Глава 13. Брат и сестра
30 декабря 2025 г., 20:48
май 1908 года
Под грудью у матери шевелился крохотный комочек. Из-за расшитого одеяла с беленькой каймой разглядеть его не получалось, но Дмитрия уже успели просветить: «комочек» был его младшей сестрой и звался Анной. Отец подтолкнул замершего в нерешительности Дмитрия в спину. — Поздоровайся с Аней. Видеть отца в усадьбе днём — дело необыкновенное. Он пропадал в Управлении до поздней ночи, редко позволял себе взять выходные. Он почти не выбирался на семейные обеды, оставлял заботы о гостях матери, ведение домашнего учёта давно поручил ушлому, верному управляющему Петру Петровичу, доживавшему пятый десяток. Весь вид отца хранил отпечаток усталости, и поэтому он выглядел значительно старше своего возраста — чуть ли не ровесником Суворова с портретов. Всегда строгий взгляд из-под сдвинутых густых бровей, седые волосы, тонкие линии морщин на лбу и у губ, прямая спина, сильные руки, идеальный мундир — из этих характеристик складывался знакомый с пелёнок образ графа Алексея Павловича Астахова. Дмитрий не помнил его другим. Оттого, верно, и оторопел, когда, обернувшись, увидел отца взмокшим от пота, растрёпанным и с тем выражением на лице, которое с головой выдавало искреннюю, неподдельную радость. Известие о рождении дочери застало его на заседании Сената. Ведомый долгом, он досидел до конца, но путь до дома очевидно преодолел в лучших традициях российского офицерства — верхом. Дмитрия подмывало высунуться в окно, чтобы полюбоваться взмыленным конём: императорский скакун (а детская уверенность подсказывала, что тот непременно должен быть императорским) представлялся более интересным зрелищем, чем младенец. В тот же миг новоявленный член семейства Астаховых решил напомнить о себе самым действенным способом. Сначала раздалось кряхтение, затем — хныканье, быстро переросшее в звонкий плач. Maman прижала малышку к груди, покачала. Из-под одеяла завиднелось крохотное личико и вытянулся сжатый кулачок. Отец, поначалу оцепеневший, стремительно шагнул к графине, поцеловал её в раскрасневшиеся губы и опустился на колени у края кровати. Лицо светилось счастьем. Maman улыбалась ему измученной улыбкой, не переставая баюкать дочь. — Она похожа на вас, — сказала графиня, употребляя в отношении мужа привычное «вы». Он огладил указательным пальцем пухлую щёку младенца. Тот затих, и теперь внимательно присматривался к родителям. «Кто вы? — как будто спрашивали огромные глазищи. — Почему я не знаю, кто вы, но уже за что-то люблю?» — Кровь не водица, — гордо произнёс отец. — Какие лёгкие! Настоящая Астахова! Малышка уставилась на него, сморщила мордочку, точно собиралась заплакать, однако не проронила ни звука. Maman протянула свёрток отцу. — Здравствуй, Анна Алексеевна! — на выдохе произнёс он, и глаза его вдруг заблестели от подступивших слёз. До последнего момента Дмитрий оставался в дверях. Неведомая сила приковала его стопы к полу, не позволяя ни приблизиться к родителям, ни уйти. Он чувствовал себя лишним в комнате, и от осознания внутри разгоралась обида. Дмитрий видел, как задрожали руки отца, когда тот принимал дочь. Как нежно, почти с благоговением, прижимал её к груди, целовал маленький лоб. Этот неловкий жест произвёл на мальчика большее впечатление, чем внезапная перемена во всегда одинаковом облике отца. Здесь, в знакомом до мелочей доме, выстроенном из порядков и правил, зародилось что-то новое, свежее, незнакомое, а он, Дмитрий, остался по ту сторону — в старом строгом мире. Один. «Настоящая Астахова», — эхом отозвалось в сознании. А он? Разве он не Астахов? Лучший в учёбе и строевой подготовке, уже в шесть свободно говоривший на немецком, никогда не позволявший себе пакостей и проводивший вечера за чтением nützliche Bücher вместо игры… Разве он не заслуживал, чтобы отец смотрел на него так же, как на новорождённую дочь? Она не сделала ничего — только пищала и копошилась в одеяле, — однако