4.
14 декабря 2025 г., 22:18
Тэхён вынырнул — и громко, почти слышно задышал, пытаясь очнуться — ощущения были слишком сильными, слишком хорош был проклятый белый сгусток, который вернул его в самый страшный день в его жизни. Тогда он впервые почувствовал, что значит — отчаянная, чёрная безнадёжность, сдобренная болью и мутным ощущением предсмертных, последних, самых страшных мук.
Весь мокрый от пота и слёз, он пытался снова и снова начать дышать — и не мог, потому что рыдания душили его, воздух в шаре казался огненным, а руки дрожали крупной дрожью и не слушались его совершенно. Трясущимися пальцами он нажал на вызов, и через пару секунд в его шар стал поступать новый кислород — словно он открыл окно в лесную чащу на своей родной планете, глухую, сыроватую, свежо и сладко пахнущую хвоей и дымком сжигаемой в кострах прелой листвой. Запах этот, что всегда был самым желанным и сладким для Тэхёна, был отлично сымитирован, и Тэхёновым лёгким стало легче, однако беспощадное сознание среагировало тут же — и он снова, задыхаясь от слёз, нырнул в своё воспоминание.
***
Тогда он не сразу узнал Голос, которым его выставляли на аукцион. Вернее, не его — его тело, позорно влажное, жаждущее, откровенно слабое из-за разгорающейся помимо его воли течки. Тело, которое уже не вполне ему принадлежало, так как внутренняя сущность, сука, пробуждённая умело смешанными веществами, уже горела глазами и источала призывные аромат для того, чтобы сбежались к его несчастной пульсирующей дырке самцы, которые смогут удовлетворить её, дать ей всё, чего она так хотела — и погубить Тэхёна, убить его, уничтожить навсегда. Так вот, Голос… — Господин… Мао… — шептал он, пытаясь уловить всё, что говорил, расхваливая его, мягкий, вкрадчивый, тёплый Голос. — Не надо… пожалуйста… Вы же знаете, знаете… — Прошу вас, господа, будьте щедры! — насмешливо и громко обращался к гостям, собравшимися вокруг клетки, внутри которой всё ещё раскачивался на цепях Тэхён, Голос — тот самый, что обещал когда-то Тэхёну защиту и ласку. — Этот мальчик — настоящее сокровище, клянусь вам! Он был моим, однако сегодня, в эту Чёрную Луну я готов поделиться этим сокровищем в обмен на ваши полукровные. Вы же помните, что все расчёты только через них? Мы все ценим приватность, господа! Итак, что скажете? — Господин Мао! — Тэхён изгибался, умоляя пустоту, в которую обращался его голос из-за ненавистного акваэдра. — Не надо! Прошу вас! Пощади… те… — Он умолк и затрепыхался, потому что внезапно почувствовал на себе руки… — Господа! — Голос оказался так близко… — Посмотрите же на это чудесное тело! И ненадёжное и без того одеяние треснуло под решительной рукой, а Тэхён гулко и тускло вскрикнул, но его никто снова не услышал. Он почувствовал, как его овеял сгущённый из-за толпы, что сгрудилась вокруг, воздух, и почти физически ощутил на себе жадные взгляды — опозоренный окончательно, выставленный голым, со вставшим из-за течки членом и мокрой задницей, из которой текло по задней стороне бёдер. Его грубо развернули, потянули цепь, что была прицеплена к ошейнику, который он только сейчас почувствовал на своём горле, — и он перегнулся под прямым углом, открывая, видимо, всё потаённое жадным взглядам публики. И публика взревела десятками голосов — трубных, низких, нечеловеческих двойных — а Тэхён уже откровенно закричал от ужаса. Закричал всё так же — беззвучно. Откровенный и пошлый шлепок по его заднице прозвучал так же пошло и звонко, по телу разошлась томная боль, а толпа загоготала, загудела громче, и на нескольких языках