Изначальная точка

Они не дали тебе вёсел, Иззи, они не дали тебе вёсел! Похоронили заживо в пучине морской, лучше бы Эд выстрелил в голову. Себе или тебе. Гребёшь судовым журналом, оставшимся от мёртвого писаря. Тебе не дали револьвера, Иззи, тебе не дали револьвера. Сунули воды, еды, одежды, Карл, одежды! Память услужливо стирает самые мерзкие и болезненные моменты твоего плавания, ты просыпаешься от режущего глаза света. Как там говорил этот придурок? От маяков лучше держаться подальше? В рот забивается песок. На суше боль почти отступает. Кто-то берёт тебя за руку, кто-то тянет тебя подальше от злой солёной воды. Ну, здравствуй, смерть, давно ждёшь? — Интересно, куда делись смотрители? — ковыряешь ложкой слипшуюся кашу. — С чего ты взял, что их было несколько? — он как-то напрягается. — Две тарелки, две кружки, две ложки. — Но кровать одна, — улыбается. — Не буду я с тобой спать. — Почему? Нет, просто любопытно. — Да у меня всех пальцев не хватит, чтобы пересчитать, скольких ты перетрахал. Люциус хрюкает. — У тебя их явный недобор. И ты обо мне слишком высокого мнения. Да и с чего ты взял, что не они меня? Поджимаешь губы. Кажется, это очевидно. — В любом случае, либо кровать, либо на полу. Пожалей спину, тебе давно уже не двадцать. — Если ты только прикоснёшься ко мне своими похотливыми ручонками, клянусь, я… — Для человека, который никогда не представлял подобного, ты слишком часто об этом говоришь. Закутываешься в мешковину и отворачиваешься к стене. В одно из окон виден маяк, его пронзительный свет режет тебе спину, но сил нет встать и задёрнуть синие шторы. Тут кто-то жил, причём, недавно. Если только этот здесь не убрался. Этот не двигается, кажется, даже не дышит. С неудовольствием засыпаешь. Позади дома что-то растёт. Похоже на картошку, если бы ты хоть немного разбирался, сказал бы наверняка. — Редиска выросла, — комментирует Люциус. — Дёргай, не жалей. Завтра ещё будет. Послушно выдёргиваешь штук десять бело-розовых корней. — Если присолить, почти не горько. Пошли, покажу орехи. Корни бьют по ноге. Ты почти не хромаешь. — Тут ручей, пресная вода. Ледяная, будь осторожен. — Ты давно здесь? — моргаешь, будто увидев его впервые. Вы не виделись месяца два, наверное, когда он успел отрастить бороду? На нём хлопковая юбка и рубаха, ты таких не видел на корабле. — Достаточно, чтобы перестать считать, — улыбается. — Мы думали, ты умер. — Что в воде не тонет и в огне не горит? — Дерьмо. — Тут есть ром? Тошнит от этой редиски. — В подполе был, — морщит нос Люциус. — Но не советую. — Ты что же, не выпил его даже? Какой же из тебя пират? — Херовый. Спускаешься в подпол, стараясь не удариться головой. Воняет сыростью и сладким смрадом разложения. Находишь две пыльные бутылки, оставляешь одну про запас. Люциус сидит на кровати с толстой книгой. — Будешь? — подсаживаешься к нему, стульев всё равно нет. — Я начинаю ныть, когда пьяный. И могу приставать. — Разве что-то изменится? — смеёшься от собственной шутки. — Пей давай. Скука смертная тут. — Поверь, когда ты один, всё намного хуже. — Ну вот, ещё не пьян, а уже ноешь. Вырывает бутылку и агрессивно прикладывается. Капли стекают по дёргающемуся кадыку, прячутся в вороте. Через закрытые веки проступают слёзы. — Всё, Сприггс, остынь. Мне ничего не оставишь. Отрывается и тяжело дышит. Похлопываешь по спине, пялишься на влажные красные губы. — Блять, да ты за раз почти всю выжрал! Где тебя такому научили?! Утирает губы. Смеётся, тянет к тебе руку. Замираешь. Но он лишь откидывает выбившуюся прядь обратно на лоб. Ты жаден до касаний, хочется, чтобы он погладил ещё. Маленький искуситель наверняка всё видит, убирает руку и возвращается к книге. Тебе нельзя пить, ты точно сделаешь что-то. Что-то, чего так хочется. Он будет смеяться. Издеваться. Расскажет своим дружкам. Иззи, здесь