Пучина отчаяния

Сколько тебе лет, где твоя семья?

Под дождем промок, смотри не заболей.

Солнце не взойдет, солнца больше нет.

Привыкай жить в темноте.

***

      Сегодня холоднее, чем обычно. Прогноз погоды предвещал снежную бурю и температуру ниже двадцати пяти градусов. С такими факторами я никогда бы не пустил его на улицу без куртки. Хоть моей, хоть чужой. Лишь бы не в том, в чём он обычно выходит. Одна кофта, да и только. Простынет же, идиот. Хотя ему, кажется, плевать. Наверное, я даже могу его понять. И всё же болеть вовсе не приятно, должен же он это понимать.       Нет, я, конечно, ловил себя на мысли, что хочу увидеть его лежащим на моих коленях, тихо стонущим от головной боли и температуры тридцати восьми градусов, а может и немного выше. Чтобы он своим охрипшим больным горлом жаловался мне на свою простуду и просил запихнуть в него ещё несколько таблеток, потому что от предыдущих эффекта не было. Я ему отказываю, а он дует губы и сам пытается выхватить у меня коробку с лекарствами. Это было бы как в одном из нескольких фильмов, что смотрела моя прошлая одноклассница. Она прожужжала им мозги, своим подругам, а я, сидевший за парту от неё, невольно подслушивал. Красиво, конечно, но есть пара минусов. Видеть его здоровым мне хочется куда больше. Надо было бы разобраться, почему из всех я выбрал его, если изначально не собирался общаться ни с кем. Наверное, есть в нём то, что другие называют родственной душой. Не знаю. Может, это и есть любовь, которой так грезят все вокруг?

Может, именно поэтому сейчас я вновь поднимаюсь на крышу?

***

      Остановившись на выходе, Пик упёрся взглядом в одинокую фигуру на краю. Ветер неприятно дул в лицо, обжигая щёки непрошенным морозом. Наверное, ему куда удобнее, с его-то очками. Вылетающий изо рта пар сливается со снегом, кружащемся в воздухе. Вряд ли в таком вихре можно хоть что-то разглядеть с многоэтжаной высотки. Ни другие здания, ни асфальт, на который этот самый снег падает. А Вару, как обычно, стоит практически у края. Руки в карманах, а голова опущена вниз, будто он и правда пытается что-то увидеть. — Ты опять забыл. — куртка прилетает ему в спину, падает на снег. Он оборачивается медленно оборачивается, явно не удивлённый таким приветствием. Его щёки и нос красные, а на губах уже чуть ли не иней. Даже красиво. Сегодня он почему-то без очков, на ресницах застыл снег. Пик думает, что было бы куда лучше, если бы он был таким дома. В тепле, с затуманенным разумом и таким же румянцем на щеках. Что ж, вряд ли он откажется, да только есть более важные вещи, о которых стоит подумать.       Отвечать Вару не собирается. Молча поднимает куртку, отряхивает её от снега и впихивает обратно в руки владельца. Его собственные слегка дрожат от холода. Пик подходит ближе, чувствуя неприятный хруст снега под подошвами. Холод окружает со всех сторон, разве здесь можно увидеть ответы на вопросы? Этот холод сковывает мысли, куда удобнее думать обо всём дома. — Почему? — Мне не нужно. — Его голос тихий. Тихий, как и весь город сейчас. Все спят, а он, как обычно, стоит у края. Тяжело стоять на границе собственного сознания и чёрного омута. Один лишь шаг отделяет его от этого. Один шаг, на который он не мог решиться так долго. — У тебя губы синие. Ты явно замёрз, я же вижу. Возьми куртку, — несчастная куртка снова оказывается в замёрзших руках. Сам Пик при этом сейчас в каком-то старом новогоднем свитере, который Эмма нашла на днях у нас в шкафу. Собираться надо было быстро, а он первым попался под руку. Хотя его вроде как и никогда не было в том шкафу. Да и чего-то похожего тоже. Даже в детстве никакое праздничной одежды не было, кроме стандартной рубашки и штанов. Отец однажды сказал на это: «Рубашка всему голова. Подойдёт на любое событие в жизни, и поэтому она должна быть у всех». Наверное, это было классе в пятом, когда он ещё имел для них какую-то ценность. Кроме той фразы, его общение с сыном было практически нулевым. — Сам-то в свитере. — буркнул Вару и потёр замёрзшие ладони. Чёлка закрывает глаза. Непонятно, обидился или просто притворяется. — Вару, не будь таким. Тебе не идёт. Мы не в любовной мелодраме. — его уже насильно укутывают. Пик удовлетворённо обернулся его за плечи лицом к себе и застёгнул молнию по самое горло. Смешно было от одного лишь вида. — «Таким» это каким? — Вару двигает плечами, пытается расстегнуть замок, но ничего не выходит. Руки плотно прилегают к телу. В рукава их, конечно, никто и не думал совать. — Придурком, который, видимо, очень хочет заболеть. — Сними это с меня. Я руками шевелить не могу. — нет, определённо, заболеть он не хотел, но это уж слишком радикально. — Нет.       Ветер бьёт новым порывом. Множество снежинок летит в лицо, неприятно оседая на коже мелкими каплями. Пик хмуро отворачивается от них. Весело, конечно, но лучше уж веселиться дома, а не здесь. Руки неприятно покалывает, хочется сунуть их в карманы, но приходится держать упрямого идиота, чтобы тот не грохнулся от своих тщетных попыток вылезти. Вряд ли именно такую смерть он хотел.       