те, кто сейчас рассматривал его, стали выкрикивать суммы. — Господа! — Голос господина Мао подрагивал: альфа явно был возбуждён, его пальцы тискали Тэхёновы половинки, поглаживали спину и снова проводили по обнажённому входу. — Я передумал! Первым сегодня у моего омеги всё же буду я! Он слишком хорош, чтобы просто смотреть! Тэхён отчаянно, из самых последних сил задёргался, его душили слёзы, он старался не исчезнуть, не утонуть в том тумане, которым старательно глушила его затягивающая его всё больше течка, он рвался из жил, чтобы хоть как-то показать, что он против того, что с ним делали… — Это нечестно! — слышал он недовольные рычания, и они были вокруг него, вокруг клетки… — Сказали — отдадут нам! Сколько вы хотите! Отдаю всё, что имею, за эту суку! — Молчать! — Властный голос Мао перекрыл все остальные. — Я буду первым, господа! Но покрывать его полностью я не стану. Просто хочу попрощаться с сучкой, которая мне служила долгое время утешением! Как вы знаете, это мой последний вечер холостяком, поэтому я вас и собрал здесь! Тэхён, поражённый в самое сердце, замер. Значит… Значит Хозяин его обманул и в этом? Это не простая оргия Чёрной луны? Это… Это прощальная вечеринка господина Мао? И шлюха Ви, которого Мао всё это время берёг для себя, — его прощальный подарок друзьям? Вся кровь бросилась в голову Тэхёна. Его унижали так много и так долго, его должны были растерзать и обескровить здесь, но это… Это было больно, так больно, что даже сквозь течку, сквозь дикую, тугую истому, которая хлыстом потягивала его вдоль хребта и заставляла изгибаться от желания — такого уже неостановимого, что хотелось выть и орать изо всех сил! — сквозь все эти телесные страдания боль души ощущалась сильнее и жёстче всего. — Моя прелесть… — прошелестел у его уха Голос. — Ты ведь хотел бы со мной попрощаться, верно? — И жёстким толчком в Тэхёна вошли, а толпа обрушилась на него цунами восторженных и возмущённых воплей. — Мм… Ви… Мой омежка… — Мао стал насаживать Тэхёна на себя жёсткими, долгими движениями, а толпа ухала и свистела, на каждый его толчок. Снова склонившись к уху Тэхёна, Мои зашептал: — Сегодня я не буду добр с тобой, Вишенка, в этот последний… наш… раз… Я наконец-то… не буду… добрым! — Он зашёлся в долбёжке, стискивая Тэхёну горло и рыча отчаянно и яростно. — Как же пахнешь, сука! Ненавижу! Моим не стал, не смог стать — не будешь ничьим! Блядь! Шлюха! Ты всего лишь… шлюха!.. «Я же был твоим! Мечтал быть твоим! — в отчаянии терялся в своих беззвучных криках Тэхён, обливаясь слезами и задыхаясь в по-прежнему беззвучных судорожных рыданиях. — Почему? Почему? Почему? За… что?!» — Никто после меня… Слышишь? Никого не сможешь… так же… удовлетворять! Шлюха! Шлюха! — Господин Мао явно скатывался в пропасть непонятной, отчаянной ярости, его пальцы стискивали бёдра Тэхёна, делая откровенно больно, и душили его, натягивая повод ошейника. — Никуда не вырвешься! Ни с кем! Не будешь! Счастлив! Раз! Не счастлив! Я! — И он с силой заставил Тэхёна выпрямиться, дёрнул его в сторону и вжал в прутья клетки, заставив оттопырить задницу и начав вбиваться в неё с дикой силой. И тут же на Тэхёна накатила волна дикой вони от смешавшихся вокруг него запахов, те, кто был вокруг клети, прильнули к ней, желая достать его, получить хотя бы так — и он ощутил на себе касания десятков пальцев: теперь они лапали его, щупали, гладили, щипали, стискивали, совались в рот с силой, настырно. Внезапно он содрогнулся всем телом, так как почувствовал, как чей-то язык стал лизать ему соски, чьи-то