На закате зарянка пела

15 октября 1937 года

      Меньше всего Астахову нравилось, когда что-то случалось ночью.       Нет, не подумайте: утренние, дневные и вечерние происшествия тоже не вызывали у него никакого восторга. Всё-таки происшествие неспроста звалось происшествием – оно нарушало обычный ход вещей, часто приводило к нежелательным последствиям и имело свойство тянуть за собой другие неприятные события. Точь-в-точь снежный ком, грозивший обрушится на голову неудачливому альпинисту. Говорили же люди: «Беда не приходит одна». Так всегда и получалось – Дмитрий убеждался раз за разом.       При этом складывалось впечатление, что с середины сентября кто-то задался целью за неполный месяц реализовать годовой план по чрезвычайным ситуациям на территории Ильминска. По какой-то неведомой причине в основном они выпадали на ночную пору, то есть в такие часы, когда ни один здравомыслящий человек не захотел бы по доброй воле высунуться из дома. Даже дворовые собаки последние лет пятнадцать предпочитали беречь голосовые связки до восхода и тихонько отлёживались в будках или других укромных уголках. Животное не человек – инстинкты сильнее. Ни одного приличного пса нельзя загнать в лес, если тот почуял неладное. Реальная то угроза, мнимая – неважно. Хоть палкой погоняй, не сунется.       Кивнув отдавшим честь солдатам у ворот романовской усадьбы, Астахов окинул взглядом окна. В комнате Бекер горел свет. Он нашёл окно сразу – второй этаж, предпоследнее слева. Лучше всего оно просматривалось со стороны оврага, к которому вела неприметная тропка вдоль забора: дворня спускалась по ней к реке.       После «официального» знакомства с будущей госпожой Романовой Дмитрий неоднократно приходил к дому, чтобы понаблюдать. То необъяснимое, что звалось внутренним чутьём, гнало его к усадьбе. Он не находил причины для подозрений – столько раз ломал голову над ними, и всё равно не мог придумать.       Что именно не давало ему покоя? Что насторожило тогда – в первую после аварии встречу? Бекер держалась как заурядная барышня её статуса – не лучше и не хуже сверстниц. Маленькая, хрупкая, симпатичная… подобными эпитетами запросто описывалась добрая половина российских дворянок. Говорила Алина красиво, складно и, главное, искренне верила в свои слова. Или убедила себя в них ровно настолько, насколько от неё требовалось.       Может, дело было в глазах – в этих предательских органах, для которых в литературе подбирались красивые сравнения и которые, как правило, сдавали с потрохами? Человек сколь угодно сдержанный редко умел «контролировать» глаза. Такое вот «зеркало души» – ни спрятать, ни превозмочь.       У Бекер они тёмно-серые, иной раз подумаешь совсем чёрные. Татаринков как-то сказал, что похожи на небо в грозу – того и гляди шибанёт молния. Тогда же ввернул: «А барышня-то с характером: сунешь палец – откусит руку и не подавится! Неудивительно – чья невеста!»       На ум Дмитрию приходила другая, не менее лиричная аналогия: бездна. Ничего в ней не разглядеть и толком не понять: только зацепишься за какую-то деталь – она ускользает из поля зрения, меняется, растворяется без остатка в сизой дымке. Сорваться в неё, оступившись, тоже проще простого. Не он ли живое доказательство? Лишь отпускал мысли – и они прямой наводкой устремлялись к ней – к девушке из ниоткуда, из обедневшего дворянского рода, вдруг ставшей избранницей мятежного князя Романова. Шутка ли – споткнуться на ровном месте, заинтересовавшись чужой невестой? Несерьёзно пока, самую малость, но достаточно, чтобы забеспокоиться и осадить себя.       Увлекай, пользуйся, делай вид, что любишь… А по-настоящему любить не смей.       Вплетать в их отношения чувства равносильно смерти.       