Пучина отчаяния

Квартет имени Достоевского — Дурак

***

      Пик сидел молча, продолжая сплетать свои пальцы вместе с волосами уснувшего на его коленях Вару. Их диалог перед его сном прокручивался ещё несколько раз в голове. Было бы… Было бы и вправду не плохо уехать с ним в куда-нибудь. Даже если без наркоты и кота. Уехать туда, где не будет отца и матери Вару, ни его собственных родителей, ни одноклассников. Где не будет ничего, что напоминало бы ему о прошлом. Где не было бы ничего, что могло напомнить самому Пику о его прошлом. Только он, Вару, Греция и их «игра». Как в дешёвой романтической комедии, где герои искренне верят в «долго и счастливо». Вот только ни одна история после таких слов не продолжается.       Продолжая водить пальцами по отросшим волосам, Королёв неотрывно смотрит на спокойно спящие лицо внизу. В темноте не видно деталей, но по памяти всплывают контуры чужих мешков под глазами. Зелёный цвет глаз и оттенок бледной кожи. Ярко краснеющие от морозов нос и щёки. Заледеневшие костяшки пальцев, которые он прятал в карманы или пытался согреть в школе. Скучающий вид, сидя на последнем уроке. Согнутая спина, когда он спал на уроках литературы, подложив под голову свои предплечья. Словно это поможет сделать сон более удобным. Зелёные очки, сквозь которые не видно его глаз. Даже лежащие тело на снегу, когда его избивали. Теперь он в памяти неотрвыно, от него не избавиться. Он накрепко засел в сознании. Пик тихонько хмыкает: кажется, их игра вышла на новый уровень.       В памяти всплывает из первая прогулка, произошедшая на кладбище и могиле, кажется, Джокера. Пик улыбается в темноту. Весьма странное место, куда можно было бы вообще отвезти нового одноклассника. Показать могилу… Бывшего? Так ведь он сказал. Кто был этот человек? Что он сделал такого, что над его могилой стоят с тоской. Наверное, он был хорошим. Пик этого не знает. Да и не должен знать. В конце концов, это не его жизнь, не его встречи.       Переведя руку с головы Вару, Пик осторожно касается подушечкой пальца мешочек под глазом. Обводя его, Королёв кладёт другую ладонь на медленно вздымающуюся грудь. Он чувствовал, как сквозь одежду бьётся сердце. Равномерный стук отдавался в подушечки пальцев. Ведя пальцы на ключицу, он замечает отсутствие цепочки на шее. На физ-ре он не раз замечал, как Вару поправлял её или прятал под одежду, чтобы не мешалась. Теперь её нет. Ещё чей-то прощальный подарок или просто крестик? Спрашивать, куда она делась, Королёв не видел смысла. Нет и нет. Может, порвалась, потерялась или вовсе разонравилась. Будто такая мелкая вещь имеет смысл в размере количества точно таких же подвесок во всём мире. Если так рассуждать, то ничего ценить в принципе не имеет смысла. Что-то сломается? Можно купить точно такую же. А может даже лучше прежней. Вещи не стоят ничего кроме денег. Лишь жизнь нельзя вернуть назад. Мир постоянно движется куда-то. Это суматоха вечного потока, где даже если ты, как кажется, остановился, то продолжаешь двигаться. Вперёд или назад, но идёшь. Ты часть толп таких же людей, как ты, живущих день за днём. Идущих в одном место, чтобы просидеть там несколько часов и вернуться. Цикличный круг, который бессмысленно рвать: просто попадёшь в другой.       Быстро пробегая по плечу и худому предплечью, Пик касается запястья. Старые шрамы чётко ощущаются под пальцами. Осторожно крутя пальцем по зажившим царапинам, отчётливо различая их длину и выпуклость, парень задумчиво склоняет голову на бок. Вару так и не рассказал, из-за чего он сделал это, но несколько навязчивых наводок он и без этого имел. Вариантов было на самом деле не так много. Не зря ведь ходил с таким равнодушным лицом. Впрочем, сейчас он выглядит куда бодрее, чем тогда. Игра влияет хорошо на них обоих. Но углубляться, а уж тем более расспрашивать его сейчас, Пик не хочет. Может быть, когда-нибудь потом он и поднимет эту тему вновь. А сейчас он предпочтёт продолжить молча оглаживать чужие шрамы, параллельно с этим гладя его по щеке.       Вару красивый. Об этом думается легко, без всяких сомнений. Просто красивый, просто убитый жизнью и потерявшийся в тумане своих мыслей. Игра маяк, она ведёт к берегу, не давая утонуть в пучине. У Королёва имеется несколько часов впереди, прежде чем Вару проснётся. Использовать их все, конечно, негуманно и глупо. Но от ещё пары минут тисканья волос и лица парня никому хуже не сделают. Особенно, когда уснувший так крепко погружён в свой сон.       Пик не скроет того, что ему интересно, что может сниться такому апатичному человеку, как Вару. Счастливые сны? Очень маловероятно. Счастье и без этого весьма расплывчатая вещь. Да и Пик более чем уверен, что его личное представления о счастье и то, как его понимает Вару, весьма различны. Кошмары? Здесь он отрицать не будет. Его отношения с его отцом он видел лично. Мать тоже явно не внушает доверия. А вот Джокер… О Джокере Вару мог, как казалось Пику, скучать. В голове мелькнула мысль, что он должен испытывать ревность. Как в кино, где главный герой начинает винить во всём себя. Как глупо. Они игроки. Здесь нет прошлого и будущего. Даже настоящее едва ли имеет связь со временем.