родителям хватало и этого, чтобы относиться к ней по-особенному. Обида, жгучая и постыдная, слезами подступила к горлу. Дмитрий сглотнул, стиснув зубы до того сильно, что заныли скулы. То непостижимое, что держало его у порога, наконец отпустило. Он сделал шаг назад, в полумрак коридора. Под ботинком оглушительно громко заскрипела половица. Отец обернулся. — Подойди сюда, молодой человек, — велел он. Несмотря на приказной тон, голос его прозвучал неожиданно мягко. Дмитрий не противился. Ему совсем не хотелось присоединяться к непонятной сцене. Он не разделял всеобщего счастья: оно воспринималось чем-то диким, противоестественным, неправильным; ему не терпелось выбраться из душной, пропахшей лекарствами комнаты и бежать, бежать, бежать, пока от изнеможения не подогнуться ноги. И всё-таки в его голове проявление непослушания приравнивалось к предательству самого себя. Сказано — делай. Так было заведено. Так было правильно. Мальчик выглянул из-за плеча отца. Огромные неземные глазищи теперь взирали на него. «Ты — часть семьи? — интересовались они. — Тебя я тоже должна любить?» — Хочешь подержать её? — ласково сказала maman. Её щёки горели лихорадочным румянцем. Сердце Дмитрия болезненно сжалось. Здоровьем мать не отличалась, и тяжёлая беременность вытянула из неё последние соки. Она исхудала, часто простужалась, в последние дни от слабости перестала выходить из спальни. В памяти мальчика надолго отложилось, как её шесть раз за утро рвало непереваренной пищей, а ворчливая пожилая немка, служившая у Астаховых гувернанткой, придерживала графине волосы. «Девица будет», — твердила она со знанием дела. Maman же плакала с тихим, беспомощным восклицанием: «Я умираю! Я не справлюсь, не выдержу!» Откуда в ней — его ослабшей, раздражённой своим несчастьем родительнице — вдруг взялась радость? Ребёнок измучил её, да только она об этом в одночасье позабыла. Отец, не позволяя Дмитрию возразить или заспорить, переложил тёплый свёрток в одеревеневшие руки сына. Своих не убрал: не уронил бы, не сжал слишком сильно. Охваченный животным страхом мальчик замер. Вопреки ожиданиям, младенец не заплакал. Моргнул сонно, потянулся кукольными ладошками к такому же кукольному носику. Он всматривался в сморщенное личико, в тоненькие брови, в пухлые губы, ловил на себе серьёзный, изучающий взгляд, обращённый к нему одному. Дмитрий боялся даже дышать — настолько хрупкой, беззащитной выглядела сестра. Чувства, вызванные её появлением, сейчас представились ещё более постыдными. Её мнение не спрашивали, прежде чем принести в его мир, в его семью, к его родителям. Она понятия не имела, каково носить знаменитую фамилию графа Астахова и уж тем более — соответствовать. Повинуясь порыву, Дмитрий подал ей мизинец. Крохотные пальчики сомкнулись на нём, тут же попытались засунуть в рот. Хватка оказалась крепкой. — Смотри, как вцепилась, — проговорил отец, широко улыбнувшись. — Характер уже виден. Настоящая упрямица! — Фамильная черта, — дразнила maman. — Слава Богу, она родилась девочкой! У меня есть шанс не допустить вашего пагубного влияния! Вторую вашу совершенную копию я бы не вынесла. Deux pédants suffisent. Отец засмеялся. Мальчик ощутил, как скованность начала отступать, и место её заполнило нечто странное, щемящее. Прежде незнакомое. Тёплый свёрток, устроившийся в его объятиях, уже не воспринимался чужим или враждебным. Его звали Анной. В тот день в душе Дмитрия зародилось непоколебимое намерение оберегать маленького человечка, без спроса ворвавшегося в его жизнь.январь 1932 года