Она нужна – на этом всё. Романов выбрал её не из прихоти: он вообще не окружал себя никчёмными людьми. Уж тем более он не стал бы брать в жёны женщину, которая не сумела бы помочь его затее: связями, происхождением, молчанием… Существовало много способов быть полезной. На то же обстоятельство тонко намекала девичья фамилия её матери и слухи, окружавшие её с момента переезда в Россию. Прусская певица, бывшая любовница новоявленного кайзера.       Остроты сюжету придавала встреча несостоявшегося цесаревича с прусской делегацией. Почему немцы? «Услуги» ему предоставили бы и лояльная британская корона – всё-таки Александра Фёдоровна приходилась Георгу Шестому близкой родственницей, и хитрые американцы, и готовые ввязаться в авантюру японцы. Но Вильгельм?.. После всех потрясений, растянувшихся на два десятилетия, Пруссия ещё пребывала в коматозном состоянии. По чести сказать, ей и самой требовалась помощь. Едва ли кто-то, кроме, пожалуй, итальянцев, с охотой вёл диалог с кайзером: рана покрылась корочкой, но продолжала болеть. Да и Романов не должен был забыть, сколько несчастий принесло его семье родство с немцами. Пока на полях сражений под пулями врага гибли тысячи, общество выплёвывало в сторону императрицы: «Немка! Германская шпионка! Гессенская муха!» – призывая к ответу. А потом вспыхнуло, нацепило на рукава красные повязки и ринулось убивать и грабить во славу революции. Причин, конечно, хватало, однако эта превратилась в одну из капель, переполнивших море.       Связываться с неокрепшей Пруссией глупость. Логичнее искать союзника посильнее, покрепче стоявшего на ногах… Если только Вильгельм не пускал миру пыль в глаза. Он умел – мастерски, беспощадно. Обставил даже отца, который, по доносам, на смертном одре заклинал близких товарищей не пускать сына к власти.       Что-то нехорошее, смутное назревало снова. Дмитрий не знал наверняка – чувствовал: ветер гнал из Пруссии грозовые облака, которые рано или поздно принесут в Европу бурю. Достанется и России – да так, чтоб полвека разгребать пришлось.       Романов не обладал чутьём старого разведчика и потому, пускай без умысла, готовился лично распахнуть окно государства пошире – навстречу смертоносной непогоде.       Окажись слухи, окружавшие Бекеров, правдой, Астахов бы посмеялся – большей трагикомедии выдумать сложно. В нынешнем положении он без труда уверовал бы и в прусских принцесс посреди глухого леса, и в распутинское колдовство, и в Лешего с русалками. Натолкнётся в чащобе на рогатого чёрта – и то не удивится.       Бекер ему нужна. Дочь кайзера или нет, она находилась ближе всех к Романову. Грешно упускать возможность получать информацию из первых уст из-за малодушного нежелания ранить.       «Прежде всего Отечество!» – из века в век твердили офицеры. Повторял и он: как мантру, как молитву, как клятву верности перед алтарём.       Женщина его не переменит.       — Ваше высокоблагородие, вы в порядке?       Астахов дрогнул, повернулся на голос. Только теперь он сообразил, что замер посреди двора.       — В порядке, Володя. Устал.       На хмуром лице Татаринкова чётче обозначилась горизонтальная морщинка. В настроениях начальника он разбирался получше многих, и сейчас с уверенностью мог заявить: если подполковник не врал, то преуменьшал точно.       — Не хмурьтесь, поручик. Раньше срока состаритесь.       — Я с вами уже в двадцать семь седой, Ваше высокоблагородие.       — Хорошо держишься, Володя! Я начал седеть в семнадцать.       — Не сравнивайте. Когда вам исполнилось семнадцать, меня учили кататься на четырёхколёсном велосипеде. В вашей юности рано обзаводились усами, детьми и морщинами. Глухая эпоха, устаревшие нравы!       Астахов хмыкнул.       — Нет, я убеждён: тебе кровь из носа хочется помёрзнуть на заставе под Монетным. Недельку посидишь для профилактики. Дисциплину подтянешь.       Татаринков выпрямился, лихо отдав честь.       — Как прикажете, Ваше высокоблагородие! – выпалил он и добавил тише: – Но вы без меня пропадёте.       — Управлюсь, не переживай. Меня похоронят в бумажной работе, когда найдём нашу барышню.       Поручик поджал губы, посмотрел на дверь и пренебрежительно проронил:       — Не находить бы её вовсе. Сплошные проблемы, куда ни плюнь.       Астахов живо ощутил, как внутри шевельнулось негодование. Татаринков, сам того не ведая, попал в цель. Пропала – compacte la comédie. Лес громадный. Войти в него всё равно что нырнуть в океан: ни конца, ни края, ни зацепки – деревья да кусты, за тысячелетия выросшие в непроходимые дебри. Отыскать в нём человека – задача не из лёгких. Не бросать же на поиски целую армию! Городу требовалась защита. Будь Алина в тайге, они вряд ли раскопают даже кости.       Пропала! Какой элементарный исход при условии, что он не просчитался! Немцы не получат гарантий, Романов – поддержки. Договорённости полетят к чёртовой матери, и клубок интриг развяжется без лишних усилий. На поиски нового варианта – где добывать ресурсы для войны? – уйдёт время, а за него Астахов попробует достучаться до царя: «Ваш племянник опасен лишь фактом своего существования. Он не должен будоражить страну, чтобы Вы приняли меры. Неужто Вам мало попытки переворота?» О вердикте, правда, догадывался: «Родной человек. Поймите. Как я на суде перед Богом оправдаюсь?» Его не занимало, что «родной человек» при первой возможности вгонит ему нож в спину, зато он набожно боялся библейской расплаты после смерти. Он не решался на убийство, смиренно дожидаясь, пока кто-нибудь вновь решит за него. Он притворится непричастным, неосведомлённым, поставит свечку и внесёт кругленькую сумму за упокой души.       Цари грешили чужими руками. С точащей сердце виной, возникни она, расставались на исповедях. И жили дальше, как ни в чём не бывало.       Не они умывались кровью. Всегда другие.       «За твои б думы без приговора к стенке», – невесело подумалось Астахову. И следом невольное, на грани предательства: «Пусть она где-то в городе…»       — Не говори чепухи. Врагу не пожелаешь ночью за городом очутиться, – одёрнул он помощника. – Пойди опроси слуг: вдруг кто видел, куда она направилась. Я переговорю с Романовыми. Потом доедем до меня. Переоденусь хоть.       — Вам бы рану у доктора обработать, Ваше высокоблагородие… – предложил тот. – Вы с каждым часом всё белее.       — Некогда мне по докторам расхаживать. Дома займёмся.       — Анна Алексеевна с меня за вас шкуру спустит.       Астахов вздохнул – устало и раздражённо.       — Ты поменьше болтай при Анне Алексеевне. В первый раз что ли? Иди, Володя, не надоедай. Через пятнадцать минут у ворот.       — Так точно, Ваше высокоблагородие, – отозвался Татаринков, напоследок мазнул по начальнику мрачным взглядом и бодрым шагом, выдыхая облачка пара, направился к пристройкам.       В прихожей Дмитрия дожидался Пётр. При виде подполковника старый дворецкий, вопреки обыкновению, не предложил забрать шинель. На лице читалось нетипичное для него волнение.       Астахов снял фуражку, стряхнул снег и без лишних уточнений побрёл на второй этаж – к комнате Бекер. На третьей ступени ноги изменнически задрожали. Пётр что-то сбивчиво объяснял, жестикулируя. Дмитрий опёрся на перила, ощущая, как тело покрывает холодный пот, бездумно глянул вниз, на сновавших по дому полицейских… Остро подступила тошнота. Помещение помутнело, поплыло, фигуры стали двигаться точно в замедленном темпе. Опасно повело назад.       Он сглотнул вязкую слюну, сильнее впиваясь пальцами в дерево. Тошнота не отступала.       — Дмитрий Алексеевич, вам подать чаю с сахаром? – осторожно осведомился Пётр, придержав его за локоть. Секундная слабость не осталась незамеченной. – Или водки?       