***

      Вару проснулся от… Ничего. Ни кошмаров, ни головной боли. Просто и тихо. Даже не верится. Пика рядом уже не было, но в глаза вместо привычной рожи бросился тот диско-шар, что подарила Эмма. Включили его всего один раз, и то при той же девушке. А жаль. Довольно неплохое фоновое освещение вышло, хоть и рябило в глазах, не давая сосредоточиться. Может, на новый год… Нет, об этом думать пока рано. Ещё неделя.       Он встал, подходя к стоящему посреди комнаты шару. Убирать его никто не стал. Слишком сложно, да и зачем обижать подругу. Пусть и стоит себе на полу. Никому не мешает. Так чего его трогать? Да и не то, чтобы кому-то из двух парней было до него дело. Впрочем…       Воткнув вилку в розетку и задёрнув шторы поплотнее, Вару вернулся на диван. На потолке, стенах и мебели вокруг было множество ярких кружков, крутящихся и меняющихся каждые пару секунд. Откинувшись на спинку, Вару наблюдал за их хаотичным движением. Они напоминали звёзды. Множество звёздочек мерцающих вразнобой, словно на ночном небе. Двигающихся куда-то, перескакивающих с одного места на другое и так без остановки. Нигде они не задерживались на долго. Словно искали то, где им будет комфортно. Где они будут чувствовать себя как «дома». Прямо как люди. Только человечество сковало себя страхами, сомнениями, законами, разделом территорий на страны, языковыми барьерами… Люди не могли двигаться просто. Убежать с одного места, бросив всё и всех позади. Люди ведь не птицы. Слишком многое и нужно для жизни, одной лишь свободы не хватит. Они погрязли в своих вещах, людях, окружающих их и чувствами и просьбами. Словно это будет иметь всегда смысл. Будто вещи не смогут потеряться или перестать работать. Словно чувства не могут угаснуть. И можно подумать, что люди будут отличаться друг от друга. В одной люди одинаковы: они могут в любой момент бросить, предать или неожиданно умереть. Люди хуже вещей лишь в том, что они понимают и несут ответственность. Стиральная машина не будет виновата, если сломается её барабан. Телевизор не станет виновным, если он начнёт барахлить или у него исчезнет звук. Или если чашка окажется разбитой. Она не будет нести ответственность за себя.       Люди далеки от этого. Люди будут всегда ответственны за всё. Родители будут ответственны за своих маленьких детей, выросшие дети — за своих пожилых родителей. Доставщик получит штраф или выговор за протёкшую бутылку воды или размазанную по коробке пиццу. Человек, убивший другого, понесёт наказание. Умерший не будет ответственным, зато, что его убили. Так глупо переживать за других. Люди не способны удержать в руках собственную жизнь, а берутся за другие.

***

      Человек сам вершитель своей жизни, но общество, несомненно, может изменить его. Родители вправе дать начало появившемуся чаду. Показать ему доброту и проявить любовь или стать причинами его страхов, сломать так, чтобы жизнь больше не имела значения. Будет ли ребёнок считать дом домом или пытаться сбежать как можно скорее? Будет ли он идти по жизни или остановится на краю, раздумывая над прыжком? Интересно, что чувствуют парашютисты, когда летят к земле? Страх?.. Восторг? Наслаждение? Но у них ведь есть спасительная верёвочка, которая раскрывает над ними купол, не давая сверзиться на землю. Зачем тогда прыгать с такой высоты, зная, что земля окажется куда мягче?