На первом этаже слышался знакомый запах сигарет. Дмитрий в два прыжка преодолел лестничный пролёт и резко остановился, словно напоровшись на невидимую стену. Кровь шумела в ушах, перебивая даже сумасшедший стук сердца. Анна сидела на предпоследней ступени и курила. Вокруг лежало с полдюжины окурков. Дмитрий знал: она бросила больше трёх лет назад, — и эта немая сцена напугала сильнее, чем звонок среди ночи с коротким: «Пожалуйста, приезжай». Растрёпанные волосы, из которых кое-где торчали не вынутые после раута шпильки, падали ей на лицо; тушь, размазанная под глазами, образовала на правой щеке чёрную дорожку до подбородка; в уголке распухших губ запеклась кровь. Одна бретель домашнего платья была порвана, другая сползла до середины плеча, из-за чего и без того глубокий вырез платья опустился до середины груди. Однако страшное впечатление производили не сигареты, не потрёпанный вид, не изодранная одежда с яркими бордовыми пятнами, не покрытые кровавой коркой руки, а пустое, отсутствующее выражение лица. Анна не плакала, не обнимала себя за плечи и не металась по квартире, дверь в которую была распахнута. Напротив, в расслабленной позе не читалось ни намёка на панику или испуг. Глаза, затянутые поволокой, смотрели в никуда. Сестра будто глубоко задумалась о чём-то, потому не сразу обратила внимание на поднявшегося к ней Дмитрия. Очнулась, только когда ощутила вес шинели. Моргнула, окинула рассеянным взглядом усыпанную пеплом с окурками лестницу и… улыбнулась. — Дима… а я тебя ждала, — сказала она охрипшим голосом, очертив перед собой полукруг. Сигарета выпала из нетвёрдых пальцев. Дмитрий наступил на неё, затушив. Картинка уже полностью сложилась в его голове. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел, но Астахов всё же заставил себя поднять сестру с холодного пола, плотнее запахнуть на ней шинель и задать вопрос, ответ на который он и без того представлял: — Где он? С лица мгновенно пропала улыбка — как если бы кто-то развязал завязочки, её удерживавшие. Впрочем, в зрачках сохранялся нездоровый блеск. Такой же Дмитрий часто наблюдал у людей, готовых без сомнения ступить к расстрельной стене за идею. Сестра долго не отвечала. Выражение её снова делалось мечтательно-отсутствующим. Понимая, к чему всё идёт, Дмитрий притянул её за локти, а затем ощутимо встряхнул. — Аня, мне нужно, чтобы ты меня слушала. И чтобы делала, как я говорю. Тебе ясно? Она смолчала. Астахов ощущал, как дрожало её тело, как трясло его самого — так, что зуб не попадал на зуб: держались январские морозы, на улице разыгралась пурга. С первого этажа тянуло холодом. Дмитрий потянул сестру в квартиру. Разрозненные мысли, преследовавшие его по дороге к дому Милютина, наконец-то замолкли; ещё с улицы он заметил, что на третьем этаже не горел свет, и вспомнил, как Анна рассказывала об отъезде соседей в Европу на праздники. На всякий случай он всё же поднялся, постучал и с пару минут, приникнув ухом к двери, прислушивался к тишине за ней. Когда вернулся, сестра оказалась на том же месте в прихожей, где он её оставил — сидела на банкетке. Из-за объёмной шинели она напоминала подобранную в сугробе птичку. Дмитрий опустился на корточки напротив неё. Сжал холодную ладошку. При хорошем освещении ссадины на коже проступили отчётливо. Он приказал себе игнорировать их, откинуть вновь вспыхнувшую ярость: это мешало мыслить трезво. — В какой комнате, Аня? Она вперила взгляд во что-то позади него. Сжала разбитые губы. Корка на них треснула, выступила кровь. Она размазала её кулаком, сплюнув кровавую слюну на пол. — Побудь тут, хорошо? Стоило ему встать, пальцы с неожиданной силой вцепились в рукав. Он обернулся. Сестра смотрела сквозь него. — Я хочу, чтобы ты знал, — негромко проговорила она ледяным тоном: — я его убила. — Мы успеем поговорить, — мягко остановил Дмитрий. Анна не отпустила. — Нет. Я хочу, чтобы ты знал, — повторила настойчивее. — Мне не жаль. Я ненавижу его. Даже сейчас всё ещё ненавижу. Астахов аккуратно разжал её хватку и прошёл в спальню. Он не озвучил то единственное, что крутилось в его голове во время признания Анны: будь он в курсе происходящего в семье сестры, он бы удавил Милютина собственными руками намного, намного раньше. Никакой приказ не удержал бы его в Пруссии. Только рассуждать больше не о чем. Он возвратился слишком поздно. Слишком