На закате зарянка пела

      Алина читала много книг. Любили в них всегда по-разному: страстно, нежно, внезапно, самозабвенно, разрушительно – так, верила она, бывало и в жизни. Что человеку стоило ни с того ни с сего влюбиться до беспамятства? Существовал себе спокойно, решал обыденные проблемы – и вдруг терял рассудок от влечения к другому человеку, пусть даже невзрачному или совсем неподходящему.       Нет вещи банальнее и одновременно загадочнее, чем чувства.       Целовали в книгах тоже по-особенному – будто в одном этом действии заключалось спасение и погибель. Момент воспринимался неким таинством – интимной и будоражащей кровь кульминацией отношений героев. Губы касались губ, ласки становились откровеннее, от волнения и счастья сердце рвалось прочь из груди, а ноги подкашивались. Всё представлялось простым и правильным: поцелуй, и чувства, и окрыляющий восторг первого единения… Его объятия – такие желанные и запретные. Её трепет – сладостный и неправильный. Ничего больше не имело значения – лишь они вдвоём.       Однако оцепенение, овладевшее Алиной, противоречило любым описаниям и фантазиям. Собственное тело вмиг сделалось неповоротливым, губы, словно вылепленные из глины, неуклюже прижались к губам Астахова, мазнули по его подбородку и гладко выбритой щеке. Мужчина вздрогнул. Он не прикрыл глаза, не подался к ней, не положил руку на талию, чтобы притянуть ближе. Только смотрел – прямо и наверняка удивлённо.       Вместо приятного смущения, которое в представлении Бекер легко бы развеялось через несколько секунд, её переполнил стыд.       — Госпожа Бекер, не надо.       Астахов отстранился. Не оттолкнул, не повысил голос. Покачал головой – как будто поучал неразумного ребёнка. От внезапно пришедшего на ум сравнения лицо Бекер запылало сильнее. Вот кто она для него – избалованная, заигравшаяся девчонка из роскошного дворца Романовых! Велит – принесут, захочет – дадут. И слова против никто не скажет.       Злость смахнула остатки здравомыслия. Алина сжала рубашку Дмитрия в кулаке и снова поцеловала его – настойчивее, но всё так же неловко и неумело.       Астахов не ответил. Он мягко сжал её плечи и отодвинулся к краю лавки. В темноте его глаза казались совсем чёрными. Почти безднами.       — Госпожа Бекер, вы неудачно выбрали… – начал он, но Алина яростно перебила:       — Что? Место? Время? Что вам ещё нужно, Дмитрий? Какой момент? Какой антураж?       — Прежде всего партнёра, – не повёлся на провокацию Дмитрий. – Что на вас нашло?       И снова – ни осуждения, ни издёвки. Только недоумение вперемешку с лёгкой, едва уловимой ноткой веселья. Очевидно, он не понимал, как реагировать, и потому выбрал самый беспроигрышный вариант – продолжил удерживать Бекер за плечи.       Будь Алина сегодня чуточку осторожнее, чуточку сдержаннее, она бы… Нет, предотвращать цепочку событий, приведших к настоящему моменту, следовало со второго бокала шампанского. Не стоило поддаваться эмоциям на встрече с Владимиром. Не нужно было выискивать Астахова среди гостей, жадно ловить каждый его нечаянный взгляд, а потом поддаваться порыву – мчаться за ним в сад, рискуя и своей честью, и головой мужчины. Поцелуй – тоже лишнее, непростительная ошибка, которую она ни за что не допустила бы при других обстоятельствах…       Но другие обстоятельства существовали где-то в альтернативной Вселенной – на краю звёздной пропасти, где жила совсем не похожая на эту Алину, где не водились чудовища и людей не превращали в удобные инвестиции их великородные отцы.       «Промолчи, извинись и уходи!» – подсказывал разум, впрочем, не поспевая за языком.       — Я вас, может быть, люблю! – ответила Бекер, толкнув его в грудь. Недостаточно сильно.       Дмитрий хмыкнул.       — Так уж и любите?       — Люблю! – с вызовом подтвердила она, ничуть не задумавшись и тут же смутившись своей лжи.       Он снова хмыкнул – на сей раз удивлённо, – посмотрел на неё и беззлобно засмеялся. Наверное, сцена, в которой он умудрился попасть на главную роль, представлялась ему нелепой, а ответы девушки добавляли комичности. Щёки Бекер пылали уже нестерпимо.       — Будьте любезны: пойдите к чёрту, Дмитрий, и не возвращайтесь!       Она подскочила и, неловко поскользнувшись на притоптанном снегу, всё-таки очутилась в объятиях Астахова. Впрочем, ненадолго: он бережно усадил её на лавку. Только слепой бы не заметил, что при этом он подчёркнуто выдерживал необходимую дистанцию.       Не давая ей шанса сказать что-нибудь гадкое, мужчина поинтересовался:       — Что же во мне такого особенного, госпожа Бекер?       Алина замерла, её пальцы судорожно сжали край лавки. Она не ожидала прямого вопроса – откровенно говоря, она не думала, что Дмитрий легко примет её блеф. Не поведётся, нет, – начнёт подыгрывать, загоняя в угол.       Молчание затягивалось. Она перебирала в голове возможные ответы, но ни один не казался достаточно убедительным.       — Ну? – снисходительно подтолкнул он. – Или это была игра?       — Нет! – вырвалось у неё.       Снова ложь. Она сама не понимала, почему так яростно настаивала на выдумке. Может, из-за уязвлённого самолюбия, а может, из-за чего-то ещё – неуловимого, зреющего под рёбрами точно злокачественное новообразование.       — Тогда объясните.       Она сжала губы. Что же ему сказать? Что его холодная рассудительность сводит её с ума? Что нахальство, меткое и откровенное, заставляет её сердце колотиться быстрее? Нет, это прозвучало бы не просто глупо – по-детски романтично.       Не она ли осуждала подобное?.. Не она ли ставила себя выше влюбчивых барышень?..       — Вы... – Она сделала паузу, пытаясь обуздать предательские мысли. – Вы ни на кого не похожи.       Дмитрий приподнял бровь.       — Очень оригинально.       — Не смейтесь надо мной! Я делюсь с вами серьёзными вещами! – выкрикнула Алина и тут же пожалела о всплеске эмоций. Она глубоко вдохнула, стараясь говорить ровнее. – Вы не льстите, не притворяетесь, не играете в светские игры. Вы... честны. Даже когда это невыгодно.       Он облокотился на лавку, приняв более расслабленную позу. Взгляд переместился на небо. Звёзды скрылись. С запада надвигались снежные облака. Бекер плохо видела его лицо, но почему-то в воображении оно рисовалось совершенно измождённым.       — И это вас восхищает?       — Это... – она запнулась, – это раздражает.       Дмитрий рассмеялся – по-настоящему, тепло и искренне.       — Наконец-то вы сказали правду!       Алина сжала кулаки, но злость в два счёта сменилась нежданным облегчением.       — Вы невыносимы, – пробормотала она, отворачиваясь.       — А вы – лгунья, – парировал он без малейшего намёка на упрёк.       Снова установилась тишина. Теперь она не ощущалась такой неловкой.       — Ладно, – сказал Дмитрий, поднимаясь. – Думаю, на сегодня хватит комедий.       Алина недоверчиво уставилась на него.       — Вы уходите?       — Разве вы не отправляли меня к чёрту?       Она открыла рот, чтобы ответить, – слова застряли в горле.       Астахов улыбнулся. В который раз за вечер у девушки перехватило дыхание.       Он мягко обхватил её ладонь. Склонился, оставляя на коже невесомый поцелуй. Алина почувствовала, как тело охватывает жар.       — До завтра, госпожа Бекер.       Он ушёл, не обернувшись, не замедлив шага.       Какое-то время она ещё посидела в саду – смущённая, растерянная и... странно – совсем неправильно! – счастливая. Затем вернулась в зал.       Дмитрий исчез. Зато среди гостей расхаживал Владимир Романов – неизменно привлекательный, приветливый, общительный. Алина задержалась у лестницы, чтобы понаблюдать за ним чуть дольше. В нём будто не имелось изъянов: он обладал красотой, богатством, обаянием – всеми качествами, которыми общество привыкло наделять идеальных людей. Пёстрая масса провожала его жадными взглядами: мужчины одобрительно кивали, томно вздыхали женщины.       Он нравился – не мог не нравиться. Если бы Бекер узнала его раньше, возможно, она не отделялась бы от влюблённой толпы. Ничто не мешало бы ей идти бок о бок ним – обернуться тенью за спиной великого мужа. Не такая уж ужасная доля – назваться женой российского императора. Нелюбимой, принятой вынужденно. Подарком и гарантом исполнения взаимных обязательств.       Алина рассеянно покрутила браслет. С чего она решила, что её не полюбят? Владимир не создавал впечатления бессердечного интригана. Они незнакомы – вот и причина её страхов. Едва она наденет свадебный венец, тревоги покинут её. Для Астахова в груди не найдётся места.       За размышлениями она слишком поздно заметила, что Романов направился к ней. Она с тоской глянула на второй этаж.       — Почему вы держитесь в стороне, Алина? Я вас чем-то обидел? Или напугал?       — Нет, Владимир, – отозвалась она, изобразив вежливую улыбку.       — Вы избегаете меня?       — Неспециально.       Он засмеялся – мелодичным, завораживающим смехом, так не похожим на смех Дмитрия.       «Прекрати!» – одёрнула она себя.       — Если бы специально, то я бы вас не отыскал?       «Как видите, отыскали», – ядовито откликнулся внутренний голос.       — Я не посмею от вас прятаться.       Романов элегантным жестом пригладил волосы. Серые глаза смотрели холодно и будто разочарованно.       — Вы плохо врёте, Авгу́ста.       Он протянул ей руку. Алина покорно взяла его под локоть. Мигом охватило непонятное ей отвращение: к себе, к нему, к людям, слонявшимся по усадьбе. Захотелось оттолкнуть Романова и демонстративно подняться в комнату – просто заснуть, спасаясь от беспорядочных страхов и сомнений. Однако она выдавила улыбку.       — Мне не хватает практики, Алексей Николаевич. Я научусь. Буду ровняться на вас.       Его пальцы грубо, до боли, сомкнулись на предплечье. Она стиснула зубы.       — Мне нравятся острые на язык барышни, – он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось виска – тёплое, с едва уловимым ароматом коньяка, – только от вас я жду кротости. Вы понимаете, Авгу́ста? Давайте не доставлять друг другу проблемы. Вы неглупая женщина, поэтому имеете представление о том, сколько всего поставлено в зависимость от нашего союза.       Алина резко мотнула головой, не позволяя ему дотронуться.       Романов медленно выпрямился, слегка ослабляя хватку, но не отпуская, – словно кошка играла с мышью. Пикнуть не успеешь – снова вопьётся когтями, оставляя на коже красные борозды.       