***

— Ты когда-нибудь танцевал?       Внезапный вопрос откуда-то сзади вернул в реальность. Глянув в сторону дверного проёма, Вару заметил стоящего с чашкой Пика. Тот смотрел выжидающе, желая получить ответ. — А что? — подозрительно оглядев Королёва со стороны, Вару выпрямился, разминая затёкшие мышцы. Пик подошёл ближе к дивану, ставя чашку на столик под телевизором. Мягко потянул его за плечо, заставляя встать. — Ну-ка давай.       Тот нехотя встал с дивана, не до конца понимая, к чему клонит одноклассник. Удивлённо обнял его за шею, чувствуя руки на талии. Крепко держа его, Пик делает два шага назад, заставляя Веткина следовать за ним. — Зачем? — прищурив глаза за очками, Вару неумело переступает с ноги на ногу, пытаясь повторять движения оппонента. Они ходили по кругу так, словно танцевали вальс или что-то в этом духе. Когда-то он, может, и умел что-то такое, но память умело убирала ненужные воспоминания из головы.       Танцевал он лишь год назад, когда класс Вару готовил вальс в честь окончания девятого класса и выпуска из школы половины одноклассников. Постоянные ссоры класса из-за того, что один наступал другой на ногу или делал слишком медленно, смутно возникали в голове. Актовый зал. Уроки с классным руководителем, с которых она отпускала лишь ради репетиции. Музыка, играющая с чьего-то телефона. Её не было слышно из-за звука шагов и стуков каблуков, так что вальсировать приходилось под монотонное «раз-два-три, раз-два-три» от классного руководителя. И вот теперь он зачем-то снова повторяет эти действия. Впрочем, было куда приятнее, чем слушать постоянные упрёки строгим голосом. — Да просто так, — Пик пожал плечами. Они продолжили кружить по комнате. Убрав руку с плеча и взяв Вару за руку, он вытягивает их в сторону, — Ты не ответил, когда-нибудь танцевал вообще? — подмечает он, видя напряжённое лицо одноклассника. — Только на выпускной из девятого, — смотря в глаза напротив, Вару видит в них понимание. Понимание того, что Пик и без уточнения в курсе, что он прогуливал все репетиции. И на самом выпуском он стоял в такой зоне, чтобы повторять за другими, явно знающими, как двигаться, одноклассниками. Девушка, которую поставили ему в пару, тоже танцором не была, но двигалась куда увереннее, потому тогда Вару переложил на неё все обязанности.       Королёв сделаел ещё один поворот, коротко хмыкнув на слова оппонента. Думается ему, что музыка не помешала хотя бы для ориентации такта. Заменить её пришлось мысленным отсчётом от трёх. Раз-два-три, раз-два-три… И так по кругу. Раз-два-три… — Однажды я видел, как моя мать танцует с очередным приведённым ей в дом мужчиной. Им явно было весело, потому что она смеялась, — вспоминая, Вару прерывает наступившую тишину незначительным диалогом. Это лучше, чем слышать мычание цифр от Пика — сразу становится совестно, что в танцах он почти что ноль, — Они были оба пьяны, и их движения выглядели весьма медленно и расшатанно. Моя мать, по правде сказать, совсем не умеет танцевать. Хотя наблюдать за ними было довольно забавно, — покачав головой, Веткин опускает голову вниз. Уточнять то, что Елена в каком-то из круговых моментов запнулась об свою же ногу и чуть не рухнула на стол, он не стал. Раз-два-три… — Это у вас семейное, — чувствуя, как ему наступают на ногу уже раз третий, хмыкнул Пик, смотря в их ноги. Почувствовав слабый шуточный удар по плечу, Королёв смеётся громче, — Да ладно тебе. Будто я танцую лучше тебя. — У меня от твоих поворотов голова кружится скоро начнёт.       Неожиданная идея потанцевать, конечно, не ужасна. Но при условии, если хотя бы один из вас умеет это делать. Пик с Вару не умели. Но никто не прекращал кружиться за руки под мигающий свет от диско-шара. В конце концов, им весело, почему бы и нет.       Ощутив более сильный хват на боку, Вару поморщился от того, что его притянули ближе. Он положил подбородок на плечо Пика и прикрыл глаза. Тот издал едва слышный смешок, за что получил лёгкий укус в шею. На большее было лень тратить силы. — Из-за меня у тебя голова кругом? — усмехнулся Королёв, наматывая неизвестно какой круг по комнате. Благо площадь позволяла. — Мечтай, — закатив глаза от чужих слов, Вару прислоняется ближе, касаясь губами Пика.       Замерев на месте, они прервали танец на короткий поцелуй. Всё ещё непривычно, но приятно, так что Вару возможностей упускать не будет. Они продолжают двигаться по гостиной, словно деревянные фигурки на старом механизме в музыкальной шкатулка. Получается уже куда лучше, но сравнивать себя с танцорами явно не стоило. — В детском саду мы репетировали вальс на день матери. Ни у кого не получалось, кроме одного мальчика — он ходил на танцы с трёх лет. Все ему тогда завидовали. В итоге воспитатель решила поставить его одного. А на самом празднике его мать не появилась, и мы смотрели а него в полной тишине, — чуть вздохнув, Пик уставился насветящийся шар, стоящий по центру комнаты, — Даже мои родители нашли время, хотя обычно приходили к самому концу, а он остался там один. Так странно было смотреть на него и видеть себя. Он не плакал, но ему явно было тяжело. Это было видно по танцу. Наверное, поэтому люди передают в танцах чувства.       Вару на взаимное разглагольствование о прошлом только хмыкнул, кивая головой, давая понять, что он слушает. В конце концов, это ведь он начал этот странный диалог. — Когда отец только ушёл, мать пыталась запить горе хранившимся в шкафу вином. Я часто видел, как она в темноте танцевала сама с собой и тихо плакала. Часто хотелось к ней подойти, обнять — опустив одно плечо ниже другого, Вару упёрся лбом в ключицу Пика. Вновь пришли мысли, что их отношения стали странными. Даже с Джокером такого не было. Ни тепло, ни холодно. Просто и легко. Всему виной эта игра, в которую Вару решил вступить. Впрочем, пока ни разу не пожалел, — Но что я мог сделать? Ничего… Ничего… — повторил он, вновь крутясь вместе с Королёвым по комнате.       Вместо ответа Веткин получает прикосновение губ. В голове от своей не давней фразы всплывает воспоминание из детства. Вот он, пятилетний маленький мальчик, сидит под столом и закрывает ладонями уши, чтобы заглушить ругань Елены с «новым папой». Как именно его звали, Вару уже не вспомнит. Слишком одинаковы эти мужчины, что постоянно приводила мать. Характерами, стервозностью и внешностью. Но всех их, даже того, недавно появившегося в доме Андрея, объединяет одно:

Никто из них никогда не любил его мать.