поздно выяснил правду. Милютин лежал лицом вниз возле кровати. Из-за духоты в комнате повис тяжёлый, металлический запах. Не изменяя старой привычке, Астахов осмотрелся. Неосторожно задетый кем-то светильник свисал с края тумбы. Покрывало сбилось в бок. На смятой простыни и подушке различались тёмные пятна. «Я ненавижу его. Даже сейчас всё ещё ненавижу», — гулко повторились слова Анны. Он сжал кулаки, борясь с нахлынувшей новой волной яростью. Сколько раз обещал не бросать, но исчезал без следа? Ни обратного адреса, ни весточки. Служба оправдывала любую безучастность в делах семейных. Ответственность душила. Совесть сводила с ума. Не успел. Не смог защитить. Не боясь запачкаться, он ощупал тело. Анна не предоставила Милютину шанса выжить. Череп превратился в кровавое месиво. Била неоднократно. Наверняка. На нём оставался костюм, в котором он всего пару часов назад блистал на публике. Небрежно скинутые ботинки валялись на коврике. Один из них наполовину торчал из-под живота. В луже крови стояла увесистая статуэтка в форме лошади. Её не бросили, как то часто случалось от шока, — осторожно опустили рядом с трупом. Нет, Анна вовсе не испугалась. Она точно осознавала свои действия. Эта сухая констатация окончательно убедила Дмитрия в правильности решения. Оно возникло ещё на лестничной клетке, и теперь складывалось в ясный перечень действий. — У тебя есть водка или спирт? — спросил он, выглянув в прихожую. Анна заторможенно кивнула. — Неси. В спальне он сорвал с кителя верхние пуговицы, взлохматил волосы и, перевернув труп Милютина, несколько раз ударил в его разинутый рот. Два передних зуба упали на ковёр. «Халтура», — поморщился он. Толковый эксперт быстро выделит несостыковки. С другой стороны, выбирать не приходилось. Никто не станет усердно расследовать преступление, если виновный направляется к правосудию с поднятыми руками. Очень просто: умысел очевиден, мотив понятен, цель достигнута. Обычная история криминальной хроники с необычными персонажами. Забрав у совсем притихшей Анны водку, он протёр статуэтку. Залпом сделал несколько глотков. Затем швырнул бутылку в ножку кровати и с размаха приложился носом о тумбу. От боли сводило челюсть. Анна вскрикнула, подскочила, ногтями впилась в его плечи. До неё вдруг дошло, что именно собирался натворить брат. — Прекрати! Прекрати! Не смей! — кричала она. Дмитрий зажал ей рот. Она брыкалась в его объятиях, пока он гладил её по спине. — Слушай меня, Анна Алексеевна. Сейчас ты возьмёшь телефон и позвонишь в участок. Раздался очередной сдавленный вопль. — Ты позвонишь в участок, — с нажимом проговорил он. — Расскажешь о драке и заявишь, что твой муж серьёзно пострадал. Скажешь, что, скорее всего, он уже мёртв и попросишь их прибыть побыстрее, потому что напугана. Ты меня услышала? Она прикусила его ладонь. Он продолжал держать. — Со мной ничего не случится. Я на хорошем счету у императора. Ничего не случится. Прекрати рыдать. Твой муж заслуживал смерти. Ты забрала мой грех, поэтому дай хотя бы понести ответственность. Ложь легко срывалась с языка. Отделаться малой кровью не получится: Милютин был родственником императрицы. Михаил Александрович ни за что не позволил бы себе унизить супругу помилованием его «убийцы». Да и каким человеком представится в обществе правитель, беспечно спускающий преступления подданным? Присяжные не оправдают, император не пощадит. Рачевский закопает его живьём. Астахов знал это и добровольно делал шаг с обрыва.Я всегда на твоей стороне,
Пусть хоть мир на тебя ополчится.
И любить тебя буду вдвойне,
Если горе какое случится.
Нет на свете прочнее тех уз,
Что с рождения души связали.
Сколь бы ни был тяжёл этот груз,
От него мы ничуть не устали.
Я всегда на твоей стороне.
Я тебя никогда не оставлю.
Если будут изъяны в броне,
Их я кровью своей же исправлю.
Каждый грех я с тобой разделю
И без страха приму наказанье.
Просто так ведь тебя я люблю —
Ты и счастье моё, и страданье.