В другой раз – в той же Вселенной, где не случилось бы глупого поцелуя, – она промолчала бы или на худой конец ответила как-нибудь уклончиво, не провоцируя дальше, не зля, не давая повода усомниться в собственной надёжности. Покоряться она обучилась блестяще: сначала господину Бекеру, потом матери, бездушным профессорам – даже отцу, с которым никогда не встречалась… Судьбе и обстоятельствам – всему, что стремилось её сломать.       Что ей оставалось, кроме как подчиниться и будущему мужу – проявить необходимую кротость?       Она умела. Ей хватило бы сил жить с вечно закрытым ртом – не возмущаться, не спорить, не требовать, не осуждать… Принять роль пешки.       И всё же она возмущённо вздёрнула подбородок, процедив сквозь зубы:       — Не смейте говорить со мной снисходительно. Я не бродяжка, которую вы подобрали по милости. Вам известно моё имя, и именно из-за него я нужна вам. Запомните это, Романов. Произносите по слогам, когда начнёте забывать: я нужна вам, – повторила она. – Не вы мне.       В его глазах мелькнуло что-то опасное – как у хищника перед прыжком. Однако он лишь рассмеялся – этим обволакивающим, гипнотизирующим смехом.       — О, вот она – ваша натура! Кто бы подумал, что под мягкой кожей скрывается сталь! Как теперь прикажете к вам обращаться? Позволите хотя бы убрать пафосность, сократив «Авгу́сту Марию Прусскую» до Авгу́сты?       Из зала доносилась музыка. Романов провёл Бекер мимо развлекавшихся беседами гостей – к танцевавшим парам.       Его ладонь легла на талию. Другая огладила обнажённое плечо, невзначай задевая бретель. Одно движение – и ткань соскользнёт.       Алина отстранилась. Он тут же подтянул её ближе, не давая увеличить дистанцию между ними.       — Не торопитесь. – Его голос звучал ласково. – В конце концов, мы же должны научиться… выносить друг друга.       Мелодия переменилась на более медленную, томную. Романов уверенно повёл её в такт – ленивые, плавные шаги, больше похожие на покачивание.       — Вы дрожите, – заметил он. – Я так действую на ваши нервы? Или до сих пор не согрелись после сада?       Бекер похолодела. Он бросил фразу вскользь, не придавая ей особого значения. В ней не сквозило никакого подтекста, не слышалось намёка или обвинения. Со схожей интонацией констатировали прогноз погоды, стоя перед окном.       Мало ли, зачем она выходила на улицу? После душного помещения многим требовался воздух. К тому же, она выпила – кому не захочется освежиться на морозе, возвращая разуму ясность?       Алина тяжело сглотнула, поймав себя на том, что на ходу выдумывает оправдания. Для кого? Романов ни о чём не спрашивал.       — Мне нехорошо, — выдохнула она тихо. – Отпустите. Я поднимусь в комнату.       Не дожидаясь его разрешения, она бесцеремонно высвободилась, отступила и скрылась в толпе.       Гости, расположившиеся у выхода из зала, заметили скользнувший за девушкой силуэт. Большинство назвали бы его мужским: по ширине плеч, одежде, росту. При том никто из них не взялся бы описать незнакомца: он пронёсся столь стремительно, что распознать хоть что-нибудь конкретное в нём не получилось ни у кого.       Остальные – в основном те, кто стоял на проходе, – испуганно отшатнулись. Они тоже не разобрали, что за загадочная фигура последовала за Бекер. Тем не менее, любой из них с готовностью поклялся бы: этот человек давно не принадлежал миру живых.       