      Они видели в ней собутыльника, сожителя, просто идиотку, которой можно пользоваться, но никогда не любили. Словно алкоголь выжигал в них это чувство. Даже Вару когда-то любил её, но точно не они.       Слыша крики и нецензурную брань, пятилетний мальчик поджимает ноги крепче к телу. Как бракованная игрушка. Пощёчина на щеке продолжала больно жечь. А он просто хотел защитить маму от него и разнять двух взрослых. От этих воспоминаний прикосновение губ Пика ощущается иначе. Словно возвращает в реальность своим теплом, вместо того холода из вечно открытой форточки, до которой мальчишка просто не доставал. Магко отстранившись от парня, Вару снова сел на диван. От однотипных действий, которые можно было лишь с натяжкой назвать танцем, у него закружилась голову. Не сильно. Просто разболелась. Привычно так, даже приятно. Приложив ладонь ко лбу, парень поднимает чёлку, ощупывая лоб. Температуры вроде нет. Это не может не облегчать. Снова болеть он определённо не хотело. Сиденье дивана немного опускается вниз, когда Пик садится рядом. С кружкой успевшего остыть чая. Слабо пахнет манго. Внезапно захотелось спать. Сколько сейчас вообще? — Который час? — откидываясь на спинку, Вару убирает руку с лица, заправляя пряди за ухо. ─ Около одиннадцати, наверное. ─ отпивая из кружки, Пик упирается локтем в обшивку подлокотника. — Ты в магазин успел уже сходить? Или… — Ага.       Чай сладкий. Скривившись, Вару отставил его подальше от себя. Сладость горечью осталась на языке. Как вообще можно такое пить? Пик лишь тихо фыркнул на его немое возмущение и забрал чашку себе. Оставалось лишь привалиться к нему плечом и молча смотреть в тёмное окно. Хорошо… — Хочу спать, — неожиданно для себя говорит Вару, скатываясь ниже, чтобы устроиться на коленях Пика. — Как хочешь, — тёплая ладонь ложится на лоб. Красиво, наверное, со стороны. По-домашнему уютно. Как… Впрочем, ему не с чем сравнивать.       «Как хочешь»… А как он хочет? Вот так молча лежать и наслаждаться теплом. По всем канонам сказок у них начиналось «долго и счастливо». Но… Слишком быстро, слишком незаметно. Неужели это и правда должно быть так, а не иначе? Сложно сказать, ведь сравнивать не с чем. Хочет ли он вообще этого?.. Хочет. Нет смысла себя обманывать. Но жизнь не любит прислушиваться к хотелкам.

***

      Новый чай был и вправду неплох. После той отвратительно сладкой жижи, пришлось попросить Пика купить что-нибудь нормальное. Большую часть жизни из всех видов чая Вару пил исключительно чёрный. Горький, крепкий и уже несколько раз заваренный до этого пакетик всегда находился на кухне, даже если его уже выкидывали. Складывалось ощущение, что эта потрёпанная заварная добавка для воды была неотъемлемой частью кухни. От неё не избавиться. Она всегда появляется. Прижилась к месту, не намереваясь исчезать. Она стала ею, маленькой деталью, добавляющая особого эффекта для контраста со всей остальной мебелью, сделанной ещё со времён СССР.       Чаи, которые были у Пика, отличались от тех, что когда-либо пробовал Вару. До Данте с его хитросмешанными вкусами ему было далеко, но Вару, который в своей жизни едва ли пробовал больше пяти сортов, всегда поражался такому разнообразию. Они были то с какими-то фруктами, то ягодами. К примеру, та забытая упаковка зелёного чая, который как дешёвая трава, собранная с газона. Пару пакетиков каркаде, которых осталось не больше пяти. Оставался ещё противный манго, который Пик с невозутимым лицом пил на его глазах. И этот, купленный сегодня. Он так и не понял, с чем этот чай, а Пик лишь развёл руками, говоря, что там всё написано по-китайски. Оставалось лишь надеяться, что чай у китайцев будет лучше, чем все остальные китайские вещи. И сейчас Вару, сидя в одиночку на кухне, не спеша попивал его, глядя прямо перед собой.       Должна же быть профессия по собранию чая. Кто-то ходит и руками собирает листья. Не пшеница же это, в конце концов. Да и даже если трактор, то кто-то должен им управлять. Кто их знает, этих китайцев. И вот люди (или трактор) собирают чай, а им за это платят. Необычная профессия, наверное. Вару задумчиво облизнул ложку, силясь вспомнить, с каких пор у него развилась шиза. Всё-таки чай этот очень странный. Хотя, если бы ему предложили собирать конкретно этот чай вместо контрольной по алгебре, он бы согласился.       «Кем хочешь стать в будущем?» вопрос, задаваемый каждому человеку хотя бы разв жизни. И Вару сам себе его не раз задавал, пока будущее маячило перед ним смутно. Да и другие спрашивали. Даже бабушка пару раз интересовалась, заставляя парня уходить от ответа как можно дальше. Зачастую дети на него отвечают чем-то вроде: космонавтом, спортсменом, художником или врачом. Но повзрослев, они меняют мнение. Многие не знают, потому что не готовы. Взрослые зачастую тоже. Но изменить что-то многие уже не решаются. Пенсионеры или вовсе не жалеют, или корят себя за выбор в юности и глупость в возрасте, когда ещё можно было что-то изменить.       Кем он хочет быть? Да никем особо. Что в детстве, что сейчас он придерживался мнения, что люди, желающие вырасти и пойти работать, по определению психи. Проще уж стать содержанкой, но не так уж много в их стране извращенцев, чтобы содержать парня из трущоб. Проще всё-таки было родиться девушкой. Сейчас над профессией надо было думать усиленно, но не хотелось. Для того он и пошёл в десятый класс, чтобы отсрочить этот бессмысленный выбор. Последнее время хотелось лишь спать. Спать и не просыпаться. Физически он, конечно, высыпался. Всё же засыпает он везде, где выходит. Особенно в школе, на уроках. Но морально восполнить истощённые силы не получается ничем. Усталость всегда брала верх, занимая собой всё. Сначала он боролся. Пытался. Но потом смирился. Поддался и проиграл самому себе. Можно ли назвать это своей победой? Возможно ли победить или проиграть в битве с собой?.. Нет, всё-таки этот китайский чай слишком странно на него влияет. — В чём смысл твоей жизни? — не поворачивая головы, спросил он, отодвигая от себя остывший чай. Раздался стук шагов, оповещая, что вопрос не пролетел мимо.       Однако ответа не последовало. Этот вопрос был не из лёгких, особенно, если задавать его так неожиданно. Впрочем, как можно ожидать такое, если ты просто идёшь по квартире, а к тебе вдруг пристаёт человек, напившийся китайского чая? — Не знаю, — через время ответил он, пожимая плечами. Это было сложно. Требовало разобрать довольно много аспектов разом. А времени на такие глубокие раздумия у него не было. — В детстве хотел добиться должного внимания родителей, доказать, что достоин их гордости. А ты? — Понятия не имею. Может, узнаю в Новый год, — задумчиво задрав голову к потолку, Вару лениво повертел в руке чашку. В Новый год он собирался покончит с собой. В момент перед смертью он прокрутит свою жизнь от «а» до «я». Тогда и выдаст свой личный вердикт. Может, даже озвучит его в воздух. — На самом деле жизнь сама по себе бессмысленная вещь. Оборачивается назад и понимаешь, что главные достижения в жизни — умение писать сочинения и красиво лгать. — Красиво сочинять и писать ложь, — усмехнулся он. — Типо того, — слабо улыбнулся Вару, — Только кому какая разница? Пикассо — известный художник, но не каждый может назвать одну из его картин. Практически никто. Но у него осталась память. След в истории, гордость, картины… — Цой жив, — хмыкнул Пик, — Память вечна, пока у человечества есть хоть капля сознания, не слышал?       Вару замолчал, чувствуя себя опустошённым. Все его устои, принятые за несколько лет одиночества, ломались об уверенность Пика, и это пугало. Словно в один момент он оказался в совершено другом потоке реки, по которой плыл всю жизнь. Течение то же, а дно совершенно другое. Да и нет дна этого, не за что зацепиться. Остаётся лишь барахтаться, мечась между страхом и желанием закончить всё это поскорее. — Я гулять, — он резко подорвался с места. Надо подумать, освежить мысли. Нельзя продолжать всё так. Несмотря на обещание не думать об этом. Нельзя просто взять и забыть. — Куда? — скорее машинально спросил Пик, окуная чайный пакетик в кипяток. — Прогуляюсь. Душно у тебя здесь, — отмазка появилась сама собой, хотя он знал, что звучала совершенно не убедительно. Но он уже обут, переубеждать самого себя нет смысла. — Можем просто открыть окно, — скрестив руки на груди, Королёв опёрся боком на столешницу. Останавливать не собирался, вроде как это не его дело. От его вопросительного взгляда Вару почувствовал странную вину. В который раз он убеждается, что их игра нечто большее, чем казалась раньше. — От твоей духоты это всё равно не спасёт, — спасательная дверь за спиной, и он исчезает за ней мгновенно, не давая себе передумать. — Куртку что-ли… — начал он, но дверь уже хлопнула, — Возьми. — Тише добавляет он, подходя к входу. Абсолютно не удивлён, и бежать за ним не будет. Провернув ключи два раза, он оставляет их в замочной скважине. — Надо будет сделать тебе дубликат.