Вару наконец сдался, замирая. Ветер слегка утихает, давая увидеть соседний дом. Такой же высокий, еле видный в ночной темноте. Только редкие окна светятся, напоминая, что люди там ещё живы. Что их ещё не занесло этой метелью. Наверное, проще умереть так, чем с разбегу прыгать в водоворот снега и ветра. — Уже выбрал крышу? — спокойно спросил Пик, будто интересуясь о планах на завтра. Взгляд цепляется за спутанные от ветра зелёные волосы, на которых застыло несколько снежинок. Его красное лицо, его стойку и его поджатые губы. Он красив. Жаль будет, когда если эта красота окажется лежащей на тротуаре. Безвольно лежащей на земле куклой. Говорят, после смерти сознание ещё сохраняется на несколько секунд. Может, правда лучше увидеть над собой звёздное небо вместо белого потолка больницы. — Пока нет. Стою, высматриваю. — хмыкнул Вару. Пожал плечами, отводя взгляд на соседние крыши домов. В этом абсолютно нет смысла. Какая разница, с какой крыши прыгать? Проблема лишь в том, стоит ли. У него есть Пик. Он разрешил ему войти в его жизнь, куда раньше не пускал никого. Они вместе играют в любовь, и этого хватает для ощущения тепла. Вроде бы жизнь начинает налаживаться. Плавно, осторожно и очень медленно она перетекает в белую полосу. Слишком обманчиво белую, чтобы быть настоящей. Белый снег продолжает кружиться в воздухе. Белыми были дорожки на столе от одного из собутыльников матери. Белыми кажутся костяшки пальцев от холода. Говорят, свет в конце жизни тоже белый. И этого всё ещё недостаточно, чтобы разогнать тьму.       Сомнения, окутавшие Вару, были очевидны Пику, было бы глупо это отрицать. Только тот молчит, как партизан, пуская того в свободное плаванье. Пик не имеет права вмешивается, он знает это. И Вару не может определить, стоит ли благодарить его за это или удивляться его бездействиям. Королёв предложил эту игру. Игра в любовь. Красиво звучит, да только неясно, что есть любовь на самом деле. Если это и было признание в любви, то разве не должен он остановить его от последнего и решающего шага? То ли слишком уверен в нём, то ли смирился. Иногда Вару завидовал его уверенности. — Почему ты не мешаешь мне? — слова срываются с замёрзших губ раньше, чем он может придумать ответ на собственный вопрос. Веткин глядит прямо. На тёмное небо, занесённое снежным покровом. — А должен? — Пик поворачивает голову к нему. Смотрит скорее выжидающе, чем безразлично. — Ты вроде не нуждаешься в чужом мнении по этому вопросу.       Вару нехотя смотрит на него. Куртка сковывает его движения. Ответ Королёва был неопределённым. Из всех вариантов тот выбрал бездействие. Но в их игре оно тоже считается действием, очередной ход, ведущий к неизвестному исходу. — Пойдём. А то я начинаю слышать как твои зубы стучат.       Касание Пика к плечу не вызывает ответной реакции. Веткин молча следует за ним, медленно шагая по хрустящему снегу. В подъезде куда теплее, но всё ещё чудится морозный свежий воздух. Вару рассеяно наблюдает за его спокойными движениями. Наверное, Королёв уже привык к этому. Снова приятная глазу стабильность. Вызов лифта. Нужный этаж, квартира и окутавшие замёрзшие тело тепло. Ляшки по ощущениям облили кипятком.       В квартире ещё теплее, не зря ведь работает отопление. Взгляд пустой, слишком сейчас голова забита мыслями. Скоро. Слишком скоро всё должно решиться. И выбор этот тяготит хуже всех прошлых проблем. Пик не спрашивает, уверенно ведёт его в ванную тянет к себе за рукав кофты. Куртку он с него всё-таки снял. Горячая вода обжигает руки обоих. И не понятно, это руки настолько замёрзли, что кажутся горячими, или это всё из-за воды.       Дом Королёва был неестественно молчаливым местом. Не только в квартире, где сейчас двое школьников молча сидят по разные стороны дивана, лишь касаясь ногами друг-друга, но в принципе, во всём подъезде. Такие новостройки всегда казались Вару слишком странными для понимания, а эта абсолютная тишина и вовсе сбивала с толку. Никто не орал из-за стен, не была включена музыка на полную громкость отцом — алкашом в многодетной семье, на этаж ниже, как за несколько лет успел привыкнуть Вару. Даже ремонт никто не делал. На протяжении всего дня и ночи не звучала дрель, которую хотелось запихнуть в зад соседу, решившему, видимо, снести стену через миллион дыр в ней. Маленькие дети не плакали. За несколько дней, что Вару уже успел провести у Пика, никто так и не хлопнул дверью так, что сложилось бы ощущение, будто часть дома сейчас обвалится.       Соседей даже не было видно, что слегка удивляло. Конечно, в доме сразу четыре лифта, а квартиры заняты далеко не все, но людей он видел от силы пару раз. Просто собранные и взрослые люди, а не те, кого Вару привык видеть в своём доме. Здесь всё прилично и спокойно. Даже легендарного рисунка известного полового органа ни на одном этаже или лифте он не нашёл. Хотя это Вару позже сам исправил, тихо усмехаясь своему внезапному порыву. Пик, стоящий за его спиной тоже тихо хмыкал, но ничего против не сказал. В конце концов, это был даже не его этаж. А на чужой, где теперь красуется корявый рисунок члена с помощью синей ручки (маркер ради этого Вару решил не покупать), ему абсолютно плевать.       Иногда это казалось странным. Конечно, он знал, что есть люди, у которых не болит голова от постоянного шума вокруг, которые живут спокойной жизнью и не видят алкоголиков вокруг себя. Но встретиться с этим лицом к лицу было слишком неожиданно. Это слегка нервировало и лишь подкрепляло его смутные сомнения. Будто он лишний в этом огромном доме, где живут абсолютно другие люди. Совершенно ясно было, что его здесь быть не должно. И всё он здесь был, нарушая все свои мнимые законы.