никого нет. Маяк. Он подглядывает. Встаёшь, кряхтя, и задёргиваешь тяжёлые шторы. — Заебал светить. Люциус понимающе смеётся. — Ты слишком много думаешь, — ласково произносит он. — Наверное, тебе стоит немного выпить. — Я сам решу, что мне делать. Пьёшь. Ром обжигает глотку, ты давишься, кашляешь и не можешь перестать. Люциус гладит тебя по горлу, и ты мечтаешь, чтобы он сжал пальцы. — Дыши, Иззи, дыши. На-ка, попей. Даёт тебе ковшик, ты глотаешь тёплую воду. От обиды и кашля не можешь сдержать слёз. Он целует тебя в крестик под глазом. — Поплачь, поплачь, всё пройдёт. Вцепляешься в его руку и воешь. Ничего уже не пройдёт. Всё, что ты сдерживал внутри, прорывается и выливается слезами. — А потом он выстрелил в меня. Развернулся и ушёл, бросив: выкиньте тело за борт. Меня усадили в лодку, но не дали вёсел. — Тшш. Иззи. Иззи. Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Баюкает тебя в больших сильных руках, щекой ощущаешь крепкие мышцы через ткань. Икаешь от слёз, он поит тебя ромом. Целуешь его пальцы. — Слушай мой голос. Всё будет хорошо. Ты выберешься. Я помогу тебе. Засыпаешь под его болтовню, прижавшись лицом к руке. Утром спускаешься в подпол, ищешь заныканную бутылку. Хмуришься. Их две. Может, вчера ты не разглядел в темноте? Хотя, тут никогда не бывает темно. Ебучий маяк. Поднимаешься наверх и хватаешься за живот, чертыхаясь. Бутылка летит на пол и разбивается. В нос бьёт запах рома. — Блять. Люциус готовит завтрак. — Что такое? Прихватило? Сгибаешься пополам. Он укладывает тебя в постель и садится рядом. Приподнимает рубашку. Жилет ты где-то проебал. Подсредине живота расползается красное пятно. — Что это?! — Похоже на кровь, — он задумчиво размазывает её пальцами. — Я нигде не ранился. — Всё пройдёт, погоди немного. — Что это, блять, такое? — Похоже на стигматы. Ты читал Библию? — Я не верую. — Я тоже. Он поит тебя каким-то отваром, и ты засыпаешь. Голова тяжёлая, как с похмелья, но ничего не болит. Рубашки на тебе нет, на теле ни ран, ни крови. Приснилось, что ли? — Проснулся? Тебе надо поесть. Открывай ротик. — Блять, Сприггс, я и сам могу. Краснеешь, отнимая у него миску. Снова каша и орехи. — Так что за стигматы? Пожимает плечами. Встаёшь, пошатываясь. Тебе срочно надо проветриться. — Куда так втопил? Погоди. — Нахуя за мной прёшься? — А вдруг ты заблудишься? — Это сраный остров с ебучим маяком. Так и скажи, что ни минуты без меня не можешь. Воняет солью и рыбой. Ты ни разу не видел его с удочкой. — Давай рыбы, что ли, наловим. — Не рыбный день. — Так завтра. — И завтра будет не рыбный. — Ладно, Сприггс, я могу один побыть? Крыша едет уже. — Нет, — спокойно и уверенно говорит он. — Ещё не время. — Не время для чего? — Не время быть одному. — Пошли тогда на маяк. Единственное место на острове, где ты ещё не был. — Туда нельзя. — Да что ты заладил. Почему нельзя? — Я скажу, когда будет пора. — Я тебя сейчас ударю. — Иззи, — он говорит с тобой, как с ребёнком. — Ты должен понять сам, иначе не поймёшь. Утром спускаешься за бутылкой. Если ты не напьёшься, то убьёшь кого-нибудь. Моргаешь, отдёргивая руку. В нос бьёт запах мертвечины. Бутылок снова две. Да он издевается, сучёныш! Подкрадываешься со спины. Тарелка с кашей грохается на пол. — Ты! Какого хуя здесь происходит? — Это ты мне скажи, Иззи, — Люциус спокоен, как покойник. — Почему у нас не кончается еда? Почему это ебучий маяк светит днём и ночью, а мы даже не ходим его заправлять? Там кто-то есть? На маяке? Он пожимает плечами. — Ещё раз пожмёшь плечами, я тебя выебу, понял? — Хочешь этого? — внимательно изучает тебя. Ты отворачиваешься. — Ну так скажи прямо, чего стыдиться. Мы тут одни. — Зубы мне не заговаривай. У нас проблемы посерьёзнее. — Не вижу никаких проблем. Нужно разработать план, ты и слова из него не выбьешь, хотя обычно трындеть