***

      Морозный воздух немного отрезвляет. Кажется, будто он вынырнул из толщи воды. Там, на глубине, было хорошо и уютно, но всё это ложь, за которой стоит неминуемая смерть. Не самый лучший вариант, если честно. Ноги сами приводят на ближайшую детскую площадку, и Вару садится на качели, смирившись с безысходностью. Он идиот. Он всегда продумывал всё наперёд, знал, что будет ждать его в будущем. И вот так просто от всего этого отказался, оставляя лишь сном позади. Глупо, но теперь он не сможет туда вернётся. Как раненое животное, которое поймали. У человека хорошо. Он лечит, кормит и держит взаперти, но свобода уже кажется другой. Такой опасной, полной лишений и боли. Теперь он в клетке своих мыслей и выйти из неё не сможет. И это он все эти годы убеждал себя, что совершенно здоров. Хотя вряд ли идиотизм можно назвать болезнью.       Он может закончить это в любой момент. Просто сказать одно слово, и всё остановится. Он знает, что Пик не будет его останавливать. Он может, но… Не захочет. Слишком хорошо в этом кратком мгновении, хоть оно и не продлится долго. До чего глупо. А ведь он думал, что такое бывает лишь в глупых романах. Он оставшаяся от человека оболочка с остатками эмоций. Починить такую можно, но стоит ли оно того? Он не умеет любить, он не понимает, что чувствует, он запутался и видит выход лишь в одном. И теперь свет в конце тоннеля вовсе не кажется таким светлым. Грёбаная жизнь с её поворотами. Он ломает уже которую жизнь, сам того не замечая. Он никогда не желал зла людям, он никогда не хотел убивать. Он… Вообще ничего не хотел, делая этим только хуже. Откуда в людях столько доброты? Неужели её совсем некуда деть, что они тратят время на него?       Пик видел что-то, чего он сам в себе не замечал. Неужели он и правда любил? Вару не знает, как это должно выглядеть. Джокер выглядел совершенно по-другому, но делал то же самое. Заботился, целовал, смотрел, не скрывая интереса. Он и правда любил. Но теперь он лишь след в памяти, а Пик был настоящий. Дышал, жил, смотрел с лёгкой насмешкой в глазах, словно спрашивая: «что, правда прыгнешь?». И становилось страшно. Неужели и правда прыгнет? Оставит всё, сдастся в лапы тьме… Как сложно определиться в жизни. Он даже не знает, хочет жить или нет, а ведь есть куда более сложные вопросы.

