На закате зарянка пела

      За деревьями промелькнула вспышка.       Она напоминала свет автомобильных фар: ударила по глазам, заставив зажмуриться на пару секунд, и понеслась дальше, по кромке леса. Уже отчётливее слышался рокот мотора. К нему добавлялся звук колёс, пробуксовывавших в размокшей колее.       Дорога. Неужели впереди проходила дорога?..       Не веря своей удаче, девушка рвано вдохнула, подобрала насквозь пропитавшуюся дождевой водой юбку и кинулась к приближавшемуся источнику света. Дыхание быстро сбилось. Тело дрожало от изнеможения: она провела в лесу не один час, блуждая в поисках какого-нибудь признака людей, поэтому сил почти не осталось. За одежду цеплялись коряги. Они же подворачивались под ноги – возникали будто из ниоткуда, и она падала, нелепо взмахивая руками в попытке удержать равновесие.       Лес не любил отпускать.       Из царапины на лбу текла кровь. Она залила веко, теплой влагой струилась по щеке и подбородку. В очередной раз поднимаясь с земли, девушка утёрла лицо. В вечернем сумраке показалось, что ладонь совсем чёрная. У навий кровь такая же, подумала отстранённо: густая, глубокого тёмного оттенка. Как нефть, разлившаяся по земле.       Взвизгнули тормоза. Девушка пошатнулась. Мысли текли медленно, нехотя. В ушах шумело, конечности наливались приятной тяжестью. Клонило в сон. Ощущение холода постепенно исчезало; на смену ему под кожей распалялся жар. Ей начало мерещиться, что землю укрывал мягкий, пушистый снег, а с неба всё сыпались и сыпались крупные хлопья. Если она ещё раз упадёт, то не сможет встать: снежная пелена укутает её, и она наконец-то забудется спокойным, долгим сном…       Мутнеющим взглядом она уловила два неясных, расплывавшихся огонька. Они больше не двигались – застыли на месте, точно громадные светлячки, попавшие под стекло. Девушка приоткрыла рот. Из пересохшего горла вырвался жалобный хрип. Затем с трудом сглотнула, из последних сил рванулась через кусты, просипев жалкое:       — Помогите!..       Ноги заскользили по грязи. Она обо что-то споткнулась, запуталась в юбке и рухнула в лужу. Боль прострелила от запястья до ключицы. Девушка закричала, сжалась. Навернулись слёзы.       Сбоку монотонно повторялся неприятный металлический скрип. Кое-как заставив себя открыть глаза, она различила дверь грузовика. Та повисла на одной петле и теперь покачивалась от ветра.       Из кабины торчал ботинок. От облегчения девушка на несколько мгновений забыла и о боли, и о слабости. В автомобиле сидел человек. По всей видимости, он не замечал её и поэтому не торопился помогать.       Свет слепил. Прижав к груди травмированную руку, девушка подползла ближе.       — Помогите, – повторила она, цепляясь за штанину незнакомца.       В следующий миг её придавили к земле. Под весом захрустело битое стекло. Она услышала тяжёлое, натужное дыхание, почувствовала, как на шее смыкаются пальцы. Забилась под чужим телом.       Мужчина был значительно крупнее. Прежде чем зрение начало плыть, она успела разглядеть светлые, слипшиеся волосы, плотно сжатые губы, перехватить взгляд. Он поразил её: в нём не читались ни признаки безумия, ни паника. Человек, которому он принадлежал, сохранял холодный рассудок и, безусловно, понимал, что происходило.       Он собирался её убить.       Сопротивление становилось всё слабее, но мужчина не ослаблял хватку. Капля крови с его волос упала ей на лицо.       «Не надо! Прекрати!»       Осознание ещё не успело полностью сформироваться, когда девушка сжала крупный осколок стекла. Он случайно очутился под её рукой: падая, она порезалась о него, – и столь же случайно, едва не теряя сознание от недостатка кислорода, сумела поднять. Она не помнила, как замахнулась, – только последовавший за этим болезненный вскрик да тёплую влагу на коже.       Воздух обжёг лёгкие. Девушка перевернулась, закашлялась и кое-как поднялась на четвереньки, чтобы отползти. Сердце колотилось, как ненормальное. Оправившийся от шока мужчина рванул за плечо, и она ударила снова. Наугад, не целясь, куда придётся…       