горазд. Напоить? Усыпить? Сбежать? Он ходит за тобой по пятам, как птенец за своей мамкой. Точнее, это ты птенец. Под его бдительным контролем. — На вот, выпей. Вдруг опять будут боли. — Что это? Снотворное? — морщишься. — Просто травы. Чтобы крепче спать. — А что, если я не хочу спать? Ворочаешься в постели. После вашей маленькой ссоры ты не предпринимал никаких попыток ничего разнюхать. Нравится ему говорить загадками — пусть. В итоге ты всё равно всё узнаешь. — Иззи, я ведь говорил: всему своё время. Он серьёзен до тошноты. — А ещё ты говорил, что я могу говорить прямо. — Конечно, можешь. Ты о чём? — Ты делаешь вид или правда придурок? — Правда не понимаю. — Не заставляй меня говорить это вслух. — Ты же сам сказал, что хочешь сказать прямо. Да он издевается! Притягиваешь его к себе и крепко целуешь. — Вот те раз, — его зрачки расширяются. — Вот те два, — целуешь ещё раз, засовывая язык в рот. Расслабляется. Почти стыдливо опускает длинные, как у девчонки, ресницы, отвечает так торопливо, жадно, будто только этого и ждал, прижимается и жарко дышит в шею. — Какой же ты мудак, — шепчет на ухо. — Что, блять? — сердце заполошно стучит в висках. — Целоваться без любви — грех. — Кто бы говорил. — Ты даже не хочешь. — С чего ты решил?! Он кладёт руку поверх твоей шнуровки. — Ты знаешь, сколько мне лет?! Нужно постараться чуть больше. — Или трахаться не ради того, чтобы я потерял бдительность, — ядовито шипит. — Ладно, Сприггс. Могу спать на полу. Ты всё ещё в его объятиях, и ладонь он с ширинки не убирает. Пытаешься вырваться, но тебя утягивают обратно. — Нет. — Нет? Он задумчиво гладит тебя кончиками пальцев по животу. Мурашки. — Я тебя не отпускал. — Да что ты мне сделаешь? Он больше. Он сильнее. И оружия у тебя нет. Да ты бы и не смог… — То, чего ты так хочешь. Хочешь настолько, что маскируешь под «коварный план». Сердце вот-вот разорвёт горло и покатится под кровать. И как вы его потом достанете? — Учти, у меня нет масел. Придётся так. Сглатываешь. — Ага, как я и думал. Тебя *это* возбуждает. Сжимает твой член через ткань. — Извращенец, — с какой-то странной нежностью тянет он. — Хочешь, чтобы я взял тебя насухую? Грязного, липкого от пота? Стараешься дышать носом, чтобы случайно не издать какой-нибудь звук. Неторопливо разматывает свою юбку. В отличие от тебя, он в полном расцвете. Ещё даже не стоит до конца, а уже внушает… — Блять. Понятно теперь, почему.... Боятся, что ты их… — Проверим это сейчас, правда, Иззи? — гладит тебя по лицу, по щекам, подбородку. Проводит большим пальцем по пересохшим губам. — Покажи зубки, ты ведь это умеешь? Челюсть дрожит, вот-вот прикусишь язык. Кажется, это сон. — Хороший мальчик. И уже тише: — Я остановлюсь, как только ты скажешь. Хрипишь: — Я не скажу. — Тогда открой ротик. Вот так. Садись поудобнее. Высунь язычок. Легонько шлёпает тебя по щеке. — Не пытайся глотать слюну, подавишься. Пусть стекает. Давай, теперь пошире. Открываешь так широко, как только можешь, но всё равно задеваешь зубами. Несильно дёргает тебя за волосы. Говорит почти строго: — Ещё раз укусишь, будешь так до утра. Он так ласков с тобой, так нежен, не смотря на то, что произносит его рот. Слишком нереально, чтобы быть правдой. Ты так давно хотел… Никогда бы не решился сказать. Ты не заслуживаешь ничего хорошего. — Эй, что-то я не понял, ты о чём задумался? Хотелось бы, чтоб обо мне, так какого хера ты плачешь? Моргаешь. И правда. Он тут же отстраняется и садится рядом. — Что случилось, Иззи? Куксишься, отворачиваясь. Жмуришься от холодного света. — Ничего. Я мудак. — Так то не новости. А случилось-то что? — Ты со мной ласков. Я не заслужил. — Ох, ёб ты, Иззи, кто бы мог подумать, что ты такая принцесса. Ну иди ко мне. Обнимает, прижимая к мягкому телу. Он пахнет потом и травами. Не можешь надышаться. — Слишком, да? — Я не