На закате зарянка пела

      15 октября 1937 года

      Крест, установленный пару недель назад, сильно накренился. Ничего странного, мистического или, тем более, дьявольского к этому отношения не имело: вбивали в подмёрзшую землю наскоро, не заботясь ни о глубине, ни об укреплении. Могила осела, зашедшие на несколько дней дожди размочили почву, оттого он и завалился набок.       Астахов прошёл бы мимо, если бы его внимание не привлекало совершенно другое обстоятельство. Яма, куда поместили останки водителя и студента, была раскопана. Поначалу он решил, что лес сыграл с его зрением злую шутку – исказил тени, выдал за кучи земли кустарники вперемешку со сломанными ветром ветвями. Сомнения развеялись, когда отряд добрёл до могилы: вместо мертвецов в ней лежали заснеженные простыни.       — Татаринков, проверь.       Владимир спрыгнул вниз, встряхнул ткань, прощупал дно и отрицательно покачал головой.       Пусто. Ни тел, ни вещей, ни хотя бы костей. И следов нет. Природа в два счёта превращалась в идеальную сообщницу.       — Не сами же они… встали, — растерянно высказался Баев. Последние минут сорок — с тех пор, как они покинули дом на отшибе, — его состояние стабильно ухудшалось: он дёргался от любого шороха, прижимал к себе винтовку, как мать малое дитя, и шёпотом повторял одну и ту же молитву. — Ваше высокоблагородие, это кому понадобилось захоронение осквернять? Навии, что ль, с голодухи?..       — Мертвечина им не по вкусу, — ответил Дмитрий. — Здесь люди похозяйничали.       Точка считалась проходной: через неё пролегала единственная пригодная для транспорта дорога, соединявшая Ельный с Ильминском. Ежедневно по ней передвигались военные: снабжение, почта, патрули, — и потому с трудом верилось, что кому-то удалось выкопать трупы у них под носом. Сработали быстро и гладко: в одиночку такое не провернуть, — причём относительно недавно. «Как четыре года назад», — угрюмо подумал он. Не хватало обнаружить на деревьях пару символов с кровавым ободком да развешанные, что ёлочная гирлянда, внутренности какого-нибудь несчастного зверька. Тогда-то Романов с его подпольной крамолой до конца зимы обернутся меньшей из бед. Водилось в их краях нечто похуже заговорщиков и антимонархистов — безумная, слепая, фанатичная вера.       — Что за день? — сквозь зубы выдавил Баев до того плаксиво, что Дмитрия обдало горячей волной раздражения. — У бабки труп невестки в хату просится, тут тела украли. Ещё и девка княжеская не пойми куда запропастилась!..       — Кончайте разводить драму, подпоручик, — оборвал его тираду Дмитрий. — Вы солдат российской армии или кисейная барышня? И в мирные времена раскапывали, и люди тоже пропадали. Что за истерический концерт? Вам выписать направление к доктору для лечения нервов? А, может, сразу в санаторий прикажете?       Сухо хрустнула ветка. Астахов и сам не понял, что подтолкнуло его отступить от развороченной могилы, потянув за собой понурого Вадима. Егоров только успел крикнуть Татаринкову «Не высовывайся!», как над ямой пронеслась тёмная фигура.       Все разом пришли в движение. Баев выстрелил. Пуля угодила точно в цель. Существо издало жуткий вой и с нечеловеческой скоростью полоснуло когтями по месту, где стоял Астахов. Он увернулся каким-то чудом, но неудача только раззадорила навию – она тотчас накинулась, сбивая мужчину с ног. Удар отбросил того к краю ямы; тварь без промедления нависла над ним, разинула пасть. Вязкими нитями текла слюна. Кто-то снова выстрелил – существо взревело, сильнее вдавило Астахова в землю и опустило морду, собираясь расправиться с ним.       Челюсти сомкнулись на винтовке, которую он выставил перед собой. Лягнув тварь в живот, попытался вывернуться из-под массивной туши. Навия крепче вцепилась зубами в ствол и резко дёрнула оружие на себя, намереваясь вырвать его из хватки. Астахов не отпустил — тварь рванула агрессивнее, приподняв мужчину как тряпичную куклу, и с силой впечатала его в землю. Надавило на плечи лапами. От удара свело лёгкие. Он упёрся локтем в выступавшие рёбра навии, другой рукой вонзил под челюсть существа кинжал. Лезвие вошло неглубоко – недостаточно, чтобы убить, зато новая рана привела противника в ярость. Он оглушительно закричал – такой же вопль эхом повторился в лесу.       «Группа», — осознал Дмитрий холодея.       Он снова вонзил кинжал в рану, и тварь как в отместку задела когтями травмированный бок. Мужчина вскрикнул. Хватка на оружии ослабла, чем поспешила воспользоваться навия. Оно зубами вырвало клинок из ладони. На периферии, привлечённый стрельбой и запахом крови, промелькнул второй силуэт. Тварь, нависшая над Астаховым, издала низкий, предупреждающий рык и подмяла «добычу» под себя – отказывалась делиться. Её сородич, подошедший совсем близко, тоже огрызнулся, ощерился.       Схлестнутся?..       Стало трудно дышать. Вместе с дискомфортом возникло полузабытое ощущение – что-то сродни эйфории, от которой кружилась голова и мысли делались туманными, как от анестезии. Мучительная пульсация в ране отступила. Вместо неё ощущалось блаженное онемение. На долю секунды померещилось, что тело с душой разделились, и последняя выжидающе зависла над деревьями.       А затем вес, вдавивший Астахова в грязный снег, вдруг исчез. Существо взревело, дёрнулось, взмахнуло передними конечностями, но больше не успело ничего предпринять: сверху налетела вторая навия — смело и собрата, и его «добычу».       Голову пронзила до того резкая боль, что крик застрял в горле; в глазах потемнело; уши заложило, будто поблизости разорвалась мина. Накатила слабость. Сквозь оглушение мужчина услышал голос, испуганно звавший его по имени. Чьи-то руки крепко вцепились в него, помогая подняться.       Мир всё ещё плыл. Астахов разглядел белое, что простыня, лицо Егорова, после — надвигавшуюся на них фигуру. Навия не торопилась нападать. Видно, понимала каким-то невообразимым мышлением: им некуда бежать. Позади – лес. Человеку в нём не спастись.       Невероятным усилием распрямившись, Астахов отступил от Егорова.       — Ваше высокоблагородие!       — Не подставляйся! — рявкнул Дмитрий. На языке появился металлический привкус.       Ноги не держали. Он упал на колени. Дрожащими пальцами нащупал спусковой крючок.       Времени на осмысление никто не давал. Существо, оскалившись, резво подалось вперёд. Егоров тоже бросился к нему, полоснул лезвием по морде и, едва увернувшись от когтей, вонзил бебут под ключицу. Выдернул оружие рывком, разорвав мягкую плоть. Тварь со скулежом отпрянула. Тогда Астахов выстрелил. Навия рухнула как подкошенное: пуля пробила череп. Егоров покачнулся, восстанавливая равновесие, взмахнул клинком в сторону следующего подоспевшего противника. Тот с воем дёрнулся. Правая лапа повисла: похоже, получилось рассечь сухожилие.       Ни радости, ни облегчения маленькая победа не принесла. Разъярённая травмой навия кинулась на солдата. Егоров с необыкновенной ловкостью нырнул ему под мышку, полоснул лезвием по спине. Тут-то удача ему изменила. Он запнулся — пара мгновений, не больше — и был отброшен назад мощным ударом в живот.       Не повезло и навии: она завалилась рядом с павшим собратом. Из глазницы торчал бебут.       Егоров не поднимался.       Сознание мутилось. Дмитрий сплюнул вязкую слюну: привкус металла не пропадал — и бегло осмотрелся. Татаринков добивал третью особь. Существо, бившееся в предсмертных судорогах, стонало — жалобно, как раненый солдат на поле боя. Совсем по-человечески. В бледном свете упавшего фонаря блеснул штык-нож. Навия обмякла. Вслед за тем настала тишина: даже ветер, прежде гудевший меж деревьев, умолк.       Баева нигде не было видно.       Не имея сил подняться — голова разрывалась на части, а тело по-прежнему воспринималось отдельно от души, — Астахов подполз к неподвижному Егорову. Первая попытка нащупать пульс провалилась: руки ужасно дрожали, пятна по краям зрения разрастались.       «Что же ты?! Соберись! — приказал он себе. — Чувствуешь, боль возвращается? Значит, ты жив. Жив! Нестрашно, что голова трещит. Из-за неё дурно… Стукнулся затылком, когда навии сцепились. Ничего! Ничего. Сейчас ты нужен, поэтому держись!.. Твой подчинённый пострадал, госпожа Бекер на тебя рассчитывает… Соберись же, ну! Вот артерия… Раз, два, три…»       На серой шинели расплывалось тёмное пятно. Астахов вытянул из-под одежды шарф, чтобы зажать рану, услышал глухой стон. Егоров приходил в сознание.       — Не вставай, Миша.       Язык ворочался нехотя. По нему словно провели наждачкой.       — Попал я… да?       — С тобой случалось хуже, — с заминкой ответил Дмитрий, не отнимая рук. Шарф быстро пропитался. Тёплая кровь теперь пачкала пальцы.       «Плохо», — честно признался внутренний голос.       — Плохо, — преодолевая муку, процедил Егоров. Черты его как бы заострились. Зубы сделались тёмными — такая же тёмная слюна пузырилась на губах. — Я знаю смерть. Я с ней всегда нос к носу…       Эта сухая, беспристрастная констатация, этот тихий хриплый выдох подействовали отрезвляюще. Улеглась бессильная ярость, не успев толком обдать своим жаром. Ум стал холоден и ясен. Закипало только в груди нечто непохожее ни на отчаяние, ни на сопротивление — беззвучное и гораздо более страшное.       Астахов молча снял ремень. Звякнула металлическая пряжка.       — Потерпи, — велел он. — Владимир, помогай.       Татаринков опустился на снег по другую сторону от Егорова. По привычке он не задавал вопросов: сказано — делал. Поинтересоваться можно и после.       Сколько Астахов помнил Володю, у того имелась бесценная способность в нужный момент удержать язык за зубами. Разбрасываться доверием по понятным причинам не приходилось ни раньше, ни теперь, но смекалистый неболтливый парень быстро вошёл в круг приближённых. Приказы выполнял молча. Спрашивали мнение – говорил по существу. В личное не лез, а если случалось вмешаться или побывать в роли свидетеля, не распространялся и от комментариев воздерживался.       В Управлении его побаивались. Он редко водил дружбу с товарищами, к службе относился подчёркнуто строго и держал крепкую связь с подполковником, чем уже создавал необходимый имидж. Вдобавок не осталась незамеченной его верность начальнику: никому другому он не подчинялся так же беспрекословно, ни перед кем больше не отвечал.       Подпитывало страхи и другое: докладывал ведь – догадывались, что докладывал, – но сообразить, откуда у него бралась информация, никто не мог. С людьми вроде него предпочитали поддерживать товарищеские отношения.       Сомнительная слава Татаринкова не тяготила. Наоборот: панибратство в коллективе его раздражало, зато нравился порядок. И производимого впечатления вполне хватало, чтобы настроить на работу без необходимости повышать голос или выговаривать за разгильдяйство. В противном случае на столе подполковника, по слухам, оказывался загадочный список с фамилиями. Правда, списка этого Астахов отродясь в глаза не видел.       Вместе они приподняли Егорова. Он пронзительно вскрикнул, сомкнул челюсти и задышал часто-часто, пока они потуже затягивали ремни на его туловище и бинтовали — грубо, умело, по-простому.       Аня бы сказала: «Неучи!»       — Слушай, Миша, — заговорил Владимир негромко. Егоров повернулся на его голос. — Помнишь, как мы под Новой Руссой по болотам три дня мотались? Кого мы там ловили?       — Студента какого-то… из эсэров, — прошелестел тот.       — Да-да, — закивал Татаринков, — студента. До костей промёрзли из-за сукиного сына. А потом ты возьми и вспомни, что у бабки-повитухи самогонку выменял. Гадость редкостная была, зато согрелись. А в Петрограде, помнишь?.. В Петрограде по крышам носились, голубей разгоняли и по горшкам из рогатки стреляли… Твой дед нас пытался розгами отучать, но мы всё равно при первой возможности — в окно.       — Ты с Лидой познакомился… из-за рогатки… забрызгал пл… платье… помню.       Конец фразы сошёл на шёпот. Говорил Егоров всё отрывистее и равнодушнее. Татаринков сжал кулаки, однако тут же расслабил и обхватил ладонь старого друга.       — Где Баев? — нетерпеливо осведомился Астахов.       