***

      В интернете вирусится только какой-то бред. Открытием это не было, но вызывало лютое желание влезть в петлю прямо сейчас. К сожалению или к счастью, но веревок у Пика никогда не было, а потому приходилось лишь скучать, бездумно глядя в потолок. Тот отвечал таким же безразличным взглядом. Отложив телефон, Вару глянул на Пика, сидящего напротив него. Того, кажется, скука не касалась. Он вполне увлечённо листал что-то в телефоне. Вару хотелось обиженно поинтересоваться, что такого интересного он там нашёл, но пришлось задавить в себе ребёнка. Последнее время всё совсем мрачно, хотелось развеяться. Если уж думать не получалось, надо было дать мозгу отдохнуть. — У тебя карты есть?       Пик слегка выгнул бровь и только после этого поднял голову, встречаясь взглядом с требовательными зелёными глазами. Дома Вару чаще ходил без очков, часто зависая возле зеркала, словно изучая собственный взгляд. — Возможно. Тебе зачем? — Давай сыграем. — На что? — выключив гаджет, Пик встал с места и потянулся, хрустя позвонками. — Не знаю. На раздевание? — Банально, — недовольно повёл плечом Королёв, подходя к шкафу. Где-то в одной из коробок вроде должна была остаться его старая игральная колода карт. Азартным игроком он никогда не был, но кто вообще в здравом уме выкинет колоду карт? Ещё когда он ходил в прошлую школу, на прощание её отдал одноклассник. Они, конечно, не то чтобы были близки, но первое время ходили вместе на карате, пока тот одноклассник не забросил это. Наверное, ему повезло больше. — Ну а на что тогда? Желание?       В ответ Вару слышат протяжное мычание. Вытянувшись на диване, он со стороны наблюдал за Пиком и его поиском. Несколько вещей он вытащил из шкафа и отставил в сторону. — На историю из жизни? Или какой-нибудь факт о себе. — Пожимая плечами, Королёв окидывает шустрым взглядом предметы в картонной коробке. Карты найдены. Вытерпевшая не один десяток игр на уроках колода в тридцать шесть карт выглядела так, будто скоро развалится. В углах она была поцарапана и разорвана. Где-то даже обмотана скотчем. — Ну, знаешь что-то, чтобы узнать друг-друга получше. — Что, хочешь изобразить интерес? — перевернувшись на живот, Вару подпёр руками подбородок. Прищурился, разглядывая старую колоду. — Это из Бойцовского клуба. — Королёв сел напротив, пожав плечами. Открыв и вытащив колоду, он начинает тасование карт. Не профессионально или с фокусами, само собой. — Фильм, который испортили «чёткие» пацанчики. — Всё что угодно можно уничтожить, если очень захотеть. — Фанбаза — это самая странная и непредсказуемая вещь, как по мне. — Согласен. К примеру, игры. Выпускается обновление — кому-то точно не понравится. — расложив карты на двоих, по шесть штук каждому, Пик отложил остальные в сторону. Взяв свои, он поднял их на уровень глаз. Козырная масть у них Пики. — Всем всё равно не угодить. Сотни мнений и взглядов на жизнь, которые никогда не придут к компромиссу. Хоть мир уничтожай и оставь только двух, обозначит лишь то, что остальное мнение помимо их не существует. Потому что больше не кому думать иначе, чем более двух. — сходив первым с помощью камень-ножницы-бумага, Вару положил между ними шестёрку черви. — И всем не стать идеальными. — Пик отбился семёркой Черви. Карты у него, по правде, не очень. Оба берут по одной карте взамен выброшенных. Вару больше нечем ходить. Очередь переходит к Пику. На диван ложится девятка от трефовой масти. — Это как «если все будут равны, то кто-то всё равно окажется ровнее». — отбившись во время попавшимся валетом трефы, Вару опять берёт ход на себя. — Как думаешь, к какой карточной масти относились бы наши одноклассники? — он кладёт восьмёрку червей. — Погодь, мы в переводного или нет? — Давай и в него. Ну так что? — Не знаю, как остальные, но Данте был бы королём Бубны, — выкинув козырную восьмёрку Пик хмурит брови, видя, как Вару опять переводит на него с помощью восьмёрки Бубнов. Зараза сберёг одну на такой случай. Пришлось отбиваться двумя королями, Черви и Бубны, и выкинуть одну из козырных. Десятка Пики. — Почему? — Пришлось взять шестёрку Трефов. Тратить козырь на такую мелочь Вару не собирается. Пик опять ходит. — Бубны ощущаются, знаешь… Спокойно так. Гармонично. Данте вот такой же. — выбрасывая десятку, Червей, Пик отводит взгляд, дополняет. — Да и у меня однажды именно король Бубень в чай упал. Размяк совсем. Целую колоду выбросить пришлось из-за него. — Николь тогда королева Бубень. — хмыкнув, Вару кладёт валета Червей. Удача сегодня на его стороне, — А Габриэль — валет. — Габриэль-то ладно, понял почему. А Николь? Она, в отличие от этих двух, слишком уж громкая и шумная. — Они все нестандартные. Вернее, их мировоззрение. — Избавление Вару от шестёрки Трефы было отбито Пиком с помощью десятки той же масти. За это Вару добавляет десятку Бубнов. Пик отбивается козырной шестёркой. Ход опять за Королёвым. — А Чарли? — Батлер который? Пусть десяткой этой же колоды будет. Ильгиза тогда на шестёрку Бубень. Он всё равно в школе даже не появляется уже которую неделю. — Ильгиз — это разве имя? Больше на кличку похоже. — Пик кладёт девятку Бубнов. — Так и есть. Но почему его так назвали я уже не вспомню. Это, вроде, ещё с класса первого или третьего. Где-то в тот период. — Вару переводит на Пика с помощью девятки Червей. Пик, к своей потере, избавляется от тех двух карт с помощью туза Червей и Бубнового валета. Вару нечего добавить. — Ромео — король Червей. — шестёрка Бубнов случайно перелетает и оказывается в ногах Вару. — Это из-за сердечек? — из рук Веткина исчезает дама Бубнов. — Он — непризнанный король романтики. Чего только его любовные речи стоят. — прощай дама Трефы из рук Королёва. — Тяжело отрицать. Феликс тогда валет той же масти. — Отбиваться нечем. Не считая козырных, которые тратить сейчас он не хочет. Игра почти на исходе, а те три карты летят к Вару. — Слишком жизнерадостные они. — «Мы с Тамарой ходим парой», — на диван кладётся дама Червей. Второй ход Пика подряд. — Про них, это точно. — перевод с помощью дамы Бубны. — Хелен тогда Червовая. — А Август девятка. — Почему? — Не знаю. До десятки не подходит будто. А восемь для него слишком мало. Для туза он даже не знаю… Ну не похож он на того, кто подошёл бы для туза. Вот девятка прям его. — Пик избавляется от двух дам при помощи туза, Бубна и козырной девятки. Но ему Вару подкидывает ещё одну карту — даму Трефы. От неё, благо, ему удаётся тоже отбиться. Король Трефы, как и все предыдущие, покидает игру. Пик получает последние две из закончившейся стопки колоды карты. Сейчас будет решаться, кто победит, а кто проиграет. — Не сказал бы, но ладно. Твоё мнение. Но Куромаку, Клео и Зонтик — это просто вылитые король, дама и валет Трефы! Даже не пытайся оспорить. — ход Вару. Он кладёт последнюю из всех шестёрок. Шестёрка Бубны. — И не собирался. — Пик кладёт на неё свою семёрку от той же масти. — Бом шестёрка. — Он вообще когда в школе появлялся? — Вару добавляет сразу две семёрки. Трефы и козырную Пики. — Это ты у меня спрашиваешь? Я в вашем классе всего месяц. О нём слышу только тогда, когда учителя отмечают класс. — Королёв отбивается с помощью двух тузов. Трефы и Пики. Короля Пиковой масти он решил приберечь. Вару всё равно уже проиграл. Пик даже точно знает, что у него есть козырные валет и дама. — Справедливо. Раз компашку Эммы мы разобрали на дам, то она сама пусть будет дамой Пик. — Вару тоже знает, что у Пика за карта. Поэтому он выкидывает единственную сильную карту, что у него сейчас есть. Дама Пик. Поражение. На руках у него остаются валет Пик и восьмёрка Трефы. — Рудольф — туз Пики. — Это потому-что он за школу выступает в спорте? — Типо того. Я, соответственно, король Пик. — Имя и фамилия прям специально подобраны. — Тебя тогда нарекаю Валетом, — скрестив руки на груди, он откидывается спиной на подлокотник. Победа за ним. Значит, Вару придётся рассказать любой факт о себе. — А Риккардо? — А Риккардо пусть будет тройкой Пики. — Воу, в покерную колоду уже полезли? — Для шестёрки он слишком хорош. Туда бы, этого… Как его… — Мима? — Да. Они вдвоём мне не нравятся. Пусть и будут в самом низу.       Спрашивать причину, почему Вару не стал. Мима он сам охарактеризовать никак не мог. Слишком тот был тихим и незаметным. Как тень. А Риккардо… Это Риккардо. С ним Вару контактировал за все годы один раз. Когда он тетради раздавал в седьмом классе по литературе. — Так, стоп! Не заговаривай меня, — встряхнув головой, Королёв подсел ближе, — Мы играли на любой факт о себе. Только давай тот, о котором я не знаю. — А мне откуда знать, что ты знаешь, а что нет? — Я скажу. — А может ты соврёшь специально, чтобы я тебе больше рассказал о себе? — презрительно прищурив глаза, Вару отодвинулся от него. Слишком безрассудно это — так сразу вываливать всю информацию о себе. Да и не то, чтобы ему было много о чём рассказать.       Пик помолчал, давая собраться с мыслями. Не так уж много деталей было в его биографии, чтобы назвать её интересной. Он редко задумывался, что вообще из себя представляет. Сначала хотелось жить, потом хотелось умереть. Какая разница, кто ты, если всё равно умрёшь? — Ну, я не люблю сладкое, — Вару пожал плечами. Ничего интереснее придумать не получилось. — А тортик-то с удовольствием ел, — хмыкнул Пик, — И вообще, так не интересно. Ты, кстати, никогда не рассказывал про кольцо. Хочу узнать про него.       Вару прикрыл глаза, как никогда чувствуя тяжесть железа на пальце. А есть ли смысл рассказывать? Мёртвых не вернуть, действия не изменить, слова не отменить. Всё, что было, уже тогда не имело а смысла, а теперь… Прошла привязанность, ушла тоска. Осталось только кольцо. И полустёртая надпись, выцарапанная где-то в подсознании:

