Графские развалины

Пока Лупа трудится в типографских цехах, а Генрих и Шико мирно посапывают под своим навесом, Пупа времени не теряет. Опытный дипломат, поправляя накрахмаленный воротничок и похлопывая ладонью толстую кожаную папку приблизился к двери красного дерева с надписью "Герцог де Гиз" — кхем-кхем! — донеслось до уха задремавшего в дермантиновом кресле герцога. Он тут же встрепенулся и, спрятав за пазуху кинжал, который всегда держал наготове с натянутой улыбкой и спокойствием в голосе пропел: — войдите) На пороге появилась крайне низкая фигура (сантиметров 50 ростом) одетая в деловой костюм по последней моде и потрясающая своей кожаной папкой из которой высовывались уголки исписанных мелкими буквами бумаг. — чем обязан? — я к вам не просто так, товарищ де Гиз. — сразу расставил точки над и Пупа. — господин Пупа де Келюс Де Бюсси Де Клермон Д'Амбуаз. Де Гиз, первый раз в жизни услышавший такое уебищное имя так и сел, впрочем не вставая. — я по делу. Я думаю вы знакомы с Генрихом Валуа, королем Франции? — о, более чем знаком! — зачастил Гиз, расплываясь в нервной улыбке. — ну так вот, есть шанс ему крупно насолить. Вы же знаете о ситуации в Лувре? — герцог утвердительно кивнул. — Генрих сейчас в Версале. — продолжал Пупа. — сидит в палатке со своим шутом. Они абсолютно беззащитны - делай с ними что хочешь! — а какой вам собственно интерес мучить Генриха? — о, у меня на это есть веские основания. Один мааааленький должок). — протянул Пупа, хитро щурясь и подвигаясь все ближе к герцогу, отчего тот вжался в спинку своего трона. Поняв, что если он не исполнит сиюминутную прихоть этого гомункула, то тоже окажется его должником, испуганный Гиз не задавал больше вопросов. — вы согласны помочь мне? — лукаво спросил ангелочек, невинно болтая своими ножками. Де Гиз громко сглотнул и сделал утвердительный кивок. — ну вот и отлично. Но есть одно но. Думаю вы, как никто другой хорошо знаете, что ничего не бывает просто так, а кто я такой чтобы спорить с законом жизни? Де Гиз опять промолчал, всем видом показывая, что спорить не намерен. — а что же правит миром, ответьте мне на милость? — коварно осведомился Пупа. — герцог де Гиз? — робко предположил собеседник Пупы — нет, что вы! Ну, напрягите свою последнюю извилину! Гиз молчал, грызя ногти. — деньги, ваша светлость, деньги! Экю, пиастры, кроны, зимбабвинские доллары, фунты, юани! Они затмевают взоры и умы людей! Ради них кто угодно пойдет на все! Нам нужны деньги, нужны позарез! Революция всегда делается де‌ньгами, а ничем иным. Понимаете, герцог? Денюжки. Де-ню-жки! Де-ню-жки! Де-ню-жки! Де-ню-жки!!! — Пупа тряс несчастного, притянув к себе за грудки. Тот был уже готов на что угодно, лишь бы это наваждение покинуло его как можно быстрее. —Де-ню-жки! Де-ню-жки! Де-ню-жки!!! — ритмично повторял Пупа, встряхивая Гиза на каждый слог. — Я СОГЛАСЕЕЕЕЕН! *** а пока Пупа ведёт воспитательную работу в тылу, Лупа вращается как белка в колесе на передовой революции. Набрав по объявлениям комитет народной расправы, Лупа останавливаться не собирался. Создав сеть баррикад вокруг палатки Генриха, он оцепил ее, ограничив продовольственное и пивное снабжение, что крайне огорчило осажденных. Жалкие вылазки, предпринятые Шико с целью раздобыть спиртного оканчивались плачевно, ибо в него в утроенном размере летело говно и бранные ругательства. —Нет, Генрих, я устал! Давай взорвем тут все! Это просто ужас какой-то, я так больше не могу! —никаких взрывов! Ты что, забыл к чему это привело нас в Лувре? — вот нам сейчас именно это было бы очень кстати. Ну Генрих, ну пожалуйста — и даже не проси! Мы в гостях, а значит нужно уважать их имущество и традиции! — хорошие у них традиции, нечего сказать. Имущество ещё лучше. — молчать я сказал! Слышишь, там что-то происходит. Давай выглянем? — и не подумаю. Если уж так хочешь то сам выглядывай, но будь готов отмывать свою аристократическую