***

15 октября 1937 года

      У печи сидели четверо. Вадим Баев, рослый, по-деревенски крепкий детина с копной рыжих волос, быстро глотал молоко из глиняного кувшина. Сбоку от него, привалившись к стене, жевал хлеб Егоров. Глаза его мрачно и пусто смотрели в одну точку – куда-то под стол, где притаился недружелюбный, огромный котяра. Незваные гости спугнули животное с нагретого места, и теперь оно с тихой злобой ждало, когда военные уберутся восвояси.       Татаренков зевнул, зябко повёл плечами, затем выхватил у Баева кувшин. Парень пробурчал что-то недовольное, отёр рот рукавом шинели: на усах оставалась полоска молока. «Хватит с тебя, лопнешь», – проговорил Владимир с дружеским укором и приложился к горлышку. На правой щеке багровела царапина. Навий они не повстречали, но ночной лес жаловал людей не больше чудовищ: только и успевай смотреть под ноги. Не поймай Вадим товарища за ворот, зрительная функция Татаренкова сократилась бы вполовину, то есть ровно на один глаз. Неравный бой с корягой поручик воспринял со свойственным ему, пусть и неуместным для ситуации, юмором. «Дамам шрамы нравятся», – отряхнувшись от снега, заявил он чуть дрогнувшим голосом. Винтовку при падении не выпустил: сказывалась многолетняя выучка.       Вкусно пахло похлёбкой. Мужчины с жадностью поглядывали на котелок, сглатывали слюну, но лишними ртами к хозяйке не напрашивались: время беспощадно поджимало, да и строгий вид подполковника не настраивал на ранний завтрак.       Из смежной комнаты высунулась курносая девчонка. Растрёпанные волосы, выбившиеся из косы, падали ей на лицо, рубаха едва не волочилась по полу. Из-под неё торчали босые стопы. Девочка сонно моргала. Любопытство пересиливало потребность в отдыхе: интересно узнать, кого принесло в их хату после заката. В здешних краях усваивали с молоком матери: из дома с вечера нос не высовывай, двери и окна держи на замке. Да и при свете дня лучше не терять бдительности.       Проследив, как девочка робко пробирается к печи, Дмитрий вернулся к разглядыванию карты. С каждой минутой ему становилось тревожнее. Долгая ночь шла на убыль, а Алина Бекер так и не отыскалась. Будто сквозь землю провалилась.       Ни следов, ни зацепок.       На исходе третьего часа блужданий в окрестностях Ильминска, когда из города уже прислали весть о неудачных поисках, разумная часть Астахова внесла девушку в список на обороте еженедельной газеты – ещё одна фамилия в числе жертв Красного Предела. Не добрались навии, загубил лес: погода установилась не для прогулок, а физиономия Татаренкова красноречиво намекала, до чего небезопасная вокруг местность. Непривыкшей московской барышне ни за что не выжить в одиночку.       Вторая половина – бестолковая, но истинно человеческая, – заставляла его продвигаться через лес, подстёгивая изнурённый отряд. Ею руководили слепая вера в удачу, наивная надежда на чудо и свербевшее внутри, в самой серёдке, чувство, которому не подбиралось названия. Оно то и дело опаляло грудь ледяным огнём, заставляя сердце бешено стучать, подступало к горлу, стискивая его стальными клешнями, и гнало, гнало, гнало дальше – в снежную октябрьскую ночь.       Эта половина отрицала здравый смысл и трусливо отгоняла на задворки хладнокровную мысль: будет лучше, если Алина Бекер пропадёт безвозвратно. Страна, конечно, орден не выпишет, но хотя бы продолжит спать спокойно.       «Ты ищешь, чтобы лично удостовериться в её конце. Такие вещи нельзя пускать на самотёк», – настаивал разум. Астахов лишь крепче стискивал зубы, продолжая вглядываться в обозначения на карте. Впервые за несколько лет он действительно не представлял, как поступить. От напряжения мучительно гудела голова.        Баев сдвинулся в сторону, уступая место у печи девочке. Она забралась на лавку с ногами, обхватив колени ручонками, и повернула личико к мужчинам.       — У лісі заблукали?       Вадим по-доброму улыбнулся. В отличие от товарищей, он не поддавался раздражению от усталости и отвечал охотно, без какой-либо хмурости:       — Нет. Учительница одна потерялась, а мы спасаем.       — Не лячно? – удивилась его маленькая собеседница. Глазёнки у неё были огромные, тёмные – что у хозяйского кота.       — Разве что чуть-чуть.       — Ми в ліс після заходу не ходимо. Бабуся казала, що Хазяїну в темряві не видно, чий до нього зайшов — свій чи чужин який. Він усіх не перебираючи карає. От Лєлька нікого не слухав: у ліс пішов — і не повернувся. І мамку мою Хазяїн забрав.       Она поджала губы. Посмотрела в мутное окно со странным выражением. Астахов, движимый неясной тревогой, проследил за её взглядом. На улице стояла глухая темень.       — Але вона іноді до мене приходить. Обіцяє забрати мене. А я чекаю.       Вадим приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать, но промолчал. Только брови свёл. Татаринков, до того мало заинтересованный разговором, теперь не мигая таращился на девочку. Мрачное лицо казалось слишком бледным, почти бескровным. Вадим тронул его за плечо. Из сеней, обтирая крупные ладони рушником, вышла немолодая женщина.       — Катруся! – прикрикнула она, погрозив пальцем. – Ступай! Спать иди!       Девчонку как ветром сдуло. Татаринков с усилием отвёл взгляд от комнаты, в которой она скрылась, и тяжело сглотнул. Вадим между тем не отпускал его, словно приготовился удерживать на месте силой.       — Вы простите, – сказала хозяйка, присаживаясь на лавку у стола. Котяра, почувствовав себя увереннее, с громким мяуканьем прильнул к её ступням. – Она у меня чудна́я. Вся в мать.       — Вы вдвоём живёте? – подал голос Егоров.       — Да, – коротко ответила женщина. И нехотя продолжила: – Невестку мою летом медведь задрал. Я предупреждала: не ходи в одиночку, ты в лесу чужая. Да она никого не слухала. Утром уходила, к вечеру возвращалася. Бедовая была баба. Сынка моего любила – на том доброе в ней и кончалось.       — А сын твой где? – подхватил Вадим.       — На каторге.       — Давно?       — Шестой год. Сонька ко мне в начале лета заявилась: голодно, говорит, вдвоём с дочкой, прими к себе. Одному Богу известно, как с дитёнком от Карпат дотопала. Не рассказывала… а я не расспрашивала: что с неё, ведьмы, взять. Так я не погнала – пустила жить. Катрусю жалко.       — Невестку ты, видать, недолюбливала, – в своей обыкновенной манере вставил Егоров.       Женщина пожевала губы. Вздохнула.       — По заслугам она получила. Бог-то не спит: грехи наши считает. Но смерти я ей всё равно не желала.       — Если б Бог за каждым грехи считал, людей давно бы вторым потопом смыло, – не удержался от замечания Астахов.       Он поднялся, на ходу сворачивая карту. От резкого движения в висках стрельнуло – дыхание замерло, в глазах ненадолго потемнело. Переборов недомогание, Дмитрий пристроил на плечо неподъёмную винтовку. Рана снова ныла.       Больше всего на свете хотелось вытянуться прямо на полу и забыться спокойным, глубоким сном.       — К дороге на Переправу пойдём, надо с ермишинскими пересечься, – распорядился он. Затем строго – и грубее, чем изначально намеревался, – обратился к хозяйке: – Почему в Управление не сообщили, что к вам навии наведываются? Это что, по-вашему, шутки? Навий вживую, что ли, не видели? Не общались с теми, кто еле ноги от них унёс? А с другими, которые над растерзанной роднёй слезы лили? Тоже ведь верили, что обойдётся. Вы тело-то своей родственницы нашли или её смерть зверью по простоте душевной приписали? – Он тяжело выдохнул и заговорил уже спокойнее: – С утра пришлю инженеров, чтобы ловушки обновили. За внучкой внимательнее присматривайте. С вашим подходом к безопасности она вслед за матерью быстро отправится. Невестке за легкомысленность вычитывали, но сами не меньше отличились.       