоть за что-нибудь. – Ваш благодетель передал вам книги. Новейшая немецкая проза. Избранные сочинения классиков. Думаю, вы оцените.       «Благодетель», – больно резануло внутри. Бекер села ровнее, почти превратилась в натянутую струну. Так теперь это зовётся… Благодетель.       — Вы встречались с ним?       — Лично не довелось. Сами понимайте: он недавно занял престол и не покинул бы Берлин без чрезвычайного повода. Тем более Михаил Александрович не выражает интереса к примирению с германской стороной.       — Полагаете? Зачем ему принимать послов, если он не настроен на мир?       — Политика, фройляйн Бекер, дело тонкое. Михаил Александрович в ней не силён: его растили воевать, а не править. Не спешите обвинять меня в предвзятости. Судя по слухам, встреча прошла в напряжённой атмосфере и закончилась ничем.       — Вы всё же предвзяты. Мы с вами тоже не с того начали, разве нет?       Она невинно улыбнулась и отставила бокал. От выпитого алкоголя кружилась голова. Он хмыкнул. Встал, помог подняться ей.       — Оказывается, вы остры на язык. Надеюсь, не только со мной?       — В основном страдает господин Астахов, – выпалила она и сразу пожалела. Какие бесы заставили её открыть рот?!       — Надо же… Сдружились с Дмитрием Алексеевичем? – проронил Владимир задумчиво. На его лице промелькнуло странное, нечитаемое выражение. – Впрочем, мы с вами задержались. Гости не должны ждать. Позволите сопроводить вас, Алина? Настала пора представить Ильминску мою будущую жену.       Вот каков он – последний день её свободы! Через четыре часа настанет новый. В нём всё сохранится прежним: и добрый князь, и строгая Люба, и серый город с разрывающими тишину сиренами… А всё-таки будет иначе. Для неё, для остальных. Точка невозврата пройдена.       