физиономию от коровьего навоза. Пока король и шут на осадном положении думают что же им делать, ангелочки во всю вербуют новых приспешников. Пупа летел из-за семи морей верхом на Гизе как черт на свинье в объятья дорогого Лупы. Когда герцог был погружен в толпу заговорщиков, а Пупа с мешком денег скрылся где-то в секретных подземельях вместе с Лупой, Гиза охватил страх. Испуганный тем, что разъяренная толпа подымет и его заодно на вилы, Гиз побежал искать укрытие, откуда ему будет видно и слышно все происходящее и он сможет руководить процессом. Де Гиз три раза пытался выведать план действий у революционеров, но так и не получив четкого ответа, махнул рукой на большую политику и погрузился в мечтания о том, как уедет в деревню и заведет свой поросячий сарай. Три дня промелькнули незаметно: Пупа и Лупа чертили какие-то карты и планы, изучали местность и о чем-то постоянно шептались. Все было готово к наступлению, но возникло новое препятствие: продовольствие стремительно иссякало. Количества сыров косичек и солянки в консервах по расчетам должно было хватить всем месяца на два, а уже сейчас на полу подземелья не было ни одной не початой банки. Военные стратеги напряглись: таким ходом подсосы и шлюхи начнут дохнуть часа через два от недостатка солянки и сыра косички в организме. Пораскинув мозгами, ангелочки решили вести срочное наступление. Последний ужин перед баталией был дан с размахом. Размахиваться правда было особо негде и нечем. Ангелочками быстро был изобретен новый рецепт военно-полевой кухни - суп из семи залуп. В основу данного рецепта легли флаеры с вырвиглазой надписью "ЗА ЛУПУ!" Семь таких агиток было сложено в кастрюлю, залито вином и сварено в лучших традициях французских шеф поваров. Ели воины - аж за ушами трещало и треск этот плавно переходил в грохот канонады, в данной ситуации абсолютно бесполезной, ибо шмаляла она куда угодно, только не по палатке Генриха. Гиз кусал локти, видя безалаберное и беспощадное транжирство его отощалого бюджета. Гиз, несчастная, как бы это выразиться, рожа которого приняла теперь вид подозрительно напоминающий кису воробьянинова, был смещен с трибуны твёрдыми руками ангелочков, объявивших: "командовать парадом буду я!" Почти сразу герцог затерялся в толпе. Революционеры приступили к осуществлению главной части коварного плана: выкуриванию Генриха из палатки. В это время внутри осажденного лагеря тоже росло возмущение. — вот, они взрывают, им значит можно! А мне нельзя?! Я тоже хочу повзрывать. Ты же знаешь что моя бомбочка утрет им всем носы! Ну Генрих, ну разве мы в детстве не бросали презики наполненные водой с балкона на прохожих, ну! Ну войди в мое положение! Я тоже хочу взорвать, я... — я и слышать не хочу ничего ни о каких взрывах! — остудил Генрих пыл подданного. — мы в палатке, нас без пяти минут на вилы поднимают, а ты? Что в твоей пустой голове? Может быть ветер, который там гуляет хоть раз принесет тебе ценную мысль?! — и Генрих пустился в пиздострадания, основной смысл которых был в том, что они погибнут и никто за них не будет молиться после смерти. Шико не стал объяснять что сбрасывание бомбы решило бы практически все проблемы Генриха (возможно даже отсутствие наследников), а лег на боковую и, устало позевывая захрапел. Генрих конечно опешил от такой наглости, но заняться в голых стенах палатки было особо нечем, поэтому монарха тоже клонило в сон и вскоре он мирно засопел рядом с Шико. Разбудило Генриха дуновение. Лёгкий поток воздуха вырывался из поддувала печки-буржуйки, заботливо установленной Шико, чтоб Валуа не отморозил свои почки или ещё что-нибудь. Но за неимением отопительного материала (то бишь буржуев — недаром же сей агрегат зовётся буржуйкой!) печка простаивала пустой и сквозь трубу в палатку залетали промозглые северные ветра, норовя отморозить Генриху или печень или хуй. — Шико... Шико... Заткни этой проклятой печке хлебало. — сонно застонал заиндевевший Генрих. —ну щас. — отмахнулся от него Шико и перевернулся на другой бок. — нет, сейчас же! — угу — нет, Господи, за что мне такое наказание! — взвыл Генрих и сел в своем спальном мешке, однако тут же затих. — Шико,ты слышишь? — угу слышу слышу...