Любовь бесконечна

***

— Какая глупость.       Джокер сморщился, садясь на холодный пол. Пыль тут же неприятно налипла на вспотевшие ладони. В темноте не было видно, что именно плещется в его глазах, но скорее всего какая-то смесь из злости и беспокойства. Вару предпочитал о этом не думать, не хотел видеть чужую жалость и волнение за его несчастную шкуру. В конце концов, с каких пор его жизнь имеет смысл? — Прекрати, слышишь? — настойчиво повторил он, отнимая чужие руки от лица. Забинтованные, абсолютно холодные. Руки, из которых он недавно выбил лезвие. — Это ты прекрати. Если мать увидит тебя здесь… — Здесь нет никого кроме нас, — резко прервал его Джо. Он умел быть серьёзным, когда это нужно. Иногда это даже пугало, — Ты можешь молчать сколько угодно, но не смей прогонять меня. Это лишь мой выбор. — Когда-нибудь тебя это убьёт, — с тоской протянул Вару, всё же поднимая голову. Джокер снова улыбался. Влюблённый идиот… — Ну и что? — беспечно отмахнулся он, — Давай, успокаивайся. Я ведь не просто так пришёл.       Пришлось успокоиться. Не очень хотелось, но видеть его улыбку было невозможно. Знать, что он шёл сюда с чем-то важным, а вместо этого вытаскивал его из кровавой смерти — ещё хуже. — У меня для тебя подарок, — почти что промурлыкал Джо, — Смотри!       Забинтованную руку обхватили чужие пальцы. Мягко натянули чёрное колечко с отливающей в темноте надписью. Парень гордо показал второе кольцо уже на собственной руке. Пришлось улыбнуться, потому что быть несчастным рядом нельзя. Потому что так нужно. — Это похоже на предложение руки и сердца, — слабо усмехнулся Вару, осторожно крутя кольцо на пальце.       Джокер тогда лишь рассмеялся, целуя его куда-то в шею. И долго сидел рядом, рассказывая суть надписей на кольцах. Вару не слушал, молча рассматривая чёрные буквы. Только одно осталось в его памяти:

Душа вечна. Любовь бесконечна.

И всё это… Ложь.

***

      Новогодняя вечеринка в школе была чем-то в роде традиции школы. Актовый зал, искусственная ёлка посередине с приклеенной гирляндой, чтоб не украли, и висящая на потолке мишура. Зал погружали в темноту, включали музыку на колонке и гирлянду с ещё парой дополнительных методов освещения. От диско-шара отказались ещё тогда, когда Вару был в классе шестом. Какие-то старшеклассники, притащившие, само собой, алкоголь, перебрали и один из парней кинул свой ботинок в шар. Как потом пошёл слух, сделал он это, чтобы «раскрутить посильнее», но в итоге просто сорвал с петельки и тот упал на пол. К сожалению, такое представление младшие классы пропустили, но слухам верили.       Алкоголь на таких мероприятиях был не редкостью. Каждый раз кто-нибудь да притащит одну-две бутылки чего-нибудь. Этот год не будет исключением. Вару с Пиком знают. Сплетни — это, несомненно, плохо, но они же просто предполагают, какие именно типы из параллели «зажгут» через несколько дней. А ещё самого Вару пару раз лично просили притащить алкашку, зная о благородном поступке на прошлом выпускном. Сейчас пришлось отказаться. Пришлось бы тащиться к матери, а портить себе настроение перед праздниками не хотелось. — Я говорю тебе это Смирнов из параллели, — взмахивая рукой к потолку Вару откидывает в сторону дивана прилетевшие в него чёрные штаны. Если Королёв и начинает разбирать вещи, то это означает одно. Они будут везде. — У него и так край с краем, не сыщешь на грани перед полицейским учётом. — Пик рылся в шкафу. На себя то одежду он нашёл. Даже не замарачивался, всё то же самое, что и всегда. А вот на такого тонкого, как Вару, сиди и перебирай весь гардероб. То велико, то узко ему в плечах.       Пустить Вару в том, что у него и так есть, а то есть толстовке и потрёпанных штанах, Пику не позволит отголосок отца. «Любой праздник, любое мероприятие — обязательно нормальная одежда, сын». — Ты серьёзно думаешь, что таких, как он, это останавливает? — Веткин смеётся и получает на плечо закинутую мятую рубашку. По правде сказать, ему вообще плевать, как он будет выглядеть там. Но смотреть на то, как такой, как Пик, вертеться вокруг него, словно мамочка, пытающаяся одеть своего сыночку во что-то достойное, а не тряпки с помойки — это, мягко сказать, забавно. — Да. Останавливает. А если твой Смирнов всё-таки вытворит такую тупость, то у него точно нет логического мышления. И мыслей о последствиях. Примеряй давай. — Королёв поднимается на ноги, хрустит шеей и растирает голеностоп. Сидеть на корточках и рыскаться в одежде тяжеловато. Особенно, когда нет никакой помощи. — Как скажешь, мамочка-Пик. Вару стоит полуголый посередине комнаты. Постоянно снимать и надевать футболку ему, мол, слишком энергозатратно. Поэтому сейчас щеголяет своей грудью в открытую.       Белая рубашка, уже, наверное, занимающая седьмое место в примерке, на удивление оказывается подходящей. Ну, немного большевато, но под натиском хмурого взгляда сожителя, Вару моментально соглашается в каждом его слове. Спорить с тем, кто тебя уже ест взглядом, Веткин не горит желанием. — Да нормально, нормально. Всё? Мы закончили? — Надежда в голосе Вару, впрочем, быстро разбивается на осколки, как только Пик опускает взгляд на его ноги. Вернее сказать, штаны. — Нет. Неа. Я не буду носить брюки. — Вару. Твоя жопень не входит не в одну дверень. Чего уж говорить о моих брюках. — Королёв устало выдыхает, складывает одну из вытащенных пар штанов и убирает её в нижний ящик. — Нормальная у меня… Да, — Парень отворачивается. — Не твоё дело. — Как скажешь. Но я всё-таки настаиваю, что именно Военков напьётся. — Напиться каждый может. А пронести мимо директора — нет. Помню, года два назад какие-то десятиклассники пытались. — И что? Получилось? — Нет, конечно. Но вышло у трудовика проникнуть в кабинет директора и своровать от туда всё конфискованное. — Вару расстёгивает пуговицы рубашки, со всей своей корявой аккуратностью складывает её и кладёт в сторону от всего бардака и хаоса валяющихся где попало тряпок. — Хороший мужик был. Ставил просто за присутствие пять. Впрочем, как и за отсутствие. — Так вот почему у вас в школе нет трудовика. — Пик хмыкает, собирая обратно ещё несколько пар штанов. Возможно, когда-нибудь ему стоит перебрать свою одежду и выкинуть не нужное.       Вару хихикнул, перескочил через несколько кучек. И уже готов был свалить куда подальше, пока его не принудили помогать в уборке, но тут же застыл, замечая календарь, висящий на стене коридора. — Погоди, сегодня двадцать восьмое декабря? — Веткин мгновенно оказывается рядом с календарём. Сверху над таблицей дней недели был плакат с котёнком, который игрался с какой-то ниткой внизу под ёлкой. — Да. Только сейчас узнал? — У Феликса день рождение выходит уже… — Вару достал телефон из кармана, зашёл в электронный календарь. Чёрт. Совсем забыл. — Завтра. — И? — Королёв отстраняется в сторону от шкафа, откидывается спиной назад, так, чтобы он мог увидеть силуэт партнёра в коридоре. — Палки гни. Что дарить будем? — Я с ним не общаюсь. — Ты у него геометрию списывал. — Имею ввиду, что не так близко, чтобы что-то дарить. — Зато меня он лично пригласил. Вроде как невежливо, — Вару убрал телефон, слегка пожимая плечами. На самом деле его это не особо трогало, но лишних осуждающих взглядов ему не надо. В голове теперь вместо новогодней вечеринки — Феликс. Вернее, мысль о том, что можно ему подарить. Сразу возникло две проблемы. Первая — Феликсу ничего не надо. Вторая — если ему что-то и надо, то он, как правило, получает это в расчёте той же недели.       Вару до сих пор отчётливо помнит, как когда они были в начальной школе, он долго копил на определённую игрушку. Жаба. Зелёная вроде. С блестящими салатовыми глазами. Соскрёб он денег со всего, чего мог. Заняло около полугода. Купил, приносит в школу. И на следующий же день у Феликса абсолютно точно такая же жаба. «Я просто попросил у папы.» — эти слова мерзким невинным детским голоском всё ещё иногда звучат в ушах. Просто попросил. Даже дом наверняка не отмывал до блеска, как лет до восьми делал Вару, чтобы мать согласились на его хотелку. Это, конечно, никогда не давало никакого толка, но пытаться стоило.       Веткин трясёт головой в разные стороны. Тому случаю уже несколько лет. Феликс, гляди, сам забыл о нём давным-давно. Ну да. Зачем забивать голову всякой чепухой. Он же не Вару. А с каких пор это делает сам Вару?.. Лучше прекратить думать, от этого становится только хуже. Или хотя бы думать не об этом. О праздниках, о выходных, о чёртовом тридцать первом числе… Нет, о нём как раз не надо. — Короче. Есть идеи, что дарить?