Владимир неопределённо указал куда-то вбок.       — В лес ломанулся. Если удачливый, скотина, то до землянки добежал.       Дмитрий недоверчиво уставился на подчинённого. С его людьми приключалось всякое: упаднические настроения, паника, кратковременные расстройства. Только трусов среди них не водилось.       — Точно видел?       — Точно, Ваше высокоблагородие. Он и винтовку бросил, пёсье отродье.       Тяжелее предательства воспринималась только трусость. Не страх, не минута слабоволия — они приключались с каждым, составляли неотъемлемую часть человеческой природы и срабатывали защитным механизмом. Сомневаться — нормально. Бояться — естественно. Но бросить товарищей, спасая шкуру? Трусости не находилось оправдания.       «Позже, — велел себе Дмитрий, — разберешься позже». Подумать о жалком бегстве подчинённого он успеет. Найти его — или останки — тоже.       Лучше бы ему, конечно, приплестись живым. Хоть в глаза посмотрят.       — До Вышни километра полтора, Ваше высокоблагородие, — отрапортовал Татаринков. — У них в прошлом месяце хирург поселился. Немец.       Досье на того доктора второй месяц лежало в тайнике Астахова. Ни у него одного возникли вопросы при внезапном появлении в российской глубинке господина Гоффмана: не всякое немецкое светило медицины добровольно покинет Европу ради поселения в глуши. Истории доктор сочинял душераздирающие и притом исключительно гуманитарного толка: помогать приехал, с детства мечтал перебраться в «настоящую Россию» («И соседствовать со сворой голодных чудовищ, чудаковатых язычников и немытых военных», — язвительно, пусть и шёпотом, вставила Анна при коротком знакомстве).       Связями господин Гоффман располагал разнообразными, причём немалая их часть оставалась логической задачкой: откуда немцу, без году неделя находившемуся в чужой стране, знать ильминского издателя газет Павлова, никогда не покидавшего оную? почему тайком он захаживал к настоятелю местного монастыря, известному в узких кругах почитателю Николая Александровича? и главное — зачем ему иногда — не так, чтобы вызывало подозрения, — встречаться с доверенным человеком генерала Исаева? Не нравились им, надо понимать, ильминские доктора? Взыгрывало старое русское убеждение, что зарубежное надёжнее? Или всё-таки неспроста столь разных людей объединяло две вещи: тяга к немецкой медицине да верность Алексею Николаевичу Романову?       Пруссия осталась позади, в давно минувших летах, но расстаться с ней никак не получалось.       Что бы Астахов ни думал о Гоффмане, сейчас не было выбора. Их товарищ остро нуждался в помощи.       Затихшего Егорова аккуратно подняли с земли. О бившейся в нём жизни напоминали лишь слабый пульс и сбивчивое, едва слышное дыхание.       «Держись!» — повторил Астахов мысленно, закидывая руку раненого на плечо.       Кому приказывал: себе ли, Егорову? Татаринков молча поджимал губы, не решаясь возразить или заспорить: вдвоём управятся быстрее. Смерть не давала отсрочек.       Баев не показывался. Брошенную им винтовку подобрал Владимир. Оружие Егорова он закинул за спину. В движениях его возникла суетливость. Он то и дело косился на плотную стену деревьев, высматривая то ли беглеца, то ли навий. Беспокойство нагоняло и Дмитрия.       Нервозность усилилась, когда спустились с дороги и под сапогами захрустела тронутая морозом листва. В лесу: в шорохах, скрипе, неразборчивом птичьем крике — незримо присутствовала угроза. Она плелась за ними по узким тропам, выглядывала из-за стволов, тянула скрюченные ручищи, обдавала холодом затылок.       Чаща смыкалась вокруг них. Давило внезапное безмолвие. Чем глубже они продвигались, тем плотнее сходились деревья: в некоторых местах приходилось пробираться боком, задевая шершавую, облезлую кору. Сросшиеся, переплетённые ветви походили на полог, поэтому порой брели наощупь, в кромешной тьме, не рискуя включать фонари. Воздух был неподвижен и густ, как кисель.       Казалось, лес специально притаился, замер, прислушиваясь к их шагам, — что хищник, подготовившийся к нападению.       