— Генрих не выдержал и схватив шута за ухо поднял его голову с подушки. —ай! — Возмутился Шико —А ну-ка тихо! — Генрих закрыл его рот ладонью. Раздался жуткий гул. — г-глас господень.... Опять! — испуганно зашептал Генрих и схватился за голову. Минут пять его мысли беспорядочно метались, но потом ему удалось вывести пугающую истину. — Шико, если сен-люки сейчас побираются на пепелище в Париже, а ты сидишь здесь, то кому в голову могла прийти такая дебильная идея?! Шико пожал плечами и нахмурился, ибо был глубоко оскорблен плагиатом своих затей. — нет, Шико. Это точно твоих ручонок дело. Однажды я тебя выпорю. — и раздраженный Генрих пополз по направлению к выходу. Шико, схватив последнего за трусы притянул его обратно вглубь палатки, заверив, что к этому не имеет ни малейшего отношения и сам так же сбит с толку. — ОГО-ГО!! СЛУШАЙ, РАБ БОЖИЙ! ГЕНРИХ, ОКСТИСЬ! — Шико.... Это ведь действительно глас господень! — проронил Генрих дрожа обливаясь слюнями соплями и холодным потом. — спокойно, спокойно. Кто бы то ни был, нужно сделать вид, что мы ему поверили. Более того, у меня есть уже пара подозрева.. — КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ, ШИКО, ЭТО ГОСПОДЬ! СНИЗОШЁЛ ДО МЕНЯ, ЧТОБЫ УСМИРИТЬ НАС И УБЕДИТЬ МЕНЯ СТАТЬ ДОБРОДЕТЕЛЬНЫМ — вот, уже неплохо получается, только постарайся в следующий раз менее наигранно. Генрих треснул от злости. А глас господень не унимался. — что же делать, Шико? — что делать, что делать. Если бы я знал что делать, нас бы уже здесь не было.............................. Вылезаем. Быстро. — Шико схватил Генриха за шкирку как котенка и потащил к выходу, сколько бы несомый не сопротивлялся. Вылетев из палатки как пробка из бутылки они предстали перед всем честным народом — несчастный шут, готовый умереть с достоинством (в отличие от Бюсси) и Генрих, стыдливо прикрывающий дырявые синие трусы шаловливыми ручонками. Содомиты, готовые растерзать жителей палатки на молекулы двинулись ближе к ним. Шико выступил вперёд, и Генриху показалось, что он своей не очень широкой грудью пытается закрыть его. Генрих пустил скупую мужскую слезу и начал молиться. Святые не остались глухи к горю Генриха и Шико. Как оказалось, шут вытулился вперёд совсем не чтобы принять удар, положенный Генриху, на себя, нет. Просто своей спиной Шико закрывал обзор на внутренности палатки, что кардинально меняло дело. Прозорливый шут ещё в первый день блокады прокопал подземный туннель прямо под кучу провизии и каждый день воровал консервы, которые, впрочем, они не особенно то и ели, а пиздили их снаружи только с целью поднасрать. Склад провизии, переместившийся в палатку не мог не привлечь внимание изголодавшихся воинов, которых пичкали постным супом из семи залуп. На это и был расчет Шико и когда он, отступил от миниатюры пирамиды Хеопса собранной из консерв с гнилой тушёнкой и плесневелым сыром косичкой, армия не смогла устоять. Как бы ни взывали Пупа и Лупа к мести, как бы ни убеждали они утопить Генриха и его проклятого шута в крови, воины и ухом не вели, кидаясь на башню из консервов и утаскивая по дюжине в гнилых зубах. Все смешалось в доме Облонских. Подсосики и шлюхи летели в разные стороны, преисполненные радостью оттого, что им удалось отхватить последний кусок. Нескончаемая оргия, теперь совмещенная с трапезой увлекла абсолютно всех участников баталии, кроме Пупы, Лупы и герцога де Гиза: те стояли, недвижимые и напоминали языческих идолов на капище. А Шико и Генрих осматривали палатку на предмет антенн для связи с космосом. Через секунду взгляды их уперлись в цилиндрическую железную трубку, которой впоследствии оказался горн. Один