***

15 октября 1937 года

      Мужчина дышал хрипло. Он не пытался изобразить потерю сознания или прикинуться спящим – смотрел в стену и почти не мигал. Руки и ноги были прикованы к больничной койке: схожим образом «успокаивали» клиентов психлечебниц. «Лишнее, Дмитрий Алексеевич, – посетовал доктор, когда Астахов переступил порог отделения. – Куда он такой денется?» Строить предположения о том, куда и как мог деться неудавшийся убийца, совсем не хотелось. Ещё меньше тянуло проверять это опытным путём – особенно на собственной шкуре. Дмитрий не причислял себя к мнительным людям – скорее им руководила разумная осторожность: тяжело не ждать подвоха от человека, который намеревался проделать дыру в твоём животе. Выводы о личностях убийц пока не вырисовывались, однако кое-что можно было сказать наверняка: покушение неплохо спланировали. А учитывая, с какой ловкостью скрылся второй нападавший, на выполнение грязной работёнки отправили не дилетантов из вчерашних уголовников. Организатор этого цирка точно знал, на что способна жертва.       Не объявись Татаринков с солдатами, Дмитрия бы упаковали в деревянный гроб.       Будто отзываясь на размышления, разболелась рана. Астахов поморщился, подставил стул к койке и сел, откинувшись на спинку. В голове пронеслось слабовольное: «Не встану». Только теперь он осознал, насколько вымотался. Усталость вдавливала в землю. Тело ощущалось неподъёмным грузом, и даже настойчивые команды мозга не могли заставить плечи снова распрямиться.       Стояла глухая ночь. Недавно перевалило за третий час. Ближе к двенадцати начал падать снег, поэтому окно словно занавесили чёрными шторами: не просматривались ни улица, ни небо. Коридоры больницы утопали в звенящей тишине. Полицейские, приставленные к палате, не переговаривались; дежурная медсестра предпочла не вмешиваться – посмотрела на Дмитрия смурным взглядом, когда он проходил мимо, и вернулась к чтению. Судьба пациента, к которому он наведался, её не волновала. Нечто в ней: то ли поза, то ли выражение – выдавало человека чёрствого. Скорее всего, она не пошевелилась бы, доносись из-за двери крики и мольбы о помощи: проще прикинуться слепым и глухим, чем разбираться с чужими проблемами. Тем более охрана перед палатой недвусмысленно намекала, что раненый мужчина представлял опасность или, по крайней мере, попал в какую-то нехорошую историю.       Монотонно гудел светильник. Астахов сжал зубы и хлопнул по карманам в надежде нащупать зажигалку. Пусто. Он обнаружил пропажу по пути от Романовых: сигареты, как полагалось, лежали в кителе, а вот зажигалка испарилась. То есть, безусловно, на неё распространялись законы физики – произвольное исчезновение не входило в число её свойств. Попросту говоря, всё объяснялось банальной утерей. Возможно, она выпала в саду или он оставил её в комнате Бекер, когда осматривал вещи Вырубова… Последнее он допускал с большой натяжкой: таких оплошностей за ним не водилось. Однако всякое случалось впервые.       Звук раздражал. От него в голове вновь разжигалась тупая, изнуряющая боль. Занять бы горизонтальное положение – проспать часов двадцать… И катись всё к чертям: Романовы, навии, клятый Ильминск с его дурной таинственностью.       В Пруссии было проще.       Проблем хватало всегда, но именно здесь, посреди глухой тайги, они вдруг стали множиться с необъяснимой скоростью.       «Всего несколько недель назад», – напомнил он себе.       После аварии.       После появления в городе Алины Бекер.       В совпадение не верилось. Дмитрий бы охотнее повёлся на россказни местных о древних богах, чем в здравом уме решил, будто череда событий, приключившихся за месяц, – простое стечение обстоятельств. Позитивное самовнушение в его положении – та ещё блажь.       Он дотронулся до прикушенной губы. Усмехнулся. Ранка саднила, напоминая о происшествии на приёме. Завершение вечера получилось таким грандиозным, каким его сложно представить. Даже явление молодого князя – к слову, предсказанное Дмитрием, – не переплюнуло выходку без пяти минут госпожи Романовой. Астахов знал её слишком мало и недолго, чтобы разбрасываться утверждениями на её счёт. Однако складывалось впечатление, что действиями Алины руководили не столько алкоголь и наивная девичья влюблённость, сколько желание насолить жениху.       Пожалуй, влюблённость он тоже не исключал. Почему-то юным барышням нравилось увлекаться всякими тёмными личностями с нехорошим прошлым.       И всё-таки… интересная она девушка, эта Алина Бекер.       