Астахов мотнул головой, сразу же пожалев об опрометчивости: в висках застучало, зрение снова затуманилось. Не хватало свалиться с лестницы.       — Водку будем на свадьбе молодого князя пить, – сказал он, с трудом унимая порыв прижать ладонь к нывшему боку. – Где хозяева?       — У Его Сиятельства Кирилла Владимировича приключился сердечный удар. Дохтор заперся с ним в кабинете. Заперлись. И Любе плохо сделалось. Пришлось успокоительным отпаивать.       — А Владимир Кириллович?       — С инспектором беседует.       — Давно пропажу обнаружили?       — Да с полчаса. Барышня в комнату поднялась. Мари – за ней, а там пусто. Как в воду канула. Мы дом сразу обыскали: мало ли где с книжкой уснула – без толку. Потом-то Тимофей, сторож наш, сказал, будто её во дворе видал: мол, за кем-то к лесу пошла. Он её окликнул, но она за деревьями скрылась.       — Разглядел, за кем пошла?       — Темно было, – просто ответил Пётр и прозорливо, шёпотом подметил: – Мы давеча следы у её окна обнаружили. Барышня тогда с горячкой слегла. Люба батюшку в дом привела: подумала, нечисть какая завелась. Только, Дмитрий Алексеевич, я на своём веку на всякое насмотрелся. Никакая это не нечисть. Случается подобное с барышнями после… – он запнулся, подбирая выражение поприличнее, – первых связей с мужчинами.       Астахов не удержался от негромкого, ядовитого смешка.       — Три недели в Ильминске – и уже при любовнике?       — Много ума не надо, – ввернул дворецкий, не забыв опасливо оглядеться: не услышал ли кто из домашних. – Новые времена! Для молодёжи честь – слово из пяти букв, на заборе написанное.       — Вот оно что… – протянул Дмитрий, – я-то решил, что госпожа Бекер повздорила с кем-то на рауте и сбежала. Или обманом из дома выманили, чтобы князю насолить. А у неё, оказывается, любовник… – и, жестоко улыбнувшись, предложил: – Вам с Татаринковым на пару надо романы сочинять. Толстой бы от зависти плакал.       Дворецкий промолчал: то ли не нашёл, что возразить, то ли побоялся затеять спор не с тем человеком. Петру – подмечал Дмитрий неоднократно – всегда хватало ума к месту закрыть рот. Он свободно поддерживал шутливые беседы с князем, позволял себе острить, иной раз честно и открыто, не стесняясь в выражениях, высказывал мнение. Притом он обладал завидной проницательностью, не был лишён хитрости простого русского человека и умело подстраивался под изменчивые настроения, царившие в доме.       Из комнаты Бекер доносились приглушённые голоса. Астахов толкнул приоткрытую дверь, не посчитав нужным ни послать дворецкого вперёд, чтобы доложил, ни оповестить о визите стуком. Романов ждал его: вряд ли сейчас кто-то всерьёз оскорбился бы из-за несоблюдения правил приличия.       — Господа, – поприветствовал он находившихся внутри мужчин.       С порога в ноздри ударил резкий, тяжёлый запах. Дмитрий сглотнул, преодолевая новый приступ тошноты. Вспомнились душные, пропитанные сладковатой вонью берлинские квартиры с плотно задёрнутыми занавесками, где проститутки принимали клиентов и между делом вытаскивали из их портфелей документы, чтобы сделать копию, или подсовывали за ремни записки.       В его недавнее «посещение» ничего подобного в спальне Бекер не ощущалось: свежесть из приоткрытого окна да ненавязчивый дух благовоний, размещённых на тумбе. Алина явно не принадлежала к категории женщин, готовых обливаться парфюмом с ног до головы и разбрызгивать его вокруг для «эстетики».       Источник вони обнаружился быстро: флаконы на туалетном столике оказались разбиты или опрокинуты, осколки разлетелись по полу, содержимое впиталось в ковёр и забрызгало шторы. У стула лежало небрежно брошенное платье – то самое, в котором девушка блистала прошлым вечером. На кровати – перчатка и украшения. Очевидно, их снимали в спешке, не слишком заботясь о сохранности: жемчужный браслет свисал с покрывала, на нём не доставало бусин. Зато туфли аккуратно стояли у двери.       