***

      Школа встретил тишиной. В коридорах на первом этаже было непривычно пусто. Ни возгласов, ни криков, ни беготни учеников. Странно. Конечно, многие уехали перед праздниками, но не вся же школа. Впрочем, они опоздали. И всё же тишина непривычная. Вдали длинного помещения слышна отдалённая мелодия какой-то старой, неизвестной никому из них песни.       Вару, бросив косой взгляд на охранника, сидящего за столом у входа, воздержался от приветствия. Ему не то чтобы хочется здесь находится, просто интересно увидеть, что может произойти в этом году на дискотеке. Последняя радость перед мучительным выбором. Не стоит упускать такую возможность. Охраннику, кажется, плевать. Это радует, можно спокойно пойти сразу в зал. Опоздание значило, что осмотр на наличие запрещённых вещей они наверняка уже пропустили. Это было запланировано. Стоять в тесной очереди ради того, чтобы твой портфель проверил директор, никому из них не надо. Пустая трата времени.       Дискотека проводится в актовом зале, как и каждый год до этого. Школьный коридор развешан детскими декорациями, которые используются уже не первый год. Многие бумажные снежинки, приклеенные на окна, разорваны в нескольких местах, а гирлянда, висящая на потолке, тускло светит синим цветом. Атмосферно, что сказать.       Чем ближе они подходят, тем отчётливее становится звук. Эта мелодия спокойная, совсем не подходящая к месту, где должно быть включено что-то зажигательное и энергичное. Соответственно, поэтому не слышно активных танцев, прыжков и бега над головой. В мыслях пусто, в руках подарок Феликса. Конечно, дарить его надо было завтра, но проще было вручить сейчас и не париться потом насчёт прилюдных поздравлений. Он делал так всегда, а после сидел в углу самой шумной вечеринки, если его заманивали посидеть. И всю жизнь задавался вопросом, зачем вообще там присутствует. Впрочем, завтра последний спокойный день, можно хотя бы попробовать повеселиться. А пока вручить несчастную коробку конфет. Оригинальностью Веткин никогда не блистал. Тем более в выборе подарков.       У Феликса было всё, что только могло прийти на ум Вару в качестве подарка. Поэтому сейчас он, идя по лестнице к актовому залу, крутит в руке эти самые конфеты. Феликс любит сладкое. Это, наверное, единственный факт, который о нём знает Вару. Да. Они общались. Точнее, общался Феликс. Но при этом болтал обо всём на свете, кроме себя. Отводил разговоры, переводил темы или вовсе игнорировал вопросы, касающиеся его самого. Сам Вару редко спрашивал его о чём-то, но тому же Ромео он отвечал как-то скованно, словно и не хотел. Вроде приличная, заботливая и любящая семейка у него, а ведёт себя так, словно его пристёгивают к батарее дома и ставят на гречку коленями.       Вару никогда не понимал его. Но ещё в детстве, поймав несколько неудач разом, забросил это гиблое дело. У него и своих проблем дома тогда было по горло. Сейчас же, спустя столько времени, ему просто всё равно. Но день рождения есть день рождения. Было бы невежливо кидать без подарка бывшего друга, нынешнего хорошего одноклассника и того, у кого Вару постоянно списывает химию.       Белые пластиковые двери широко открыты. Директора, как и других учителей, на входе нет, поэтому Пик и Вару проскакивают внутрь большого тёмного зала без осмотра всех вещей. Посередине стоит ёлка, практически упирающаяся в потолок. Она украшена новогодними игрушками, несколькими яркими мишурами, и к её верхушке протянута гирлянда, которая дальше уходит в потолок в форме креста. На сцене, где-то за кулисами стоит колонка, на которой сменяется музыка. Это опять какая-то старая песня из двухтысячных, о которой Вару раньше не знал. Но она более заводная. Косым взглядом среди слабо освещающихся силуэтов людей из параллельных классов Вару заметил криво и хаотично танцующих девушек, говорящих на свои темы. Он огляделся вокруг, пытаясь найти фигуру именинника и вместе с этим не потерять Пика из вида. Королёв, впрочем, успел уйти к окнам, облокотился на пластиковый подоконник и молча наблюдал за людьми в стороне от всей суеты. — Ну, полагаю, его я теперь не потеряю, — пробормотал под нос Вару, прижимая коробку конфет к груди.       Какие-то три чувака выше его на голову, практически врезались в него. Парень оборачивается на них, но замечает лишь то, как толпа расходится, втесняя тех внутрь и пряча от его взора. Побродив два раза по кругу, Веткин, наконец, находит компашку Феликса, во главе которой сейчас именинник что-то оживлённо говорил друзьям. Слишком много людей для его перегруженного сознания. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Счастья, здоровья, любви, — всучив коробку в руки, торжественно, но не слишком эмоционально, говорит Вару громче обычного. Музыка звучала слишком громко, чтобы его обычную громкость голоса Феликс мог расслышать за текстом орущей из шипящих колонок песни. Вообще можно было просто молча сунуть коробку, но сегодня можно и повежливее.       Феликс слишком по-детски улыбается. Он как маленький ребёнок в теле подростка. Наивный, чересчур добрый, позитивный и оптимистичный. Может, думалось иногда Вару, именно это стало причиной того, что их общение когда-то знатно сократилось. Вару был и остаётся его противоположностью. Он знал, что с ним было тяжело общаться в начальной школе. И поэтому не понимал, как такой как Феликс, чуть-ли не староста класса и всеобщий любимчик может общаться с таким как он. Наверное, таким людям всегда будет не хватать общения.       Феликс кинулся на шею, душа объятиями и что-то восторженно восклицая про благодарности и радость о том, что Вару не забыл. Сам Веткин может только утешительно похлопать по плечу и слабо натянуть неправдоподобную улыбку. Если бы его не позвали, забил бы, так и не вспомнив.       Феликс словно энергетический вампир. Причём, кажется, только для Вару, потому-что всё остальные, насколько он замечал, от Феликса, наоборот, только заряжаются позитивом и энергией. Даже недавняя простая передача подарка и благодарность высосали в мгновение все силы. Оставалось только лежать на плече по-прежнему смотрящего в окно Пика и разглядывать скучающим взглядом вечернее небо. Оно кажется куда интереснее танцпола.       Они сидят в самом углу актового зала. Свет от гирлянд не попадает в их сторону, поэтому они оба стоят практически в кромешной тьме. Романтично, если думать по стандартам современных романов. Вару эта темнота не нравится. Даже темнотой не назовёшь с такими то бликами. Зато народа стало значительно меньше, чем когда они только пришли. Ну, если не считать редкостного звона стеклянных рюмок и громкого смеха парней из параллели, то было даже нестандартно тихо, если вспоминать все предыдущие года.       Эта дискотека была слишком унылая. На предыдущих Вару, из соображений личной лени, никогда не был, потому сравнивать было не с чем, но даже выпускной из девятого с долгими речами учителей был повеселее. Задерживаться надолго смысла не было. В раздевалке они оказались куда быстрее, чем когда заходили. Куртки, смешная обувь и вылет из территории школы. Почти ничего не поменялось, только небо стало совсем чёрным. — Это было скучно. — впервые комментирует этот вечер Пик, держа руки в карманах и смотря исключительно себе под ноги. — Согласен, — кивая головой, бормочет Веткин, не опуская взгляда с неба. Звёзды, наконец, показались на горизонте, а полнолуние прекратило скрываться за облаками, — Надеюсь, Феликс удивит нас получше. — По крайней мере, у него можно будет легально выпить. Люди будут повеселее. — Эмме понравится, — тихо хмыкнул Вару, выглялывая на дороге автобус.       Снова тихо. Хочется что-нибудь спросить, но всё понятно без слов. Понедельник — тридцать первое. Последний день уходящего года. Последний шанс шагнуть в правильную сторону. Только знать бы, какая будет правильной. Занесённая снегом улица или чёрный омут небытия. Жизнь или смерть, как бы смешно это ни звучало. Если жизнь борьба, то есть ли смысл бороться? Ради чего? Ради того спокойствия, что наконец появилось на душе. Каков шанс, что всё это не разобьётся вновь, как три года назад? Любовь бесконечна… «Какая глупость» — шепчет невидимый голос. Кольцо — не ошейник, но давит хуже петли. Жжёт воспоминаниями о том, что нужно было забыть. О вине, которой быть не должно.