зубы прикусили его пальцы, которыми он пытался держаться за прутья. Его едва не выворачивало от этого ощущения, и даже течка слегка отступила от омерзения, которое было сильнее поганого искусственного возбуждения. Мао продолжал остервенело трахать его, а те, кто, давясь, рвался к клетке, жадно хрипели и рычали. Он едва держался на грани обморока от ужаса, и лишь страх, что его кинут на растерзание этой толпе в этом состоянии, держал его на плаву. Он слышал треск разрываемой ткани, вскрики тех, кого яростно отталкивали, пытаясь добраться до него, и кричал в пустоту от того, как было ему страшно. А Мао всё долбил и долбил, словно не замечая, что делали с его игрушкой. Но вот он дёрнулся, вбился глубоко, и Тэхён застыл, леденея от ужаса: сейчас кончит и тогда всё… — но нет, быстро вынув, Мао кончил ему на задницу, грубым движением растёр по ней и дёрнул его на себя, вырывая из рук остальных. — Стоять! — зло крикнул он. — Пока он мой! Я ставлю на кон не только его зад и рот, которые и так будут сегодня принадлежать каждому из вас. Ставлю контракт на него! Дорогой, но он того стоит! Хочу купить своей чудесной невесте корабль, чтобы она могла свалить с этой планеты поскорее и оставить уже меня в покое! Тэхён, плавая в полубессознательном состоянии, не сразу понял смысл слов господина Мао. И лишь гулкое слово «контракт» отозвалось острой тревогой в его душе. Контракт? Какой контракт? Нет же больше… никакого контрак… та… — Ты замер, сладкий… — Голос Мао снова оказался в его уха, и он содрогнулся от того, каким ядом сочился этот голос. — Знаешь, что? Мне не хватает твоих эмоций. Я хочу выпить тебя полностью… — И внезапно маска, что обхватывала лицо Тэхёна, расплылась и обвисла в пальцах господина Мао. — Ммм… Так ты гораздо красивее… — Он схватил медленно пытающегося проморгаться омегу за волосы и, вздёрнув, повернул его лицом к… Тэхён содрогнулся всем телом от ужаса: ему показалось, что он находится в крохотном пятачке света, ограждённом сверкающими серебром прутьями широкой круглой клетки, а вокруг со всех сторон на него смотрят сотни глаз, к нему тянутся сотни рук, щерятся на него сотни клыков и мерзко грязных усмешек. — Видишь? — пропел ему мягко и почти ласково Мао… да, да, это был он, в белоснежном балахоне, похожем на одеяние жениха, и с голыми ногами. — Посмотри, Вишенка! Они все тут собрались ради тебя! Вокруг поставлены, подвешены, положены для них десятки других шлюх, девок, андроидов, рабынь с Вислы и рабов с Предгорий, но ты… — И неожиданно он провёл горячим языком Тэхёну по щеке. — Ммм… твои слёзы всегда были самым вкусным лакомством. Ты звезда, мой сладкий… И я хочу быть тем, кто потушит эту звезду, раз она больше не будет светить мне… — Не надо, — прошептал Тэхён, жалко жмурясь от ужаса и пытаясь невольно спрятаться в руках палача, который явно глумился сейчас над ним. — Пожа… — Заткни пасть, сука, — тихо и нежно пропел ему в ухо Мао. — Ты измучил меня, ты истерзал меня, твой проклятый запах не даёт мне покоя, он едва не сделал из меня безумца, который отказался от своего будущего, чтобы безраздельно владеть твоей задницей! Ты должен за это заплатить — и ты заплатишь… И никто не заступится за тебя, слышишь? Никто! Он в гоне, так что… попрощайся со своим запахом, сука, больше никого ты не сведёшь с ума! И Мао, схватил уничтоженного, поражённого в самое сердце насмерть Тэхёна за волосы, грубо дёрнул его и потащил из клетки. Тэхён зажмурился от смертельного ужаса, когда дверца клетки распахнулась, и он увидел, как расступились перед ними