Астахов прошёлся по комнате, подмечая другие мелкие изменения, произошедшие спустя пару часов после его импровизированного обыска. Чемодан, принадлежавший Андрею Вырубову, был раскрыт. Когда Дмитрий его проверял, вещи лежали аккуратно – по-гимназистски свёрнутой стопочкой. Теперь они напоминали неотсортированную кучу на столе прачки: кто-то явно в них что-то искал. Угол распоротой подкладки загнулся. Ещё недавно под ней хранились распорядительные документы, с которыми Дмитрий успел бегло ознакомиться и подтвердить раннюю догадку: парнишка действительно оказался радистом из Департамента. Остальная часть бумаг обнаружилась в потайном кармане пиджака и представляла куда большую ценность: в ней содержалась расшифровка переговоров Романова с «немецкими друзьями».       У кровати мужчина подобрал вторую перчатку. Общая картина, скорее, походила на выплеск эмоций, нежели на следы борьбы. Спокойнее от выводов не становилось. Уж лучше бы девушку выкрали недоброжелатели князя, чем подтвердились наблюдения дворника.       С похитителями возможно вести переговоры. Перед навиями белым флагом не помашешь.       Заметив у Дмитрия перчатку, инспектор неодобрительно цокнул.       — Ваше высокоблагородие! Место преступления должно сохранять изначальный вид!       — По вашей части, конечно, не обучен, Егор Михайлович, нюха нет, – проговорил Астахов без тени иронии, – но лично я наблюдаю здесь последствия настоящей, искренней женской истерики. Или, прошу простить за прямоту, – дополнил он, неопределённо махнув рукой в сторону беспорядка, – жаркого знакомства с будущим супругом.       Романов хмыкнул. Затем опустился в кресло и сжал переносицу. Выглядел он не лучше Дмитрия: болезненно-бледный, с впалыми от усталости, лихорадочно горящими глазами и выступившими на виске и шее венами. Он непрестанно тряс ногой – привычка, выдававшая нервозность.       Ему хотелось посочувствовать. Поиски пропавшей в ночи невесты очевидно не то, на что он рассчитывал, возвращаясь в Ильминск. Если же от Бекер, как предполагал Астахов, зависела судьба «сотрудничества» с Вильгельмом, внутреннее состояние князя вообще не поддавалось оценке.       — Уверяю вас, Дмитрий Алексеевич, моей вины тут нет, – сказал Романов. Голос его звучал хрипло, в нём слышалось раздражение. – Ко второму варианту я точно непричастен. Могу представить, что обошлось без меня… – Он сделал короткую паузу. Качнул головой. – Глупости. Я верю в добропорядочность фройляйн Бекер. Наверняка она всего лишь разозлилась из-за моих резких слов этим вечером. Я подобрал их слишком неосторожно.       — Не вините себя, Ваше Сиятельство. Вы едва знакомы, – вставил инспектор. – Откуда вам знать, что девушка очень ранима? Надумала лишнего, оскорбилась. Хрупкие они натуры, женщины. Моя вот Ира чуть что – сразу в слёзы…       Под ногой Астахова хрустнуло стекло. Мужчины оглянулись на звук. Дмитрий с невозмутимым видом уставился в окно. По-прежнему стояла непроглядная темень. Завывал ветер. Метель не кончалась.       Погода подчёркивала всю отвратительность нынешней ночи. Когда высшим силам стало скучно, они придумали закон подлости. Всё-таки своеобразный у них юмор: то потопом человечество смоют забавы ради, то эпидемиями насолят, то учинят апокалипсис без срока давности.       Выкручивайтесь, человечки! Выживайте!       — Ступайте, Егор Михайлович, – велел Романов. – Мы теряем время. Ваши люди уже должны обыскивать город.       Инспектор покраснел, сунул под мышку папку и откланялся.       — Я виноват, – изрёк князь, вернувшись к созерцанию собственных сцепленных пальцев. – Забыл, что передо мной не союзник, не слуга и не умудрённая летами женщина, а девочка, недавно переступившая порог совершеннолетия. На дерзость ответил резче, чем следовало.       — Я не священник, Ваше Высочество. Грехи не отпускаю. Моя работа проблемы решать, а не философствовать, – произнёс Астахов. – Думаете, она сбежала из-за ссоры?       — Сомневаюсь. Для неразумных поступков ей недостаёт инфантильности. Впрочем, я плохо с ней знаком. Что вы скажете, подполковник? Насколько мне известно, вы довольно дружны с моей невестой.       В голосе Романова проскользнуло нечто такое, что Дмитрию совершенно не понравилось. Не обвинение, не укор, не недовольство – припудренная вежливым тоном издёвка.       — Пришлось поддерживать связь из-за расследования, –спокойно пояснил он. – Она – единственный свидетель аварии. Не хотел вас тревожить и тем более создавать поводы для двусмысленных пересудов.       — Аварии случаются, Дмитрий Алексеевич. Я не понимаю, почему ваше руководство крепко взялось за пустяковое дело. Однако это подождёт. Я вас ни в коем случае не обвиняю. Я пытаюсь разобраться, потому что пока ничего не понимаю.       — Я осведомлён чуть больше вашего, – холодно отозвался Астахов. – По моему мнению, госпожа Бекер не склонна выкидывать фокусы с внезапным исчезновением ради драмы или чтобы пробудить вашу совесть. Да и леса она боится, есть у меня подозрение. Сама бы вряд ли отважилась бежать.       Романов улыбнулся, но смотреть продолжил пристально и совсем недобро.       — Полагаете, её похитили?       — Тоже маловероятно. Скорее всего, она вышла в сад остудиться, заметила что-то за воротами и решила проверить. Её также мог позвать с собой кто-то из гостей. Полиция их опрашивает?       — Некоторые из них заявили, что она покинула дом в компании незнакомца, – поделился Романов, неотрывно наблюдая за реакцией собеседника. – Дворник тоже видел её с кем-то. Получается, ваша вторая версия не лишена смысла.       Он бросил фразу в шутку. Улыбнулся, однако выражение, застывшее в зрачках, полностью обличало его.       Ситуация вовсе не виделась ему смешной.       — «Незнакомец» и «кто-то» – это не описание. Невозможно, чтобы никто не запомнил внешность. Любые детали.       — Верите или нет, Дмитрий Алексеевич, никто. Полиция полчаса старалась вытрясти из гостей хоть что-нибудь, кроме «фигура», «силуэт», «мужчина» и «жуткий тип». Мистика, не иначе.       Астахов поморщился. У «мистики» имелось вполне достойное объяснение, складывавшееся из двух терминов: «алкогольное» и «опьянение».       — И наш неизвестный увёл её в лес.       — По уверениям очевидцев.       — Нетрезвых очевидцев, Ваше Высочество.       — Неважно. У нас есть хотя бы направление.       Дмитрий непроизвольно сжал кулаки.       — Я буду с вами откровенен, Ваше Высочество. Вы понимаете, что посылать людей в лес сейчас равносильно убийству? – осведомился он. – При всём моем хорошем отношении к госпоже Бекер я не понимаю, почему обязан загубить десятки солдат ради неё. Как мне донести до них причину, по которой завтра товарищи будут собирать их по частям в мешки?       — На сей раз я не спрашивал вашего мнения, Дмитрий Алексеевич. Я не обязан оправдываться перед вами, вы не обязаны объясняться со своими подчинёнными. Выполняйте свою работу. Вы меня не подводили. Я полагаюсь на вас.       — Назовите причину, по которой мои люди сегодня погибнут, – не отступился Астахов. – Не так гадко умирать ради цели, а не из бестолковой прихоти.       Коротко зажмурившись словно от зубной боли, Романов встал и положил ладонь на плечо Астахова. На лице князя маской застыло напряжение.       — Я почти у цели, Дмитрий Алексеевич. Кому, как ни вам, знать важность затеянного мною предприятия. Скоро я верну Россию. Фройляйн Бекер – мой ключ к победе, мой козырь… Называйте, как пожелаете. Я не могу упустить шанс, когда столько сделано. Прошу вас не как наследник российского престола. Прошу вас как старый друг: найдите Алину Бекер.       