его конец был засунут в поддувало буржуйки, а другой гордо высовывался из внутренностей печки. — о, полюбуйся! — Шико подошёл к рожку и ухнул в него. — эге ге! Покайтесь, грешники! Генрих, нам нужен указ запрещающий глас господень. Генрих отмахнулся от него, вбирая своими меланомами драгоценный свет солнца, которого он был лишен в своей палатке. — И ЭТО ВСЕ?! — завопил вдруг, нарушая всеобщее умиротворение герцог де Гиз. — ЭТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ВСЕ? ГДЕ?! ГДЕ МОИ ДЕНЬГИ?! КУДА ВЫ ИХ ДЕЛИ?! ОТДАЙТЕ ИХ МНЕ, ОНИ ПО ПРАВУ ПРИНАДЛЕЖАТ ГЕРЦОГУ ДЕ ГИЗУ! — а вот и нет)! — радостно заявил лупа, вытягивая из-за пазухи поддельную дарственную на все имущество Гизов. В ту же минуту слабонервного Гиза хватил кондрашка, и герцог, не в силах претерпеть собственное разорение, скончался, не приходя в сознание. Амбициозные ангелочки были конечно разочарованы своей неудачей. Однако, план минимум был выполнен: средства были отжаты не у Генриха, зато у Гиза. А из Генриха вычалить для них деньги и Бюсси с келюсом сумеют. Расправляя свои крылья, ангелочки взвились в небо, и, подхваченные теплым бризом понеслись творить свои лихие дела. Начать захват вселенной ангелочки, по всем правилам современного кинематографа, решили начать, разумеется, с Америки. Однако, с трудом перелетев Атлантический океан и добравшись до границы, они поняли, что не учли пару бюрократических моментов. Во-первых, у них отсутствовала гринкарта, а, во-вторых, необходимое для выезда в другую страну разрешение от родителя и опекуна. При этом, кем является загадочный опекун Лупы и Пупы суровые американские пограничники в чёрных очках говорить отказались и попросили братьев на выход. Классическое закидывание погранпункта дерьмом также не помогло, и, матерясь как сапожники и обещая пендосам страшную месть, ангелочки нехотя пустились в обратный путь в Версаль. *** Тем временем в Версале произошли кардинальные изменения. Одержав решительную победу над ангелочками, Шико, неожиданно для самого себя, достиг ещё одной цели: обрадованные наличием так необходимой провизии, все шлюхи и фембойчики, завербованные Лупой, тут же присягнули Генриху на верность. Заимев таким образом нехилую армию, сравнимую по уровню агрессивности разве что с лигистами, король и шут, решившие обеспечить себе более комфортное проживание, перешли в наступление. Под бодрый бит славного боевого гимна "УБИВАТЬУБИВАТЬУБИВАТЬУБИВАТЬ", королевская конница взяла штурмом бренные останки дворца, раскидывая в разные стороны жалкое ополчение, что Людовика, что Филиппа. По итогам специальной военной операции, Версаль перешёл под управление действующего короля. Король же будущий вместе со своим братцем и изрядно поредевшей свитой подсосов был с позором выдворен из дворца в тот самый сарай, где влачили свое существование Бюсси с Келюсом. Последние были, разумеется, не рады подобному вторжению, ибо оно, в связи с мягко говоря ограниченной площадью сарая, лимитировало их возможность разползтись по противоположным углам. И вообще, большое скопление пидорасов в одной маленькой комнате провоцировало у обоих панические атаки напоминанием о той самой злосчастой каморке. Надо сказать, совместное горе несколько сплотило Бюсси и Келюса, частота их пиздиловок снизилась до всего в среднем трёх в неделю, и большую часть времени они явно предпочитали общество друг друга обществу подсосов Филиппа. В целом, когда ситуация в сарае стабилизировалась, расположение сил мало отличалось от Версаля: Филипп со своими пидорасами гордо занимался один угол, супруги вместе с также отринутыми от широкой королевской груди Шомбергом и Можироном воцарились в другом, Людовик в полном одиночестве грустно дрочил в третьем. В целом, спустя пару дней обитатели сарая смирились со своей незавидной участью, но был один аспект, который их не устраивал: отсутствие еды и бухла. Бюсси, чтоб лишний раз не пиздел, получил