Быть или не быть, вот в чём вопрос…

***

      Знакомый подъезд показался чужим. Вару стоял перед ним минут пять, сверля дверь взглядом. Он прожил здесь всю жизнь, и теперь это всё осталось позади. Мороз пробирался под кофту, заставляя ёжиться. Но вернуться за курткой — значит, сдаться. Не зря же он пришёл к родному дому. Возможно, в последний раз своей жизни. Хотелось посмотреть в последний раз на квартиру, вспомнить, почему всё случилось именно так. Какие мысли были в голове, когда он делал это всё? Кольцо на пальце обжигало двойным холодом, напоминая, что всё случилось именно здесь. И он хранил его до сих пор, убеждая себя, что любил и всё ещё любит. Какая же ложь.       Дверь скрипнула, впуская в душный подъезд. Под ногами плескалась вода, стекая по ступенькам. Снег на ботинках таял мгновенно, смешиваясь в грязью. Родные стены казались чужими. Не было здесь больше ни кота, ни соседки, ни его самого. Больше это не его жизнь. Словно никогда ею не была. Ключ в руках чужой, никогда не был его. Когда-то он просто взял его и всё. Ничего здесь не пренадлежало ему. Только ему мысли, его воспоминания и его кровь на стенах.       Дверь открывается медленно, словно назло. Он открывает её тихо, привычно напрягаясь. Дома явно кто-то есть, слышно тихое бормотание с кухни. Впрочем, плевать. Он здесь надолго не задержится. Можно взять пару блокнотов со стола и уйти. Но идея тут же оказывается провальной. — Ты где был? — недовольно раздаётся за спиной, стоит ему подойти к комнате. Мать выглядит раздражённой, но явно не из-за него. За её спиной мачит такое же хмурый Андрей. Видимо, не так у них всё хорошо, как представляла себе Елена. — А есть разница? — устало вздохнул Вару, прислоняясь спиной к стене. Она неприятно холодит кожу даже через кофту. — Нет, — фыркнула Лена, заходя на секунду в ванную, чтобы убрать туда фартук, и тут же вышла обратно, смеряя его презрительным взглядом, — Главное, чтобы школу не прогуливал, а так хоть на улице спи. — Будто бы тебе есть дело, — пробормотал Вару, в который раз жалея, что пришёл сюда. Радовало лишь то, что Андрею хватало мозгов не ворчать. Другие обычно пытались вмешаться в его воспитание. — Было бы, если бы ты учился нормально, — огрызнулась мать. — Я отличник, — мрачно напомнил Вару, собирвясь продолжить тираду, но замолк. Дверь соседней комнаты скрипнула. Из неё вышла бабушка, гнево оглядывая собравшихся. — Что тут за шум? — Уже ухожу, — усмехнулся Вару, ускользая в свою комнату. Споры матери раздавались на всю квартиру. Обвинять друг друга в плохом воспитании детей было у них привычно, а потому особого смысла слушать их не было.       Автоматически перевернув ящики стола, Вару вспомнил, что давно не хранил там блокноты. Зачем он их искал, и сам не знал, но хотелось увидеть часть прошлого себя. Когда-то он умел немного рисовать, иногда делился мыслями с бумагой, изливая ей душу. Потом всё это сменилось на безразличие к себе, оставив лишь пару блокнотов, которые с трудом можно было назвать дневниками. Наверное, это будет единственным, что от него останется. Если мать не выбросит их раньше, чем кто-нибудь начнёт их искать. Впрочем, едва ли ей будет дело до его комнаты.       Из гостиной раздался очередной грохот. Парень поморщился, сунул подмышку блокноты и выглянул из комнаты. Хотел недовольно сообщить, что громить дом вовсе не обязательно, но замер на полуслове. На полу лежал не стол, как ему показалось сначала, а бабушка. Лена вилась над ней, что-то испуганно бормоча. Вару обменялся растерянным взглядом с Андреем и постарался незаметно проскользнуть к двери. Бабушка, кажется, не дышала. — Мама! — истерично крикнула Елена, тряся её за плечи. Кажется, искренне боялась, — А ты чего встал столбом?! — гневно воскликнула она, оборачиваясь назад.       Вару быстро вышел в коридор. Послышались недовольные оправдания Андрея. Парень лишь хмыкнул, быстро выбегая в подъезд. Там он явно будет лишним. Даже если они успеют, то он не хочет её видеть. Ни она, ни мать больше не его жизнь. Последнее, что связывало его с этой квартирой, сейчас находится у него в руках, и этим он ограничится.

***

      Андрей с раздражением следил за мельтешашей перед его глазами женщиной. Он вызвал скорую, принёс воду, помог уложить старушку на диван и всё равно остался виноват. В том, что двигался медленно, что не догадался обо всём сам. Возникать особо не хотелось, но это не мешало прожигать Елену взглядом. В конце концов, она давала ему крышу над головой. — Не надо так на меня смотреть, — словно услышав его мысли, прошипела она, — Моя мать умирает, а ты стоишь и просто смотришь. — Прости, — совершенно неискренне извинился он, — Мне казалось, ты её ненавидишь. — Я? Я не могу ненавидеть собственную мать, даже если у нас с ней есть разногласия, — она опустилась стул, смотря на него с презрением. — Лен, тебе сорок, — твёрдо напомнил Андрей, — Она не может контролировать тебя вечно. Может, даже лучше, что она умерла? — Как ты можешь так говорить! — она вскочила со стула, тут же прижимая его к стене со всей имеющейся силой, — Ты, бесчувственный эгоист, даже не понимаешь, какого это, терять близких людей! — Это жизнь, Лен. Без потерь не обойтись, — он даже бровью не повёл, спокойно выдерживая её взгляд. — Ты… — казалось, она могла испепелить одним взглядом. Спустя секунду она распахнула дверь, выталкивая его из квартиры, — Выметайся из моего дома и не смей возвращаться! — Лен… — Андрей попытался мягко отстранить её от себя, но получил лишь более сильный толчок.       Дверь за ним захлопнулась так, что с потолка посыпалась штукатурка. Раздражённо вздохнув, он развернулся в сторону лестницы и пошёл вниз. Не в его привычках было драться с женщинами. Он всегда был спокоен и сдержан, потому никогда не спорил, когда этого не требовала ситуация… И всё равно он проебался. В который уже раз. Вроде делает всё правильно, а всё равно оказывается на улице, в поиске новой убитой жизнью дуры. Интересно, с каких пор его жизнь завернула не туда? Кажется, это всё длится так долго.