***

      В квартире горел свет. Астахов не страдал забывчивостью и потому точно знал, что выключил его перед уходом. Из всех людей в городе, помимо него, ключами располагала только Анна.       Он не удержался от тяжёлого вздоха. После приёма сестра собиралась заночевать у Романовых. Кирилл Владимирович, добрая душа, ненавязчиво намекал ей на это последние дни: старого князя занимало отсутствие друзей у будущей невестки, и общительная, открытая Анна представлялась ему прекрасной кандидатурой на роль приятельницы.       Появление сестры в квартире легко списывалось на пропажу Бекер, но Дмитрий слишком хорошо знал Анну: к нему она заявлялась в исключительных случаях.       Подумалось слабовольное – скомандовать Татаренкову поворачивать к штабу. Тёплая одежда нашлась бы и там, и он сумел бы избежать разговора. Для полного счастья не хватало только успокаивать сестру.       Машина затормозила у подъезда. Дмитрий распахнул дверь и скрипя зубами выбрался наружу.       — Вас проводить? – неуверенно уточнил Татаренков.       — Не надо. Через пятнадцать минут поднимешься, постучишь и скажешь, что опаздываем.       В прихожей пахло едой. Астахов повесил шинель на крючок, посмотрел на себя в зеркало и, удовлетворившись отсутствием крови на одежде, заглянул в гостиную.       Анна читала за столом. Она переоделась в домашнее платье. Маленькие изящные очки, которые она обычно носила в госпитале, придавали её лицу детскую мягкость. В прекрасную пору прошлой жизни отец – их строгий, скупой на эмоции отец! – любовно трепал дочь за щёки. Анна пищала, смеялась и, надув губы, требовала «взрослого отношения», ведь очки в её понимании придавали солидности.       Завидев брата, девушка отложила книгу. Её выражение вызвало у Астахова невольный смех. Она и не представляла, до чего в моменты недовольтва напоминала маму.       — Вы ужасный человек, Ваше высокоблагородие, – поделилась она многолетними наблюдениями, язвительно выделив обращение. – И хуже того – лжец.       — У меня нет настроения гадать, Аня, – признался мужчина и направился в спальню, на ходу расстёгивая китель. – Что я натворил?       Он бросил китель на кровать. На безрукавке проступало маленькое алое пятнышко. Выругавшись, он вынул из шкафа рубаху. Сестра молчала. Он слышал, как она пересекла гостиную и стиснула ручку двери, ведущей в его комнату.       — Почему ты не рассказал? – тихо спросила Анна. Она обхватила его ладонь руками и потянула к кровати. Дмитрий вздохнул, подчиняясь. – Тебя едва не убили.       — Не убили же.       Анна со злостью стукнула его по запястью. Помогла снять безрукавку. Зрелище предстало печальное. Бинты ослабли, сбились. Кое-где их пропитала кровь.       — Татаренкова в госпиталь не присылай. От него больше вреда, чем пользы, – скривилась сестра, безошибочно определяя руку мастера.       — Не придирайся. Что с нас, простых вояк, взять. Не светила медицины.       Девушка кинула на него взгляд, который нельзя было истолковать иначе как «закрой рот, пока я в состоянии сдержаться». Бинты уже лежали рядом с кителем. Анна резво вскочила, на несколько секунд исчезая в гостиной, и вернулась с чемоданчиком. Подготовилась.       Невзирая на предупреждение, он не удержал улыбки.       — Ты ужасный человек, – повторила девушка, как бы подводя итог. Дмитрий согласно кивнул. – Скажи «спасибо» Его Высокопревосходительству за беспокойство о твоей…       — Потрёпанной шкуре?       Шутка получилась неудачной. Анна сжала губы, с шумом выдохнув через нос.       — Ложись. Надо зашить. Попробуешь заикнуться о том, что торопишься, я вколю тебе снотворное, и катись оно к чёрту: служба, князь и его проблемная невеста! Пусть хоть сгинет в лесу! Я не позволю тебе истекать кровью ради какой-то немки!       — Однажды я уже истекал кровью из-за немки, – усмехнулся Астахов.       — Меня рядом не было.       — А меня – с тобой.       Под потолком, возле люстры, кружилась пара мотыльков. То и дело слышалось «тук, тук»: они бились о стекло в надежде приблизиться к источнику света. Не понимали, что обожгут крылья. Погибнут. Их манил свет и не заботило будущее.       Ощутив первый укол, Дмитрий стиснул зубы.       — Ты не прав, – прошептала Анна. Её пальцы двигались быстро: вверх-вниз, вверх-вниз – что вспышка молнии. – Сколько себя помню, ты всегда появлялся в нужный момент. И тогда… тоже. Без тебя я бы давно пропала.       — Аня, – позвал он, но очередная вспышка боли на миг перекрыла кислород. Он поморщился.       — Ты взял на себя мой грех, – продолжила она, натянув нить немного сильнее. Дмитрий охнул. Анна отвернулась, силясь восстановить самообладание. Когда она вновь приступила к прерванному занятию, глаза блестели от слёз. – Не смей, слышишь? Не смей оберегать меня от каждой неприятности! Я не маленькая девочка, и я требую знать, если с тобой что-то случается! Мне на всё наплевать! Сгорит оно или под землю провалится – наплевать! Я хочу, чтобы ты был в порядке.       — Я в порядке, Аня, – ласково заверил он. – Жив и почти здоров. Чего ты распереживалась из-за царапины? И у меня случаются неудачные дни. Не постоянно же пулям от груди отскакивать. Для равновесия иногда надо кровью истекать, иначе я уверую в бессмертие.       — Твой ангел-хранитель работает без выходных, – съязвила сестра. Потрогала его лоб, резюмировав: – Холодный.       — Мой ангел-хранитель вооружён иглой и отчитывает меня чаще, чем начальство.       Она перебинтовала его, помогла одеться и в прихожей, наблюдая за его сборами, проронила:       — Хорошо бы когда-нибудь возвратиться в Петроград, да? Непременно в мае. На даче сад зацветёт. Помнишь, мама цветы высаживала? Алёна, наверное, развела пионы. – Она мечтательно улыбнулась, с тоской оглянувшись на чёрную пропасть за окном. – Их накануне твоего отъезда из Екатеринодара доставили. Я бы сразу с поезда – и на речку. А потом бы до вечера загорала на траве. Она у нас изумрудная, помнишь, Дим? Здесь не такая.       Сердце сжалось от полузабытой тоски. Он поправил ремень, надел фуражку и, поцеловав сестру в щёку, произнёс:       — Да, родная. Запри дверь.       На улице ветер колол щёки. Астахов поднял ворот повыше и наконец-то закурил.       — Поехали, – скомандовал он Татаринкову, захлопнув за собой дверь машины.       «Помнишь, Дим?» Навязчивая грусть терзала сердце. Он давно позабыл и маленький сад, и речку, и старую квартиру в Петрограде. Даже лица родителей превратились в расплывчатые образы из снов. Черты стёрлись, их унесло беспощадное время. Нет в человеке ничего вечного. Кроме, пожалуй, бестолкового стремления соответствовать стандартам из головы.       «Соберись! – одёрнул он себя. – Позже похандришь! Сначала реши, как поступить с Бекер».       Однако решать было нечего. В складывавшихся обстоятельствах следам Алины Бекер следовало навсегда раствориться в тайге.              

Я не помню уже Петрограда,

Тихих улиц, окутанных мглой.

Белых ночек в часы звездопада…

Как же хочется, мама, домой.

Шумный Невский, залитый огнями,

Колокольная песня вдали…

Где цари становились царями,

Там мы просто, по-русски, росли.

Петропавловской острые шпили,

Гордый рёв кораблей поутру…

В Петра граде меня покрестили.

В колыбели качали сестру.

      

Я не вспомню и нашу квартиру.

Из кондитерской булочек вкус…

Столько раз я проехал по миру,

А домой всё никак не вернусь.