Он скомандовал подниматься и внимательнее окинул взглядом небогатое убранство. На подоконнике, у самой стены, стояла фотография с чёрной лентой. «Мама девочки», – догадался он. Из-за скудного освещения разглядеть черты лица покойницы не представлялось возможным. Из-за расположения фотографии создавалось впечатление, будто её специально спрятали от икон в углу – стыдливо оставили за стеной, не позволяя ликам святых обратиться к женщине на ней. Смерть невестки не изменила заведённый в семье порядок: хозяйка не собиралась расставаться с неприязнью и предрассудками.       Астахова охватило раздражение. Люди! Мир со свистом летел к чёртовой матери, а они продолжали увязать в ненависти друг к другу, непринятии, мелочной зависти… Под их носами бродили невыдуманные чудовища, но каждый второй почитал своим долгом украдкой ткнуть пальцем в соседа: «Ведьма! Оборотень! Язычник!» Человек это умел блестяще – обвинять в проблемах того, кто отличался, и радостно упиваться самовнушением. Знал: один против толпы беззащитен, с ним легко воевать. Если что-то где-то приключалось: будь то падёж скота или утонувший в озере ребёнок – всегда находился виноватый. Болезни обязательно насылались, людей губили проклятия. Даже лисы обносили курятники по чьей-то недоброй наводке.       Да и навий из дома за волосы не вытащишь, не плюнешь в перекошенное от ужаса лицо перед тем, как возбужденный, гудящий от злобы народ набросится на козла отпущения…       Начнись послезавтра Судный День, спасать окажется некого.       После предупреждения Астахова хозяйка подобралась и теперь не отрываясь глядела на него – как хорь таращится на кусты, из которых вот-вот выскочит княжеская борзая. Во всей её фигуре проявилась готовность обороняться до последнего.       У женщин чутьё тонкое и фантазия нередко богатая: не раскусят ход мыслей, так додумают нужное.       — Вы напрасно меня судите, – наконец выпалила она. В голосе зазвенела неприкрытая враждебность. – Я про Соньку на людях слова плохого не сказывала! Не любила я её, но смерти не желала, – проговорила, чеканя слоги, – не желала, ясно вам?! Почём мне знать, за что она на меня обиду держала… Ходит теперь на порог, душу бередит стенаниями. Я и батюшку нашего приводила, чтобы он заново хату осветил, а она никак не уймётся!       Астахов вздохнул. Баев двинул в плечо открывшего рот Егорова и аккуратно проговорил:       — Бабусь, мёртвые по родственникам не гуляют.       — Навия это, – всё-таки вставил Егоров. Он отворил дверь в сени, и оттуда тянуло холодом. – Смотри по дурости не впусти. Нет там больше ничего от твоей невестки.       Чёрт их знает, каким образом, но сценки твари разыгрывали блестящие: пародировали голоса, запоминали имена, после чего заявлялись в нужные места, где им пригождалось первое и второе. По заверениям учёных умов, привыкших воевать с трибун и выстраивать оборону в кабинетах, навиям вообще не должны были много чего уметь и в целом существовать на белом свете. Совокупность научных факторов однозначно указывала, что им следовало давно передохнуть, однако практический опыт, выстроенный на костях, подтверждал обратное. Они сносно адаптировались к окружающей среде, хорошо соображали и могли похвастаться такими умениями, о которых люди от начала веков лишь сочиняли сказки. Благо летать не наловчились и вели ночной образ жизни, иначе самые разумные обитатели планеты Земля в полном составе быстро познакомились бы с динозаврами.       Впрочем, навии без того приносили немало проблем. Если прежде народ погибал по незнанию – не хватало вводных, из-за чего приходилось приспосабливаться к врагу методом проб, ошибок и побочных жертв, – то со временем беда обрела более сложный характер. Как ни крути, твари действовали не бездумно: хитрили, выискивали бреши, пользовались слабостями. Странным образом – совершенно необъяснимо и оттого феноменально – им удавалось заговаривать зубы. Складывалось впечатление, что процесс охоты доставлял им удовольствие – являлся смыслом, а не средством.       