И вдруг в тишине рождались звуки. Неясный шёпот, будто ребёнок напевал строчки стихотворения. Тихий, чуть различимый треск — точь-в-точь как от ветки, ломавшейся под подошвой. Они оборачивались. Кругом — лишь темень, принимавшая в возбуждённом сознании очертания притаившихся фигур. К горлу колючим комом подступала паника.       Промелькнула дикая, извращённая мысль: бросить Егорова, скинуть эту тяжёлую ношу, и бежать, бежать без оглядки, подчиняясь древнему, животному инстинкту. Астахов тряхнул головой, отгоняя наваждение, и встретился взглядом с Татаринковым. В широко распахнутых, блеснувших в свете фонаря глазах поручика он прочёл то же самое отчаянное желание и крепче обхватил Егорова.       Дмитрий прекрасно осознавал: их не преследовали. Зверь боялся человека, уходил. Навии не выдерживали длительной охоты за лёгкой добычей: пересиливал голод. С ними играло воображение. Оно извращало страх, смаковало его, доводило до абсурда.       Лес влиял на них.       В нынешнем состоянии они легко прошли бы мимо деревни, не напорись Астахов на низкую изгородь. Колыхнулись, зазвенели развешенные на перекладинах стёклышки. Издали опасливо тявкнула собака.       Они постучали в первый попавшийся двор. Хозяин не торопился отворять. Тогда Татаринков перемахнул через забор и настойчиво забарабанил в окна.       — Чего надо? — громыхнул мужской голос.       — Доктора надо. В каком он доме?       — Зачем тебе? — осведомился недоверчиво.       — Дело есть.       — На ночь-то?       — А его клятвы и ночью действуют. Говори, пока вежливо прошу.       — Могёшь невежливо? — ядовито протянул хозяин двора. — Побузи мне тут, сучий потрох! Я тебя одной рукой за загородку перекину! Завалился без спросу, ещё и…       Он приоткрыл дверь, и в грудь его тотчас упёрлось дуло винтовки.       — Доктор где? — повторил Татаринков.       В глубине дома взвизгнули женщины. Мужик помолчал, борясь с задетой гордыней; Владимир ткнул его ощутимее.       — Четвёртая хата по правую сторону. Не перепутаешь. Вывеску он сделал на ихнем языке, — наконец выдавил хозяин двора.       На пороге гоффманского дома Дмитрий оступился. Повело: он привалился к стене, задев подвесной фонарь, отмахнулся от озабоченного восклицания Татаринкова. Врать бесполезно: остаток пути до деревни он проделывал на честном слове, помноженном на натуральное, породистое упрямство рода Астаховых.       На удивление, немец открыл почти сразу — после второго стука. Он держал свечу. Растрёпанные волосы выбивались из-под колпака.       — Вы ко мне, господа? — спросил он на хорошем русском. Заметив безвольно повисшего на плече Владимира Егорова, отступил от прохода, позволяя им войти. — Кладите его на диван. Das muss sofort erledigt werden! Das ist schlecht.       — Entschuldigen sie die störung, herr Hoffmann, — сказал Астахов, стянув ушанку. — До госпиталя мы бы его не донесли.       Доктор как раз зажигал лампу. На извинения он улыбнулся невзрачной улыбкой — коротко приподнялись уголки губ, показались верхние зубы, и вновь на лице возникло строгое, сосредоточенное выражение.       — Bitte nicht. Моя работа — мой долг. Расскажите подробно… как это… umstände… Обстоятельства.       Татаринков помогал раздевать Егорова, делясь необходимыми подробностями происшествия. Астахов, пристроившись у двери, рассеянно вслушивался в диалог. Духота действовала гипнотически. Он расстегнул шинель, ослабил ворот кителя и незаметно для себя погрузился в тошнотворное полузабытьё.       

Милый, милый, милый мой,

Сильно ль хочешь ты домой?

Там ведь, в четырех стенах,

Сразу вспомнишь о грехах.

Страх под кожею сидит

И под рёбрами свербит.

Возвратяся в отчий дом,

Не отмоешься потом.

Милый, милый, милый друг,

Что разволновался вдруг?

Правду долго хоронил —

Сам почти о ней забыл.

Правда та неглубоко —

Отыскать её легко.

Сторожи, не сторожи —

Полетят в тебя ножи.

Милый, милый, милый мой,

Долго ль мучился виной?

Для таких людей, как ты,

Заготовлены котлы.