***

      Лена медленно сползла по двери вниз, до боли закусывая руку, только бы не разрыдаться. Она снова всё потеряла, она снова одна. Все, кто хоть как-то был ей дорог, ушли. Почему всё сложилось так, почему она не заслуживает того счастья, к которому всегда стремилась? Она построила карьеру, создала семью, свой уютный дом и… Разрушила это всё это своими руками.

В мёртвой тишине квартиры раздался дикий крик. На пол упала одинокая фоторамка.

***

      Вару задумчиво раглядывал старые рисунки. Интересно. Будто и не он вовсе рисовал. Он не помнил, что умел рисовать. Думал, что умел любить. И все оказалось ложью. Забавно. И не художник, и не человек вовсе. Просто оболочка, существующая лишь потому, что не существовать не может. Жизнь полна издёвок.       Пару минут назад мимо прошёл Андрей, даже не посмотрев в его сторону. Что-то подсказывало, что сюда он больше не вернётся. Впрочем, и сам Вару не особо жаждал возвращаться. По-хорошему стоило вернуться к Пику, но что-то заставляло сидеть на месте. Непрошеные мысли снова мешали спокойно жить. Неделя, ещё чёртова неделя.       Его ждут, его, кажется, любят, ему наконец-то хорошо и спокойно в четырёх стенах, так что тогда так тянет на душе? Почему всё чаще перед глазами крыша высотки и длинное, бесконечное падение вниз. Словно он все ещё не верит, не хочет довериться внезапному… Счастью ведь? Можно ли назвать это счастьем? Сравнивать особо не с чем, и всё же… Можно было бы оставить всё так, наслаждаться этим. Он знает, что его не предадут, но что-то всё же пугает. Не то привычное будущее, которое он видел перед собой. Не тьма, а свет. Он ослепляет так, что не видно, что за ним. Во тьме было спокойнее. Может, есть ещё шанс. Что его обманули, что всё это лишь его домыслы… Нужна полная уверенность, нужно…

Есть только один вариант, и он ему совсем не нравится.

***

      Лифт ехал слишком медленно для такой новостройки. Либо Вару сам настолько ушёл в мысли, что подъём казался вечностью. Внезапно навалилась непрошенная усталость. Хотелось просто лечь и заснуть. Не думать о том, что будет завтра, что будет через неделю, что будет потом… Просто не думать. Он устал. Устал бороться, устал метаться туда-сюда. Он никогда не стоял перед выбором, потому жизнь решала за него. А теперь этот выбор казался невообразимо сложным. Слишком уж резко он встал на пути. И теперь уже не кажется, что путь был правильным, раз вёл прямо в омут.       Пик не стал спрашивать, куда он ходил. Скользнул взглядом по уставшей фигуре и вернулся к ленте новостей. В который раз в сознании мелькнула мысль, что он донельзя идеальный. Слишком идеальный для того, чтобы быть правдой. Должен быть подвох, иначе жизнь лишается равновесия. Не может быть всё так прекрасно. — Можно я побуду истеричной бабой? — со вздохом вопросил Вару, плюхаясь в кресло. Королёв удивлённо поднял взгляд. — Как хочешь, — опять этот спокойный тон. Он словно передаёт руль в его руки. А Вару не может водить, врежется в первый же столб. Потому что до этого его везли, не спрашивая. Потому что сейчас это практически невозможно. Он не хочет. — Кто мы друг для друга? — голос напряжён, спрашивать такое не хочется. Ответ знать тоже. Может и не стоило спрашивать, но уже поздно что-то менять. Лицо собеседника как всегда нечитаемо, и прямо сейчас это пугает, — Только не отвечай, что будем теми, кем хочу я. Мы не в глупом романе, — он и сам не знает, чего хочет. Нужен точный ответ, иначе зря спрашивал. — Не знаю, — как-то слишком спокойно пожимает плечами Пик, — Можно назвать это отношениями, и тогда мы будем официальной парой. — Ты любишь меня? — вопрос в упор, глаза внимательно ищут хоть тень сомнений, но взгляд жёлтых глаз напротив такой же каменный. Либо он и правда не чувствует ничего, либо тщательно это скрывает. — Не знаю, — теперь на его лице задумчивость, — Скажем так, если бы мне приказали жениться, я бы взял тебя. Я не знаю, что такое любовь. Мне нравится тебя целовать, я дал тебе войти в моё личное пространство. Думаю, что-то то это должно значить.       Он смотрит с лёгкой насмешкой, мол, ответь и ты тоже. Но Вару отвечать нечего. Он уж тем более ничего не знает. Он в своём омуте слишком глубоко, чтобы слабые лучи света растопили ледяные сомнения. Ответ не сильно успокаивает, но дышать становится легче. — Прости, — выдыхает он, мягко падая на диван рядом с ним. Голова на чужих коленях, очки на тумбочке. Он полностью открыт. Может, это тоже что-то значит. Пик тихо хмыкает, распутывая пальцами его кудри. Он никогда не обижается, и от этого почему-то хочется сильнее извиниться. Он слишком… Другой… — Что за блокнотики? — он кивает на стол, где лежат потрёпанные жизнью книжки. — Из дома принёс. Когда-то рисовать пытался, — думать об этом не хочется. Хочется спать. — Ого, — слышится шелест бумаги. Вару даже с закрытыми глазами видит его заинтерсованный взгляд. Он и сам не помнит, что там. Он устал… — Это Джокер, да? Его здесь много, — звучит как факт, безо всяких обид. Он очень устал… — Ага, — там и правда были его портреты. Просто наброски, но что-то точно было. Когда-то он занимал все мысли… Нет. Никогда не занимал. Он был обыденностью, очередной деталью, которая приносила хоть какое-то утешение. С ним не приходилось мучаться от собственных сомнений. Тогда он ни в чём не сомневался. Хочется спать… — Всё хорошо? — шелест прекращается. В голосе нет беспокойства, никогда не было. Словно ему и не дела до этого. Такой ровный тон выводит из равновесия. Непонятно, чего именно он ждёт, что чувствует. — Ага. Хочется просто не просыпаться…       Пик откладывает блокнот на стол. Вару снова чувствует пальцы в волосах. Так спокойнее, так привычно и хорошо. И всё равно не навсегда. Чернота манит, там точно будет хорошо…       В голове снова всплывает образ. Те черты лица, те длинные кудри. Он рисовал их карандашом и никогда не показывал адресату. Словно это бы что-то сломало. Кольцо на пальце давит сильнее, чем раньше — любовь бесконечна. Как иронично. «Если бы мне приказали жениться, я бы взял тебя». Смешно… Наверное, в тот раз это было больше, чем простой подарок. Но он упустил этот шанс, его заставили остаться одному с этим кольцом и разорванной на клочки душой. Можно ли довериться сейчас? Можно ли всё исправить? Омут близко… Там спокойно…