***

      Вару много о чём жалел в своей жизни. Жалел и сейчас, протискиваясь между одноклассниками к самой дальней стене. Весело, ничего не скажешь. Феликс умел создавать весёлые вечеринки, неизвестно как уламывая на это остальных. Даже Данте, славившийся своей ленью здесь присутствовал, хотя и сидел в дальнем углу со своим термосом. Праздник замечательный, вот только долго Вару здесь не протянет. Слишком много людей, и все считают своим долгом спросить его, что он здесь делает. Какая кому разница?       Сначала и правда было весело. Игры в ПД, аплодисменты целующей Хелен Эмме, торт со свечками. Но всё это было часа два назад, а теперь начиналась откровенная пьянка. И вот это уже было не так весело. Феликс почему-то тоже увлечённо напивался, удивляя Вару всё больше. Остальные на это будто забили, только Ромео с лёгким беспокойством наблюдал за ним с соседнего стула. Пожалуй, он был единственный по-настоящему трезвый среди всей этой шумной компании. Даже Данте умудрились споить, так что теперь он тихо втирал Габриэлю основы философии, не обращая внимания на окружающий шум.       Вару же неожиданно для себя понял, что пьянство — это не его, так что теперь его несчастное тело слегка шаталось. Пик будто обнаружил у себя невероятную способность растворяться в тенях. Его сложно было не заметить среди толпы, но Вару всё равно умудрился его потерять. Хотелось уйти, но одному не хотелось. Стало уже привычным ходить рядом с Королёвым, таскать его за собой, просто чувствовать рядом. Уйти без него будет странно и неправильно. Да и ключей у него так и нет. Он не настолько пьян, чтобы отключить мозг.       Пик обнаруживается у одного из открытых окон. Тихонько курит в сторону, краем глаза наблюдая за весёлой толпой. Оно и понятно, он тоже не из тех, кому нравятся громкие вечеринки. Стоит предложить уйти, потянуть его к выходу, но осталось ещё одно незаконченное дело. Нельзя упускать возможность. И вместо выхода он тянет его к приоткрытой двери, натянуто улыбаясь. Алкоголь будто выветривается от одной лишь мысли. — Пойдём.