собравшиеся здесь чудовища, давая им дорогу к стоявшему на возвышении круглому ложу, застеленному алым покрывалом — месту его казни, месту, где он сдохнет, разодранный всеми этими… — Ах, да… — Мао замер, стискивая ещё сильнее ему волосы и снова суясь губами в его ухо. — Твой контракт. Ты же не думал на самом деле, что тебя отпустят? Это я подсказал твоему жирному уроду приманить тебя свободой — знаю, что ты бы и меня кинул, если бы тебе её пообещали. Острые клыки царапнули ему висок так, что Тэхён вскрикнул от боли и снова жалко задёргался в своих цепях, не понимая — не желая понимать, что говорит ему этот проклятый альфа. — Ты никогда не выберешься отсюда, Вишенка. Никогда! Я не позволю тебе соблазнять меня свободным и честным. Ты сдохнешь здесь, потому что я так хочу. И кстати, никогда не верь своему хозяину — эта тварь умеет только врать. Я… — Он жадно облизал умирающему в его руках от боли, унижения и разочарования Тэхёну ухо и впился в шею жадным поцелуем. — Сука! Как же ты пахнешь! Так вот… Хочу, чтобы ты знал… Никто не уходит из моих рук. Я всегда и для всех — последний владелец. А ты вряд ли выживешь, потеряв свой запах. Но если выживешь — клянусь! — я перепродам тебя такому дерьму, что ты будешь жалеть об этом. Эй! — крикнул Мао тем, кто сейчас жадно смотрел на то, как он убивал свою игрушку. — Кто? Кто заплатит мне тысячу полукровных за этого! — И он вздёрнул цепь так, что Тэхён едва не задохнулся, вынужденный приподняться на носках, хотя ноги подкашивались и боль рвала на части. — Ну! Я же знаю, что у вас есть! — Если бы ты дал его чистым! — загудели вокруг. — Если бы дал первым, как хотели… а сейчас… Всё одно ты отдашь, ты же сказал… — Эх, вы! — с презрением, даже злобой крикнул Мао. — Этот омега ни с кем, кроме меня, не был! Да, сегодня он достанется каждому, но всё равно быть вторым… — Отдай так! — крикнул из первых рядов какой-то могучий землянин с туповатым лицом и злыми жестокими глазами. — Отдай, Мин! У меня таких никогда не было! Будь щедрым, ты же счастливый жених! Вокруг загоготали, но Мао внезапно дёрнул цепь вниз, и Тэхён рухнул к его ногам, жалко и громко вскрикнув от боли в разбитых коленях. — Отдам его тому, кто заплатит, вместе с контрактом, сказал же! — яростно выговорил Мао. — Послушный, мокрый… Хорошо! Тогда пусть так: кто платит тысячу двести, сам решит, кто и как будет его ебать! И может собрать деньги с желающих, чтобы отбить… И внезапно к ногам Тэхёна шлёпнулся со звоном тяжёлый платиновый валютный мешок. — Тысяча триста, Мин! — услышал Тэхён откуда-то сверху громкий, ясный и холодный, как обмороженная сталь, голос. — Омега мой. — Джин! — Голос Мао словно сломался — стал растерянным и изумлённым. — Откуда… Почему ты здесь?! — Омега мой, Мин. Тяжёлые шаги прозвучали во внезапно наступившей в зале тишине так, словно тот, кто шёл, был обут в тяжёлые, железные сапоги. Тэхён не смел поднять головы, однако ему и не надо было: запах… О, этот запах он слишком хорошо знал. Этого не могло, не должно было быть — но да, это была дымная, прекрасная, строгая хвоя — она заставила его собрать последние силы и выпрямить спину, а потом поднять голову. Ким Сокджин… Закутанный во всё чёрное, с чёрными длинными волосами, которые в этот раз не были убраны ни под платок, ни под шляпу, в руках, тоже чёрных, так как на них были перчатки, он держал ещё один мешок — не платиновый, но тоже из металла, а значит — дорогой. Он не смотрел на осмелившегося поднять на него взгляд омегу — всё его внимание было привлечено к тому, кто стискивал