***

      Пробуждение неприятное. Мышцы затекли, глаза щиплет от недавних слёз. Она снова ощущает себя девчонкой после глупой ссоры с матерью. Едва ли они снова поссорятся, если только та не соизволит появиться в её снах. Только Елена этого совсем не хочет. Столько лет убеждений, что она должна любить её, уважать, слушать… Всё было для того, чтобы вот так безвольно смотреть вслед врачам, уносящим её труп. Андрей не соврал, она и правда была мертва. И опять же был прав, что так будет лучше. Он и не врал никогда, всегда говорил прямо, чётко… Может, зря она его выгнала. Зря… Всё это было зря. Все попытки починить разломанное счастье. Она лишь доломала его, опустив себя на самое дно.       Тело не слушается, словно она окончательно лишилась контроля над собой. Пить не хочется. Отвратительно от самой себя, от людей, от всего мира. Её мать, её опора, её сущий кошмар и главный враг… Нет. Её враг лишь она сама. Почему вся истина кроется за ужасной потерей. Семьи, работы, дружбы и… Самой себя. А теперь матери. Дышать должно стать легче, но затхлый воздух давит на мозг, не давая вдохнуть. Она здесь одна, она никто. Уже поздно что-то менять, поздно исправляться. Губы трогает легкая улыбка. Как же до отвратительного просто ломается жизнь. Один удар, одно неосторожно сказанное слово. Один лишь миг, а сердце уже остановилось.       Бутылка слабо мерцает в лунном свете. В её отражении она видит себя. Бледная, растрёпанная. Абсолютная противоположность той Лене, которая улыбается на фотографиях десятилетней давности. Нет больше тех фотографий. Нет больше той Лены. Нет уже и бутылки. Она лежит на полу, превратившись в предсмертные осколки. Больше ничего нет.

***

      Женщина раздражённо тряхнула головой. Клубок нитей потрескивал электрическими разрядами, хотя в этом пространстве они никогда не существовали. Как и игральные карты. Безликая тень (если допустить существование теней в месте без света) наблюдала за ней издалека. Пробивало на смех, хотя ситуация не самая смешная. Она всегда была так уверена в своих планах, а теперь что-то идёт не так. Она ведь всемогущая, а допустила ошибку как обычный человечишка, о которых она отзывалось с таким пренебрежением. Ситуация из ряда вон. — Прекрати хихикать, — раздражённо буркнула женщина, в который раз разглядывая карты. — Прости, — без тени искренности усмехнулась фигура вдалеке, — Но ты выглядишь слишком озадаченной для той, кто знает абсолютно всё. — Точное будущее никто не может знать, — отмахнулась она, раскладывая карты по мастям. Её недовольный шёпот смешивался с треском нитей, — Неужели Судьба что-то перепутала? — Могу сходить спросить, — усложливо предложил безликий голос. — Не надо. Лишнее твоё появление в том мире может сильно сдвинуть ось. Даже если ты будешь не на Земле. — Тогда в чём проблема? — фигура огорчённо вздохнула, — Ты так трясёшься, словно это бомба, а не обычная колода карт. — Была бы обычная… — женщина встала и осторожно дотронулась до клубка. Несколько узелков засветились сильнее, давая ей одной понятные знания, — Просто так она не появляется. Я знала, что всё серьёзно, но не настолько. — Кажется, я перестаю понимать, — обречённо хмыкнул голос. — Тебе и не надо. Мне бы самой понять. Всё немного усложняется, и это надо принять во внимание, — она снова опустилась на колени, проводя пальцем по буквам на картах, — Столько лет не было и вдруг… Старые роли, старые проблемы, старый хаос. Вселенная любит всё усложнять. — Я могу чём-нибудь помочь? — не особо уверенно предложила фигура. — Толку-то от тебя. Поверь, ты и так часть этой колоды, большего вмешательства от тебя не нужно, — она со вздохом поднялась. Теперь в ее глазах было больше уверенности, — Придётся немного изменить планы. — Звучит не очень уверенно, — отметил голос, но спорить явно был не намерен. — Не бойся. На этот раз всё схвачено, — глаза женщины зажглись странным светом. Колода медленно поднялась в воздух.

На этот раз всё должно пойти правильно