***

      Клубок нитей слабо искрился, создавая ложное ощущение света. Невидимая фигура скучающе лежала метрах в двадцати от него, пересчитывая то, что принято называть звёздами. Получилось уже больше миллиарда, а Хозяйка этого небесного царства так и не объявилась. Конечно, у неё так много дел на Земле, она имеет право задерживаться на назначенные ею же встречи. Фигура со вздохом села и уставилась на клубок. Он с насмешкой светился странными бликами, похожими на электрические разряды. Подойти нельзя, потрогать тоже. Сиди и смотри, прямо как в магазине игрушек. Сплошное искушение и провокации.       У бескрайнего пространства не может быть середины, но чёрный кот, появившийся здесь из ниоткуда некоторое время назад, не любил следовать правилам и всегда приземлялся посреди. С чёткой уверенностью, что именно здесь центр. Вряд ли это можно было хоть как-то проверить, но от одного нахального вида этого кота начинали чесаться руки. Маленький наглец имел привычку растворяться в пространстве, стоило лишь занести над ним руку или ногу. А при Хозяйке его пинать было бы невежливо. Приходилось играть в гляделки и ждать, когда она наконец появится.       Впрочем, слабый свет из глубины тут же оповестил о её приходе. Кот с удовольствием потянулся, фигура недовольно опёрлась на посох. Отчитывать Хозяйку нельзя, но для справедливости можно немного посверлить обиженным взглядом. Та привычно проигнорировала тщетную попытку надавить на совесть. Иногда несчастный объект её экспериментов задавался вопросом, а есть ли у неё совесть вообще. Ответа, к сожалению, не было. — Всё плохо? — Не думаю, что я могу ответить на этот вопрос, — хмыкнула Хозяйка, подхватывая кота на руки. Тот заурчал, с интересом оглядывая клубок, — Скоро будет переломный момент, слишком много напряжения в нитях. Я не удивлюсь, если от этого исчезнет пара вселенных. — Ты так говоришь, будто они ничего не стоят, — недовольно отозвалась тень. — Нормальные вселенные могут выдержать толчок. Естественный отбор он и у вселенных есть, — она пожала плечами, внимательно рассматривая нити, осторожно касаясь пары из них пальцем. — Ты жестока, — вздохнула фигура и снова опустилась на пол. Подходить ближе нельзя, вопросы задавать нельзя, возмущаться тоже. Вот и думай, рабство это или всё-таки магазин игрушек. — Я не убила ни одного человека, — её губы расплылись в улыбке, кот беззвучно зевнул, — Даже ты не можешь этим похвастаться, не правда ли?       Лишённый аргументов силуэт недовольно забормотал себе под нос, но вслух возмущаться не стал. Хозяйка всегда была права, это была её личная особенность. А кот, предатель, всегда был на её стороне во всех возможных смыслах. — Я продолжаю стараться на благо человечества, а что насчёт твоей задачи? — на этот раз тон её был серьёзным, это не предвещало ничего хорошего. — Сложно, знаешь ли, убедить человека в существании несуществующего, — оскорблённо отвернулся силуэт, — И даже не пытайся меня убедить, что всё это существует! Я-то пойму, а вот объяснить это куда сложнее. А ты как всегда скажешь, что это не твои проблемы, так что смирись и дай мне больше времени.       Хозяйка закатила глаза, но наезжать больше не стала. Отвернулась обратно к клубку, бормоча что-то себе под нос. Поставила кота на лапы, давая внимательнее рассмотреть клубок. Он потрескивал от едва сдерживаемой энергии. Долго это спокойствие не продлится.

***

      В квартире душно. По крайней мере, так кажется. Вару всегда думал, что напиваться не будет, но сегодня пошёл против принципов. Осталось два дня, какая теперь разница? И не остановил ни Пик, ни мысль о том, что это тот самый материнский алкоголь, который он всей душой ненавидел. Сейчас уже всё равно. Квартира полна пьяных подростков, кому какая разница, что они делают в одной из комнат. Вару не хочется об этом думать. Он и не думает, лишь тихо смеётся, утягивая Пика за собой. Хочется уйти, сбежать отсюда сразу на крышу, но он закрывает за собой дверь, впивается в чужие губы, упирается бедром в тумбочку. Так нужно, так будет лучше, станет понятно… Да что понятного-то? Ничего, зато станет больнее. Станет хуже, а если будет плохо, то не так жаль расставаться с миром, который недавно обрёл краски.       Пик не сопротивляется, не спрашивает, позволяя управлять собой. Либо знает, либо просто доверяет, и от этого становится ещё совестнее. Интересно, что сказали бы родители Феликса, увидя их в таком виде? Вряд ли бы одобрили поступок сына. Отобрали бы деньги, телефон или ещё что-то. Или тоже бы кинули в него одной из бутылок, скопившихся в коридоре бесформенной кучей?       Руки непроизвольно дрожат, хочется закурить. Ещё чуть-чуть и он сдастся эмоциям, растекаясь по полу лужей. Но пока держится, притягивая ближе чужое тело. Лишь бы его догадки подтвердились, лишь бы он смог разочароваться. Люди прыгают от отчаяния, а не от того, что всё только стало хорошо. Он не может просто взять и кинуть всё это. Надо только… Стоит ли оно того вообще? — Что ты пытаешься сделать? — тихо спрашивает Пик, а сердце замирает. Он знает, он всё знал с самого начала. Их горла снова рвётся истеричный смех, но он лишь сильнее притягивает его к себе. Нельзя терять надежды, нельзя… Сдаваться перед падением.       Снаружи шумит музыка, но сердце перебивает её, стучит где-то в ушах. Он не смог сделать даже этого, так ли уж он уверен, что смог бы шагнуть? Очень вряд ли. — Мы недостаточно пьяные, — усмехается Пик и отходит от него. — Давай выпьем ещё. — Чего ты хочешь добиться?       Не тот вопрос, на который он может ответить. Знал бы сам, может, не было бы всё так сложно. Хочется курить, хочется разнести квартиру к из бессильной злости на себя. Но что он может сделать? Продолжать сидеть вот так, рассеяно таращиться в потолок. Хватит с него дискотек, они делают лишь хуже. — Пошли, прогуляемся.

***

И поэтому улыбайся.

Будь бессовестно непохожей

В рваных легинсах, с бледной кожей.

Будто всем на тебя плевать.

      Лена смахнула со стола остывший пепел. Ни пол, ни стол грязнее не стали, какая теперь разница. Сигареты, так вовремя найденные в куртке сына, помогали немного успокоиться. Последнюю бутылку она допила вчера, так и не выйдя из дома за всю неделю. Запасы кончились, слёзы да и терпение тоже. Хотелось разбить что-нибудь, но всё стеклянное в доме давно лежало кучей осколков в углу. Остались лишь сигареты, которыми пахла комната сына, которые она никогда не замечала. Да и не хотела, честно говоря. В насильно протрезвевшем состоянии последнее время проскальзывала жалость. По большей части к себе, но иногда там мелькала мать, сын, Андрей… Игорь. Губы трогает слабая усмешка. Нашла о чём жалеть, лишь бы не думать о том, что будет потом. Самовлюблённая дурочка, сумевшая застрять в собственном горе настолько, что не смогла вылезти из него даже спустя столько лет. Это всё уже не имеет смысла, её время кончено. Поздно уже улыбаться и делать вид, что всё наладится.

И поэтому просыпайся.

Меня как и тебя достало,

меж коленей сжав одеяло,

в одиночестве засыпать.

      Ванная встречает перегоревшей лампочкой. Лена морщится, с силой дёргает ручку крана, слабо капает полуржавая вода. Отражение в зеркале будто насмехается. Над её беспомощностью, над её горечью и потерями. Ногти впиваются в ладони, оставляя следы. Хочется ударить что-нибудь, закричать так, чтобы хоть кто-то услышал. Но Лена не маленькая девочка. Она знает, что такое одиночество. Она давно привыкла к нему, хоть так и не смогла принять. Не смогла смириться с тем, что её жизнь уже кончена.