цепь, тянущуюся от ошейника Тэхёна в кулак. — Ты! — выхрипел Мао. — Зачем пришёл! Я запретил тебе! — Ты мне больше не хозяин, — всё тем же ледяным тоном обронил Сокджин. И второй мешок полетел к ногам Тэхёна, который дёрнулся, испугавшись, что он его заденет. — Это передашь своему сообщнику, с которым вместе ты всё это… — Сокджин коротко дёрнул подбородком. — …устроил. — Он протянул руку. — Омега мой. — Нет, — сдавленно выдохнув, проговорил Мао. — Я не позволю тебе загубить себя! Толпа вокруг между тем гудела и урчала недовольным зверем, который уже чуял, что его оставят голодным. Однако ни Сокджин, ни Мао на них не смотрели. — Это мне решать, — твёрдо сказал Ким. — Ты поставил условие — я исполнил его. Я выбрался. Ради своей забавы ты загубил своих людей — это твоё право. Но слово своё ты должен исполнить. Ты же альфа. Отдай мне моего омегу. Тэхён едва дышал, разбитый, перепуганный насмерть, ничего не понимающий… Однако всё яснее ему становилось, что, видимо, следующим его хозяином станет этот человек — тот, кто ненавидит его, хочет — но презирает! Он боялся Сокджина, ужасно боялся, так как тот казался ему гораздо опаснее и жёстче, чем Мао, даже сейчас — после всего, что последний с ним сделал. И главное: если контракт перейдёт к Сокджину — это всё. Для него, как для альфы, слово, данное ему, станет непреложным законом, с ним ни договориться будет нельзя, ни упросить его, ни обмануть будет никак. — Пожалуйста… — шепнул Тэхён, медленно — из-за боли, которая пронзала всё его тело — поднимая глаза на Мао. — Не… надо… — Вот видишь, — тут же громко и зло крикнул Мао и неожиданно изо всех сил пнул Тэхёна в бок так, что тот, вскрикнув, упал на пол, загибаясь от боли. — Эта сука не хочет к тебе! Даже сейчас этот шлюха предпочитаем меня! Я же говорил: он не чует тебя, не чует! Ты выдумал всё! Так что я прав, прав! Он не может быть твоим и… — Я заплатил тебе столько, сколько ты запросил при всех, — чуть громче, чем раньше, резко прервал его Сокджин. — Отдай мне омегу и контракт на него. Или я ославлю тебя бесчестным и… — Да забирай! — Железо ошейника впилось Тэхёну в шею, и он сдавленно застонал: Мао кинул цепь Сокджину, и тот, поймав, невольно натянул её. — Ты ненормальный, Ким Сокджин! И всегда таким был! Если так, то всё между нами… — Прощай, Мин. И неожиданно Сокджин оказался рядом с Тэхёном, легко, словно пушинку, он подхватил его на руки и, развернувшись, так резко, что у Тэхёна захватило в груди и занялось туманом в голове, пошёл из залы всё теми же тяжёлыми шагами. И тогда, поняв, что для него всё кончено, Тэхён потерял сознание — прямо в руках человека, который заплатил за него стоимость отличного космического октаэдра, тем самым получив на него все права. Очнувшись, Тэхён почувствовал, что его трахают. Насаживают жёстко, размеренно, с хриплым коротким рычанием. И, что самое отвратительное, его тело отзывалось на это насилие не просто покорно — с наслаждением. Ему было хорошо! Его член изнывал от напряжения, готовый излиться при любом прикосновении, его внутренняя сущность стонала его голосом, сладко и вкусно пахла, открытая полностью тому, кто вдавливал его лицом в мягкое, тёплое и влажное ложе, а зад тёк, принимая чужой член жадно, с пошлым чавканьем, выдавая то, кем был на самом деле он — Ким Тэхён. Шлюха. Жалкий, тупой, покорный шлюха, которого можно вот так — в темноте какой-то незнакомой ему комнаты, где пахло так, что он медленно сходил с ума, разрываемый восторгом и тоскливым ужасом. Можно трахать жёстко, наваливаясь на спину и хрипло рыча, вбивая