наконец столь желанную должность главного ловчего, и, собирая охотничьи команды, с попеременным успехом мародерствовал по королевскому лесу в поисках пропитания. Филипп, несмотря на протесты, был назначен ответственным за собирательство всего ядовитого и не очень, однако большого толку от этого не было, ибо герцог Орлеанский, нагинаясь, каждый раз провоцировал своих подсосиков на новую оргию. Келюс, грезивший порцией сколопендровки, вооружившись мужьиными чертежами, возродил попытки соорудить из говна и палок самогонный аппарат. Одним словом, первобытное общество под влиянием тяжёлых условий отчаянно пыталось развиться. Один лишь Людовик был дружно признан абсолютно бесполезным и недееспособным, поэтому остался в своём углу. Однако, вопреки всем ожиданиям, Людовик смог принести нашим страдальцам некоторую сомнительную пользу. Не желая мириться с тем, что его признали опущенным и, соответственно, к миске он подпускался в самый последний момент и только у параши, король-солнце сам пытался добыть себе провизию. В основном добывал он только пауков со стен сарая, но в тот день судьба послала Людовику (или Людовика) поистине королевский обед. Как раз когда он вылезал из сарая, подслеповатые зенки Людовика углядели приземлившихся прямо перед ним на полянку двух жирных голубей. Не медля ни секунды, синяя борода накинулся на добычу, дико рыча. Голуби в ответ внезапно заорали вполне человеческим голосом, но оголодавший Людовик был неумолим. На крик и звуки борьбы прибежали все жители сарая. Только оттащив озверевшее будущее Франции, все поняли, что пойманы были никакие не голуби. С плотоядными улыбками на лицах, предвкушая скорую расправу, Бюсси с Келюсом оттащили в сарай своих блудных сыновей. Между тем во дворце также все было не очень спокойно. Запасы провизии все же, медленно, но верно, подходили к закономерному концу. К тому же всплеск активности в сарайской федерации очень напрягал Шико и он, как человек дальновидный, пытался подыскать себе новое место жительства. Начал он с того, что заставил Генриха настрочить несколько слезных писем Наваррскому и сестрице Марго, дабы они приютили последние оставшиеся во Франции мозги в своей маленькой горной стране. Однако послания или не дошли, или не возымели на Анрио должного эффекта, ибо приглашения в Нерак никто в Версале так и не получил. Письма матушке Екатерине, которая, разочаровавшись даже в любимом сыне и в династии Валуа в целом, укатила в родную Флоренцию, тоже остались без ответа. Тогда Шико решил вспомнить молодость и, потихоньку отковыривая на пару с пытательным мужиком золоченую лепнину по всему дворцу, планировал побег. Когда сий процесс близился уже к финалу, Шико не посчастливилось наблюдать с парадного балкона сход ангелочков на грешную землю. Передернувшись от одного воспоминания о господах виконтах, он тут же забил тревогу, по итогам которой было решено бежать сегодня же ночью, пока не стало поздно. Едва округу поглотила тьма, а со стороны сарая начали доноситься звуки пьяной оргии (ангелочки, очевидно, научились в своих странствиях превращать воду в вино), с чёрного входа дворца вывалились несколько закутанных в плащ теней. Оседлав лучших квадроберов Версаля, они поспешно скрылись во мраке. Лишь под утро оставшиеся в Версале фембойчики подняли тревогу, но поздно! Генрих и Шико, наученные побегом из Польши, были уже далеко. С собой помимо всего золота, что было в радиусе километра, они прихватили, разумеется, достопочтенного брата Горанфло, Фабьена, Клодин, в качестве безумного учёного, и ещё парочку лиц, более-менее сохранявших адекватность. Отъехав подальше от проклятого места, беглецы взяли направление на Орлеан. По расчётам Шико, одной лишь отодранной лепнины должно было хватить, чтобы отгрохать там новый, с иголочки дворец, и заодно крепкие каменные стены. Решение перенести столицу в это более надёжное место было поддержано всеми присутствующими.