И поэтому раздевайся.

Ползи в ванну по коридору,

соскребай с зубов кальций с фтором,

вздор и глупость вчерашних фраз.

      Интересно, он… тоже так стоял напротив зеркала? Видел собственное отражение, пожирал его глазами, не веря, что это и есть он. В конце концов, он её сын. Когда он был ребёнком, ей было жаль срываться на нём, а потом стало плевать. Точно так же, как плевать было ему. Такое же выражение лица она видела у него в последний раз. Пустое, безжизненное. Наверное, поэтому её сейчас не пугают собственные глаза. Наверное, поэтому не стала замечать шрамы, кровь и этот пустой взгляд у самой себя. Всё это уже было. Интересно, он всё ещё хочет умереть?

И поэтому напивайся.

Сердце стынет под синтипоном.

Смело прыгай в проём оконный.

Я так делал уже не раз.

***

В телефоне набран до боли знакомый номер

***

      Снаружи дует пронизывающий ветер со снегом, напоминая о скорых праздниках. Дом Феликса не такой высокий, всего девять этажей. Видно промёрзшую улицу, редких прохожих, едва различимых сквозь гущу снега. На этот раз ему тепло, не приходится зябко потирать ладони. На этот раз он в куртке. На этот раз он совершенно не имеет понятия, зачем пришёл сюда. Пик возвышается среди снега тёмной колонной. Снова ничего не спрашивает, не требует, будто знает, что дождётся хоть каких-нибудь слов. Вару не знает, сколько они стоят здесь, разглядывая сияющий город. Алкоголь почти не чувствовался, он уже жалел о том, что пошёл на это. Теперь надо было сказать хоть что-то. Пик не будет настаивать, пока не решит, что это слишком важно, чтобы молчать. Нельзя спокойно стоять рядом с ним и молчать. Это… Неправильно. — Я устал, — тихо бросает он и вновь замолкает, не зная, как разбавить эту нелепость. — Я знаю, — хмыкает Пик, не отрывая взгляда от горящих вдалеке огней. Где-то там, в центре, стоит большая ёлка. Освещает гирляндами площадь. Здесь темно, здесь царствует невидимая вьюга. — Скажи, ты бы смог шагнуть отсюда? — внезапно, даже для самого Вару. Просто нечего больше сказать. Может, на него так влияет алкоголь. — Вряд ли. А зачем?       Какой же он всё-таки странный. Как человек может так спокойно реагировать на такие вопросы? — Не знаю. Должна же быть веская причина, правда? — Вару смотрит вниз, на заснеженный асфальт. Впервые становится жутко от представления своего тела на земле. Вряд ли снег сильно смягчит падение. — Наверное. Вот шагну я сейчас, а что потом? А если нет, то пойду домой, а завтра проснусь там же. Я знаю, что будет завтра, я уверен в нём. Какой смысл прерывать всё это? — Пик впервые повернул к нему голову, снова смотря своим нечитаемым взглядом. Вару внутренне сжался. От него веяло слишком сильной правотой, с такой не поспоришь. — Не знаю.       Ветер неприятно бьёт в лицо снегом, мокрая чёлка прилипла ко лбу, противно лезя в рот. Хороший вопрос… Зачем? Есть ли хоть капля смысла в его данном самом себе обещании? В глупых мыслях и сомнениях, преследующих его по ночам? Какой смысл будет в последнем шаге на краю пропасти. А его придётся сделать в любом случае. Назад или вперёд, но придётся. За белой полосой идёт чёрная, а за чёрной белая. Так будет всегда, зачем прерывать эту цепь на белом? Если бы он решился на это ещё три года назад…       Смешно. Он ловит на себе удивлённый взгляд Пика, когда неожиданно начинает смеяться. Как же глупо. В его лишённой жизни смысла, веса не будет иметь даже смерть. Не здесь, не сейчас, никогда. Зачем прерывать бессмысленное существование такой же бессмысленной смертью? Продолжай жить без души, но зато с телом. С бьющимся в груди сердцем и страхом перед первым шагом. Продолжай мучаться даже после того, как всё стало хорошо. Жизнь — проклятие. Похуже смерти.

…Будешь жить не кидая тени,

Обладая горячим телом…

— Поцелуй меня, — требует он, почти искренне улыбаясь.       И Пик слушается, молча притягивая к себе за подбородок. Ветер слегка стихает, снег идёт ровно, путаясь в волосах. Всё ещё хочется смеяться, но он не смеётся, когда отрывается от чужих губ. Устало улыбается и смотрит наверх, в небо, откуда падает снег. Сердце чувствуется как никогда, и почему-то не хочется, чтобы оно прекращало стучать. Это так правильно, так спокойно. Стабильно… В алкоголе дело или в собственной каше в мыслях, но возникает перед мысленным взором давно забытый текст… И он поёт, поддаваясь минутному порыву.

Я покидаю Землю, мне пора на небо

В объятья бесподобных золотых.

Я улетаю завтра утром на рассвете

И только света след увидишь в небе ты.

Огромен мир, но в мире этом тесно.

Чудесно между небом и землёй.

И те, кто не находят в мире места,

Уходят жить под солнцем и луной.

***

Туда, где стихают грозы.

Туда, где сияешь ты.

Туда, где мечты и грёзы

Читают наши мысли с высоты.

      Клубок, светящийся в месте без света, медленно разворачивается, показывая все сплетающиеся нити. Они тихо потрескивают, словно оголённые провода, которые вот-вот вспыхнут. Но они не вспыхивают, не зажигаются ярким светом, не разрываются на тонкие обрыки. Лишь увеличиваются, заполняя собой бесконечное пространство. Если бы тут был хоть один человек, он бы мог подумать, что сейчас начнётся гроза. Но здесь нет ни атмосферы, ни облаков, ни электричества. Да и людей здесь нет. Есть только чёрный кот, пристально наблюдающий за клубком. И бледная полутень, давно переставшая считать себя человеком. Которым вскоре снова придётся стать.

Я покидаю небо, мне пора на Землю,

К началам бесконечным и простым.

Я прилетаю рано утром на рассвете

И только света след на небе встретишь ты…

***

      Женщина растерянно вслушивалась в забытый за несколько дней голос. Голос, к которому она тянулась, сама того не понимая. Человек, которому пренадлежал голос, обещал ей счастье и любовь, и дарил их так, что сердце внутри замирало. Человек, который сейчас вдруг позвонил ей посреди ночи, врал красиво и умело, так же умело уходил, как только терял интерес. Был её миром, но бросил, оставив разбираться с жизнью самой. Лишил опоры и надежды на самое мелкое чудо. Отверг тогда, когда она больше всего нуждалась в поддержке. И теперь он… — Ты хочешь всё вернуть? — будто бы самой себе прошептала Лена. Пустая кухня ответила молчанием.

Там, где стихают грозы.

Там, где сияешь ты.

Там, где мечты и грёзы

Взирают на любимых с высоты.

***

Открой мне снова всё, что было скрыто

Заведомо неведомой рукой.

Позволь мне милость, тихий мой правитель,

Увидеть всё, что не было со мной