Имелась у них ещё одна уникальная черта: выбрав конкретную жертву, они не отставали от неё – выслеживали, изводили, неотступно преследовали, пока в итоге не настигали.       Перед уходом Астахов задержался на крыльце. Что-то тревожило его. За много лет он привык доверять предчувствию: оно нередко позволяло избежать неприятностей. И всё же на сей раз у Дмитрия не получалось определить причину беспокойства: то ли срабатывало чутьё, то ли осадок от мрачных разговоров не давал покоя.       Девчонка, несмотря на ворчание хозяйки, выбралась из постели и теперь жалась к бедру женщины. Та погладила её по волосам и, не сказав ни слова на прощание, заперла за военными на засов. На хмуром лице застыло выражение обиды.       Для порядка Астахов проверил ловушки снаружи. Он понимал: время отбирало у Бекер шансы – и, тем не менее, сознательно тратил его на то, чтобы осмотреть устройства. Они оказались исправны: сигнал мигал синим, изнутри шёл неприятный писк. У двух обнаружились повреждённые провода: как будто кто-то пытался перерезать их кусачками. Впрочем, поразила другая находка: от низкого забора к лесу тянулась цепочка следов. Снег не кончался. Их успело подзамести, что не мешало различить худую пятипалую ступню.       Присевший рядом с подполковником Баев присвистнул.       — Она что ж… когда мы в хате были?.. Или за нами топала?..       Он крепче сжал винтовку, уставился в тёмную пасть леса, затем — на чёрное, беззвёздное небо. До рассвета было далеко.       — Мы её не поймаем, — буркнул Егоров. –Толку-то гоняться за ней по темноте?       Как будто насмехаясь над его уверенностью, над чащей разнёсся хорошо знакомый солдатам визг. Баев подскочил, в спешке сорвав оружейным ремнем погон, и наставил винтовку в сторону, куда вели следы. Повторив за ним, Егоров выругался сквозь зубы: из-за непогоды звук искажался — чудилось, что он множился, приближался, наступал с четырёх концов. С завыванием ветра получался настоящий хор. Приятное, впрочем, в его звучании не отыскал бы и самый одержимый любитель искусства.       Навии обычно сбивались в стаи. Нарваться на одинокую особь — небывалая удача… или признак того, что на тебя велась охота, то есть другие попросту выжидали удобный момент.       — Лишь бы она нас не поймала, — глухо отозвался Татаринков. Он незаметно придержал Астахова под локоть, помогая подняться с колен. — Что делать будем, Ваше высокоблагородие? Выследим?       Несмотря на отсутствие в вопросе явного подтекста, уловить смысл не составляло труда: «Мы разыскиваем труп, но этих людей спасти ещё возможно».       Визг затих. Над мрачной стеной леса установилась безмятежная тишина. В окнах дома, стоявшего на отшибе, больше не горел свет: казалось только, что маленькая Катруся приникла к окошку в спальне, высматривая сгинувшую в тайге мать.       А снег всё падал и падал.       — План я обозначил, — сказал Астахов, — идём к дороге. Ворон не считаем, оружие с предохранителей.       — Как пить дать за нами увяжется, — пробормотал Баев, — с друзьями.       — Не каркай, — одёрнул Егоров.       Тревога скрутилась в тугой узел под ребрами. Чем дальше они отходили от дома, тем неспокойнее становилось на душе.              

Ночь опустилась. На улице тьма.

Давит на грудь словно груз тишина.

Лес обступает с обеих сторон.

Сонмом звучит злобный голос ворон.

Где-то вдали громом слышится крик.

Пара мгновений – и тут же затих.

Горло сжимает нечаянный страх.

Кровь отзывается боем в ушах.

Снег под ногами мягко хрустит.

Тело от холода мелко дрожит.

Тяжестью тянет винтовка в руках.

Паника зреет в уставших умах.

Кажутся сзади чужие шаги.

Страшно одним средь бескрайней тайги.

Тянется всё бесконечная ночь.

В ней пропадёшь – и не смогут помочь.