привык. Привык, что просто берут. Гладит тебя по влажным слипшимся волосам. — Так не бывает, — недовольно заключаешь ты. — Не бывает, — грустно кивает Люциус. Ты никогда такого не представлял. Представлял, как он берёт тебя грубо, жёстко, словно наказывая, держит за волосы, не давая вырваться. — Ты поспи, — касается пальцами твоих губ. — А ты? — И я. Утром просыпаешься один. Его нет не только в твоей постели, но и в доме. Проверяешь остров квадрат за квадратом, чертыхаясь и запинаясь об корни. Про ногу ты давно забыл, вообще её не чувствуешь. Если Люциус пошёл отлить, то давно уже вернулся. Вот смеху-то будет, когда он увидит, как ты всполошился. Подумает ещё чего не то. На полу валяется книга. Вряд ли он бы оставил её так. В животе что-то неприятно ворочается. Наверное, это было неизбежно. И уже пора, ты это знаешь, хоть Люциуса тут и нет. Идёшь по шаткому мостику, норовя свалиться в море, открываешь тяжёлую скрипучую дверь. Пахнет сыростью и пылью. Темно. Маяк не освещает только самого себя. Руки натыкаются на какую-то одежду. Берёшь её и тащишь по лестнице вверх, туда, где окно. Две тёмно-синие робы. На обеих белые бирки с надписями. Твоих знаний в грамоте хватает, чтобы прочитать: Л. Сприггс. Смотритель маяка. И. Хэндс. Помощник смотрителя маяка. Хмуришься. В горле что-то скапливается, ты издаёшь крик, похожий на чаячий, внезапно понимая, что слово «чайка» и «отчаяние» безудержно похожи. Бежишь вверх, минуя десятки непонятно куда ведущих дверей, сердце глухо стучит в висках, во рту привкус крови, ты бежишь и бежишь по лестнице. Что. Тут. Происходит? — Люциус! — кричишь, срывая горло, понимая, что не произнёс ни звука. — Люциус! Где ты? Открываешь последнюю дверь. Откуда-то ты знаешь, что он там. Кричишь от боли в глазах. Слепнешь. Падаешь на колени, поднимаешься и снова падаешь. Мечешься, как мотылёк, натыкаясь на стены, мерзкое жужжание вот-вот тебя оглушит. Холодный гулкий свет сейчас сожрёт тебя заживо… Дверь. Тут должна быть дверь. Находишь наощупь пустоту в стене и делаешь шаг. В животе дёргает. Ты летишь вниз. Бьёшься всем телом об воду, слепой, оглохший. Одежда тянет на дно. Ты делаешь вдох, и вода заполняет лёгкие. Наконец-то. Заждалась уже, поди? Вдыхаешь полной грудью, чувствуя умиротворение. Последние твои мысли о мальчишке. Хоть бы он по тебе не плакал. — Очнулся! — Да уж, долго он. Думали, не проснётся. — Рана-то серьёзная. — Правильно, что пулю вытащили. А не как тогда, с ногой. — Живот не отпилишь. — На один шрам больше, ему не привыкать. — Заткнитесь, — у тебя безумно болит голова. — Дайте поспать. — Да куда ещё-то? — Где Сприггс? — хрипишь, пытаясь открыть глаза. Голоса знакомые. Откуда они все взялись? — Ха. Сприггс. Пит, слышь, он Люциуса зовёт. Ты ж не ревнивый? — Мы друг другу не принадлежим. — Господи, да заткнитесь вы уже. Голова раскалывается. — Узнаю старого Хэндса. На поправку идёт. — А ты не верил, что заклинания помогут. — Нет, это всё моя примочка. — Даже не буду спрашивать, из чего ты её делал. — Он жив? Узнаёшь голос. — Эд, он слишком слаб. Навестим его позже. — Нет, блять, это мой старпом. В него стреляли. Я должен быть рядом. — Котёнок, с ним всё будет хорошо. Давай не будем его волновать? — Я здесь. Среди какофонии звуков лучше всего слышно самый тихий. Приоткрываешь глаза, щурясь от тёплого света. — Где я? — пытаешься привстать, но крепкие руки уверенно укладывают тебя обратно. — На корабле. Мы в порту. Тебе кажется, что солнечный диск позади его головы похож на нимб. — А где маяк? — Ты так и не понял? — поднимает брови. — Как же ты выбрался? Его пальцы до синяков сжимают твоё запястье, но он будто этого не замечает. — Спрыгнул вниз. Он гладит тебя по волосам. — Не надо было тебя оставлять. — Так это правда? Или только в моей голове? Люциус неожиданно широко улыбается и пожимает плечами.