в постель отбойником; можно медленно и длинно, кусая и целуя плечи и спину, тиская мокрые от пота и смазки бёдра; можно в рот — давя твёрдой ладонью на затылок и входя в горло так, что судорогой пробивало по лёгким от нехватки воздуха. Можно по-всякому. Потом — пара рассасывающихся имплицитов в шею, чтобы не сдох от голода и жажды, — и снова по кругу: задница — рот — задница — рот… И хорошо… Мучительно, страшно, отвратительно — хорошо! Потому что ни боли, ни тяги, ни мучительных спазмов, как бывает при реальной одинокой течке, — ничего такого. Его имели качественно. Жёстко и обидно, но качественно. И имплициты, надо признать, были отличными: голова и желудок не болели, не мутило, не крутило суставы — никаких побочек. Альфа заботился о нём… Жестокий, ненавистный альфа, который раз за разом кончал в него, очевидно твёрдо решив, что он, Ким Тэхён, будет принадлежать ему всегда. Вот только у Ким Тэхёна уже были другие планы. Сразу, как только в первый раз очнулся от этой жёсткой гонки из секса и андопинга, как только понял, что один, что альфа не остаётся с ним спать между приступами, а оставляет его, очевидно, брезгуя касаться вне удовлетворения своих желаний, он решил, что сбежит во что бы то ни стало. Надо лишь дождаться возвращения хотя бы какой-то части сил. Он видел, что помещение, где его держит Сокджин, небольшое, запертое, но есть два окна. Без решёток. Без анграва. И до земли недалеко. Да, он был голым, но уже увидел на стуле, что стоял рядом с постелью, чёрный балахон, в который вполне можно замотаться, чтобы выбраться отсюда и добраться до тайника с литием и полукровными. Это казалось делом трудным, особенно если учесть, что течка вытрепала его жёстко. Но ужас перед новым хозяином и отчаянная, упрямая обида на обман, который отдал его в эти бестрепетные руки как бессловесную тупую шавку, — они давали силы. Он так и сделал. В тот, последний, их раз Сокджин был с ним даже нежен. Он целовал ему губы и зажмуренные глаза, лизал шею и толкался медленно, тягуче, приятно до звёзд перед глазами, задевал внутри что-то острое, продирающее наслаждением по венам. А ещё он пах… Он так пах! Он заполнял Тэхёну грудь и сердце, он брал его этим ароматом, заставляя дрожать и плавиться, страстно желать утонуть в этом хвойном дыме — чтобы он укутал, накрыл собой, никуда не отпускал… И Тэхён стонал ему в ответ… Не кричал, не пыхтел, не скулил — стонал, долгими, звонкими, сладкими стонами отзывался на его толчки внутри, сжимал в ответ его пальцы, что прижимали его руки к постели, стонал — и забывал обо всём… Но, кончив снова глубоко в Тэхёне, Джин небрежно коснулся его губ прохладным поцелуем и быстро ушёл. А Тэхён встал. Тело не болело — тело снова принадлежало ему. Удовлетворённая сука урчала где-то в глубине сущности и не смела казать и носа. Он сумел ловко завернуться в чёрный балахон, прихватил с собой лазер-нож, который нашёл на портупее. Ею и перевязался. Вылез из окна, распахнутого настежь, и, ёжась от холода и пригибаясь, чтобы спрятаться за густой зеленью, которой был, к его изумлению, окружен дом, где его держали, побежал к борделю. Благо, местность оказалась более-менее знакомой: она располагалась недалеко от дома господина Мао. Пёс построил себе конуру рядом с домом хозяина — ничего удивительного. Почти без приключений, так как было раннее утро, он добрался до своего тайника. Встретил пару знакомых девиц — пьяных, растрёпанных, полуголых — затраханных вдрызг, как и всегда на рассвете. Забрал всё своё и украл из аэропрачки, что стояла за борделем, себе