***

      Девушка была хороша. Тёмные волосы едва доходили до подбородка, делая её лицо кукольным и оттого особенно очаровательным. Пухлые губы изгибались в мягкой полуулыбке. В глазах читалось то лукавство, на которое легко и охотно велись мужчины. Их и манить не приходилось: слетались, как мотыльки к лампе, чтобы суетливо виться вокруг, обжигая крылышки о неприступность. Мешковатая форма, поверх которой набрасывали белый халат, не испортила бы гостью: она как раз рассказывала, что состояла доктором при военном госпитале.       Алина покосилась на Дмитрия, ощутив острый укол раздражения. Для того не имелось причины, но она не могла ничего с собой поделать. Мужчина, естественно, не заметил: старый князь настойчиво занимал его беседой и этим напоминал вцепившегося в жертву тигра.       В отличие от большинства гостей, Астахов явился в форме. Неудивительно, что она отыскала его сразу: он выделялся среди модных костюмов и консервативных сюртуков. Ни дать ни взять соловей среди павлинов. Стоило Дмитрию со спутницей пересечь порог зала, на него налетел высокий мужчина с пышными усами, которого представили как генерала Николая Петровича Исаева.       — Что за вид, подполковник?! – грозным полушёпотом осведомился он – аж жилка на шее пульсировала. – Жест? Вызов? Порыв?       Мужчина не растерялся. Посмотрел твёрдо – глаза в глаза. Выдержка у него железная – это Бекер поняла ещё при первой встрече.       — Личные убеждения, Ваше Высокопревосходительство.       У генерала окаменело лицо. Будь его воля, встряхнул бы наглеца за грудки, закричал, брызжа слюной, чтобы убирался вон… Где видано – прийти на светский раут к родственникам императора по форме да к тому же не по парадной?!       — Тебя б с твоими убеждениями… – махнул он рукой, как бы подводя итог. Смиряясь.       Горячился он не со зла, догадалась Алина. В его жесте промелькнуло что-то отеческое. Подобным образом старики отчитывали молодёжь, отказывающуюся считаться с правилами. По-видимому, он тревожился о впечатлении, которое его приближённый произведёт на высокопоставленную публику, предостерегал от осуждения важных персон… Однако Дмитрий был непоколебим. Если бы кто и отважился шептаться у него за спиной, то исключительно издали. Не хватало, чтобы обратил внимание. Взгляд у него острый – до дрожи пробирал.       — Позвольте вас в сторонку, Ваше Высокопревосходительство. Дольше пяти минут не займу, – сказал он.       Затем ласково тронул спутницу за локоть и вышел в парадную вслед за генералом.       Сердце Бекер подпрыгнуло от волнения: испугалась, что подполковник не вернётся. За их недолгое знакомство не удавалось застать его вне службы. Выходные многим офицерам только снились. Больше всего страдали в Красном и Чёрном Пределах: будь готов встать перед строем в любой час. Вот и сейчас… Доложит о каком-нибудь важном моменте, поклонится хозяевам праздника – и помчится отдавать долг стране. Учитывая бессрочность ссылки, неоплатный.       Алина одёрнула себя. Вернётся или не вернётся – какое ей дело? Не о том она думала – даже допускать такой сентиментальности не смела. Её жених – молодой князь Владимир Кириллович Романов. К концу зимы встанут перед алтарём, дадут клятвы, и она навсегда поселится в золотой клетке. Плохо ли? Как знать. С нелюбимым, почти незнакомцем, поначалу вряд ли легко. «Стерпится-слюбится», – твердила матушка. Надрывай горло плачем, моли о свободе – что толку?       Мысли об Астахове злили: в ней словно поселилась вторая, неуправляемая личность.       — Вы успели поближе познакомиться с Дмитрием, – сказала Анна, проследив за её взглядом и безошибочно вычислив цель. – Не запугал он вас своей манерой общения? Характер у него дурной, уж я-то в курсе.       — Ваш муж кажется приличным человеком, – проронила Алина, желая поскорее уйти от этого разговора. – Несмотря ни на что.       Собеседница засмеялась. Заливисто, искренне – как умели невосприимчивые к общественному мнению люди.       — Муж? О нет, поверьте, он связан со мной более крепкими узами. Такие записью в документе не рвутся, – заверила она, а когда на лице Бекер отчетливо отразилось недоумение, пояснила: – Он мой брат.       Тугой узел, сжимавшийся в груди, распустился. Простое «брат» растекалось по телу облегчением. «О чём ты грезишь, дурочка!» – одёрнула она себя. Перебороть не сумела, и глупо заулыбалась. Перенасыщенный событиями день отобрал силы сдерживаться. На моральное истощение намекал и пятый бокал вина.       В зале стояла духота. Дмитрий выглядел бледнее обычного. Он ослабил воротник, вынул из кармана кителя пачку сигарет и, извинившись перед говорливой компанией, вышел на улицу.       Развалившаяся на диванчике тучная дама обмахивалась пушистым веером. От неё неприятно пахло духами, и Алина, сославшись на дурноту, поспешила на террасу.       Астахов не задержался на площадке. Он спустился в сад и вскоре растворился в ночной темноте, кое-где рассеиваемой фонарями. Бекер обнаружила его на лавочке возле фонтана. Свет от окон падал на землю ровными прямоугольниками, однако из-за кустарников не дотягивался до импровизированного убежища мужчины. Форма делала его почти неразличимым. Он сидел сгорбившись, упирался рукой в колено. Если бы не огонёк сигареты, девушка проскочила бы мимо.       — От кого прячетесь, госпожа Бекер?       — Не от вас, – смутилась она и шагнула к нему из-за высокого розового куста. Объяснение, как назло, не выдумывалось.       — От меня было бы поздно. Я вас быстро заметил.       — Как? – спросила девушка и, сообразив, насколько нелепо прозвучал вопрос, хихикнула.       Дмитрию понадобилась секунда, чтобы оценить её состояние. Он вздохнул, снял китель и набросил ей на плечи. До лавочки она добралась самостоятельно.       — Вы переломали все ветки в саду.       — Я старалась не шуметь, – ещё больше смутилась она.       — Ваши ноги против вас, госпожа Бекер.       — Или вы надо мной издеваетесь.       — Не в этом случае. Ваш топот спугнул толпу шпионов.       — В саду скрывались шпионы?! – шёпотом воскликнула Алина, придвинувшись к Дмитрию вплотную.       — Только один, – хмыкнул он и затянулся.       Сквозь тучи пробивался диск луны.       — Вас утомила пустая болтовня, поэтому сбежали?       Тишина давила. Алине не терпелось разогнать её. Разве позволительно молчать, когда изнутри рвётся крик?       — А у нас, по-вашему, высокоинтеллектуальный разговор? – уточнил Астахов.       — Что вас не устраивает? – театрально надулась она, плотнее укутываясь в китель. – Я разрешаю вам безнаказанно надо мной потешаться! Цените момент моего смирения!       Он покачал головой.       — Славно же вы отметили возвращение жениха.       — Я запивала горе, – отмахнулась она. Он застыл. Повернулся к ней. – Удивлены? Мы оба пленники – вы и я. Только у вашей «тюрьмы» есть физические границы. У моей они моральные. Откуда выбраться сложнее?       Он посмотрел как-то странно – будто впервые её увидел – и ничего не ответил. Или мысли его снова блуждали далеко, или он опасался того, что последует за согласием.       Она сглотнула сдавивший горло страх и спросила:       — Дмитрий… я вам нравлюсь?        Астахов засмеялся – устало, но искренне.       — За вас говорит выпитый алкоголь.       — Если я потребую поцеловать меня, тоже обвините алкоголь? – с вызовом бросила она.       — Да. Будь вы трезвы… – Он осёкся и покачал головой, как бы предостерегая самого себя. – Нет, и тогда бы не стал.       Она не возразила, не заспорила, не уточнила. Глубоко вдохнула, надеясь успокоить отчаянный стук сердца… И, не позволяя себе передумать, прижалась губами к его губам.              

Ах, если б мне родиться птицей,

То вмиг бы в небо унеслась.

Была бы стайки я частицей,

С сестрицами в выси кружась.

Средь облаков вилася шустро

И с веток пела свою песнь…

И оттого, видать, мне грустно,

К земле прикована что тень.

Ах, если б мне родиться птицей,

Пустилась в дальние б края.

Парила даже над столицей…

Никто бы не поймал меня.

      

Крылами небо рассекая,

Неслась быстрее ветерка…

Но как горька доля земная:

Смотри на птиц издалека.

      

Ах, если б мне… уже неважно.

Моя темница – мой удел.

Была бы чуточку отважней,

Никто бы заточить не смел.