Раненый мужчина на секунду покосился на него. Очевидно, молчание начинало действовать ему на нервы. Хорошо. Раз способен анализировать обстановку, голова пострадала несильно. Во всяком случае, он не планировал прикидываться идиотом, пускающим слюну на подушку, или прикрываться потерей памяти.       — Курите? – поинтересовался Дмитрий, положив пачку на край кровати. – Зажигалку правда, потерял. Ну ничего. Огонька спросим у вашего конвоя. Так что?       С явным усилием, едва ворочая языком мужчина промычал нечто, напоминавшее: «Да». Из сломанного носа, вокруг которого не потрудились оттереть кровь, потекло. Он мучительно попытался глотнуть воздух: грудная клетка поднялась, опухшие губы приоткрылись – и тело содрогнулось от приступа кашля.       Астахов сжал переносицу. На что он, собственно, рассчитывал? Какие ответы ему не терпелось получить от человека, которого он едва не забил до смерти? Потребуется не меньше недели, чтобы привести неудачливого убийцу в сносное для разговора состояние.       «У меня нет недели, – подумал он. – Романов уже в Ильминске. Значит, встреча в Петрограде прошла успешно. Немцы согласились дать ему оружие. Почему? Что он пообещал взамен?.. Как минимум Польшу. Нет. И тогда бы Вильгельм не пошёл на риск… Или пошёл бы? Он был готов отдать Пруссию Гитлеру за фантомные обещания. Нет, я не могу смирно ждать, пока убийца оклемается. Всё может быть связано. Как – вопрос другой».       — Обычно я предпочитаю слушать людей, – поделился Астахов, пряча пачку в карман. Затея, которую он намеревался провернуть, не вызывала доверия – одно лишь желание нервно посмеяться. – Это информативнее. Но у вас случай исключительный, поэтому предлагаю поступить следующим образом: я спрашиваю – вы киваете, если я прав. Уверяю, выбора у вас нет. Не сойдёмся сейчас – через несколько дней побеседуем на моей территории: без удобных кроватей, медсестёр, меняющих утки, и дежурного врача. Считайте, старик держит меня за руку, чтобы я не добавлял ему работы.       Мужчина недобро уставился на него.       Посчитав молчание признаком согласия, Дмитрий передвинул стул к изголовью кровати.       — Вашей целью был я?       Мужчина кивнул. Не помедлил. Не задумался.       — Вы знали, где моя квартира?       Снова кивок.       — Знали, что я вернусь в кабинет вечером?       Да. Иначе не стали бы ждать до утра, полагаясь на удачу. Следили? Маловероятно. Они действовали точно и слаженно, выбрав момент, когда свидетелей в здании почти не осталось. Следили бы – пошли за ним по тёмным переулкам, ударили ножом и исчезли в неизвестном направлении.       Вывод напрашивался сам собой: убийц предупредили, что он окажется в кабинете перед приёмом у Романовых.       Боль в висках нарастала. Астахов потёр лоб. Вздохнул.       Затем наклонился к человеку на койке и негромко уточнил:       — Кто вас послал?       В глазах, вперившихся в него, отражалось презрение. Дмитрий опешил. Он сотню раз видел подобный взгляд: в тумане, где свистели пули и люди бросались врассыпную, топча товарищей; в глуши под Праснышем, где смертельно уставшие солдаты ползли по весенней трясине под какофонию орудий, а их вчерашние братья в ужасе бросались бежать обратно к русским позициям; в Петрограде после Мартовского переворота, когда в Зимнем перед Михаилом выстраивали верную Николаю знать.       Наёмники не смотрели так.       — Преда…лю с-с…бачья смерть, – прохрипел арестант.       Дмитрий нахмурился.       — Кто вас послал? – повторил он, предплечьем вдавив мужчину в койку.       Тот застонал, промычал неразборчивое ругательство и плюнул Астахову в лицо. Кровавая слюна потекла по щеке. Дмитрий надавил сильнее.       В коридоре послышались частые шаги. Кто-то без стука дёрнул ручку двери.       — В чём дело? – резко спросил Астахов, оглянувшись на запыхавшегося солдата.       — Ваше высокоблагородие! Вам просили передать! От его Высокопревосходительства!       — Говори.       — Ваше высокоблагородие! – Солдат сделал глубокий вдох, постаравшись выровнять дыхание. Лучше не стало. – Госпожа Бекер пропала.              

Я не люблю вас. Виновата?

А в чем же здесь вина моя?

Жизнь с вами сла́дка и богата,

Но не хочу я вас в мужья.

Не любите и вы. Но что же?

И мне теперь вас обвинять?

Приятно думать, что вы тоже

Не можете меня принять.

      

Мы с вами связаны. Что дальше?

Уйти от брака в лес глухой?

Иль будем жить до смерти в фальши,

Смирившися со злой судьбой?

Я не люблю вас. Разве плохо?

Зачем себе, позвольте, лгать?

Не до последнего же вдоха

Мне эгоизм ваш ублажать.

И вы не любите. Не надо!

Другим запудрите мозги.

Я не подарок, не награда.

Не ваша. Мы, скорей, враги.