одежду и бельё. Оделся — и на воздушке долетел до космопорта. Получилось быстро и почти легко. И только когда его уже везли к гражданскому октаэдру, в окно он неожиданно увидел бледное лицо — прекрасное и знакомое до боли. Сокджин стоял около закрытой полосы и внимательно осматривал тех, кто входил в терминал. «Опоздал! — зло и азартно заклубилось в груди у Тэхёна. — Ты опоздал, альфа! Мы никогда больше не увидимся, проклятый мерзавец!» И вдруг Сокджин повернул голову — и посмотрел прямо на него. Тэхён не успел отодвинуться, да это было и невозможно: его сдавливали с двух сторон другие пассажиры. И он замер, глядя прямо на своего преследователя. На своего… хозяина. И только тут больно и остро кольнуло у него в груди: у Ким Сокджина был его контракт. Было его слово. Он принадлежал Ким Сокджину не только по этому контракту — он принадлежал ему по тому проклятому закону, который был вшит ему в сознание, который он впитал с молоком папы… "Ни за что! — сжимая губы до боли, думал Тэхён глядя, как провожает его глазами альфа. — Ни за что! Это вы первыми меня обманули! Это вы — недобросовестная сторона! Не я! Не я!» Тогда ему удалось себя убедить. Но ненадолго. Мысль о собственной несвободе, о том, что однажды Ким Сокджин придёт за ним, потребует отдать своё, потребует принадлежать, отдаться и отдаваться впредь до окончания срока, — эта мысль начала мучить его почти сразу. И терзала до сих пор. Именно чтобы избавиться от желания выть и молить о прощении непонятно кого, чтобы унять зуд страха и отчаянного желания освободиться от тяготящих его обязательств, и ходил он перед течкой в заведение благословенного папаши Брака, заказывал дорогущие сгустки самого лучшего качества — и вспоминал. Вспоминал всё, что с ним случилось, чтобы доказать себе в очередной раз, что всё сделал правильно. Потому что иначе не смог бы жить.***
— Ты сегодня долго, — прогудел Брак, и его голосовой отросток, похожий на трубу с расширением на конце, изобразил ухмылку. — Опять вспоминаешь о ком-то, кто сделал так плохо, что было хорошо? Тэхён слабо улыбнулся и поёжился: способность морторианца говорить нелепости, которые точнейшим образом отражали его реальность, всегда и пугали, и восхищали его. — В точку, Брак, — тихо сказал он. — Спасибо, сегодня было особенно правильно. — Лучший сгусток — только для тебя, малыш, ты же знаешь. — Брак подмигнул ему парой глаз, и остальные шесть затрепетали волосками, похожими на ресницы. — Только скажи — и всё заведение будет к твоим услугам. Они оба засмеялись: Брак заигрывал со всеми своими клиентами понежнее, ему, как и любому морторианцу, было всё равно в кого пихать свои щупальца. Флирт с Тэхёном был чем-то вроде комплимента от повара в этой забегаловке на краю Бескрайнего. Тэхён заплатил, прибавил сверху за обслуживание, послал Браку воздушный поцелуй и побрёл домой. Шёл медленно, глубоко вдыхая мокрый и свежий воздух, прислушиваясь к шелесту океана, вдоль которого лёг город, что стал ему пристанищем. Долгие пять лет… Нет, уже больше… Пять лет пути и страха, поиска в глазах случайных спутников предательства — и вздрагивания при приближении кого-то из галактопола или обычной планетной охраны. И всё — чтобы попасть сюда и иметь возможность хотя бы немного расслабиться. Кажется, сегодняшний сеанс сгустка пошёл ему впрок. Душа была спокойна, а сердце билось ровно и даже радостно. До того самого момента, как он услышал за спиной голос… Тот самый голос: — Вот и ты, омега. Боялся, что учуешь и не придёшь. Ну, привет, Ви. Или всё-таки — Ким Тэхён?
