Убей, беги или умри (remastered)

Погода была отвратительной. Слепящее солнце сияло в небе, на котором, как назло, не было ни облачка, и обжигало всë вокруг своими лучами, превращая Неваду в грëбаную микроволновку. Хэнк в этот момент находился в микроволновке внутри микроволновки - в автобусе, прогревшемся до такой степени, что обшарпанные кожаные сиденья, на одном из которых расположился Уимблдон, можно было считать за сковородку. Будь это не восьмое июля, Хэнк бы послал всë на хрен и не выходил на улицу до самой ночи, но в такой день поступить так было непозволительно. Восьмого июля две тысячи двадцатого умерла его мать. Хэнк ехал до конечной остановки - Невадского кладбища - на рандеву с еë могилой. Мать умерла от рака щитовидной железы. Конечно же, врачи сделали всë, что могли. Вот только оказалось, что против времени и распространившихся по всему телу метастазов они не могут поставить ни хрена - разве что обезболивающие, помогающие умереть менее болезненно. Каждый раз, заходя в палату матери, Хэнк ненавидел себя за то, что не потащил еë к врачу силком чуть раньше. Блять, если бы не еë настойчивое "всë в порядке, я просто немного устала", если бы не ебучее замалчивание проблемы и затягивание еë решения до того момента, когда уже не получится сделать ровным счётом ничего- Время не считалось со сослагательным наклонением, как и рак, забравший мать Хэнка. Шëл четвëртый год, как Хэнк пытался найти своë место, приткнуться хоть куда-нибудь, где боль внутри хоть немного утихнет. Время не лечит, всë это хрень полная. Оно только калечит сильней, стирая из памяти образ ещë живого близкого человека. Хэнк не помнил мать другой - не осунувшейся, худой, как спичка, и способной лишь грустно, прощально улыбаться уголками губ. Помнила только начинающая выцветать фотография, которую Хэнк хранил в кошельке с того момента, как мамы не стало. На этом фото они в обнимку стояли в парке, на фоне лениво качающихся на ветру жëлто-золотых деревьев. Это был последний раз, когда Хэнк улыбался. Тогда он учился на втором курсе юридического и ещë верил, что всë будет хорошо. Тогда он не знал, что матери оставалось жить ничтожно мало. После её смерти он бросил учëбу. Пару месяцев он не выходил из дома, перебиваясь случайными заработками и надеясь, что его собьëт какой-нибудь грузовик или легковушка по пути на очередную "шабашку". Потом начал пить - нет, ухуяриваться в сопли, как подросток, решивший выебнуться перед друзьями, что сможет всадить больше всех рюмок и не вырубиться. Так он провëл ещë несколько месяцев, пока не допился до галлюцинаций и не попал в психушку после попытки самоубийства. Он не хотел умирать - скорее, сбежать от чувства потери, сжирающего изнутри, и от собственной больной башки. Он помнил, как кричал на телевизор, из которого лезли какие-то неведомые адские твари и доносился мамин голос, обвиняющий Хэнка в том, что случилось, и как сидел в ванной, сжимая нож побелевшими от напряжения пальцами и примеривался к венам - как бы порезать поглубже, чтобы эти сволочи наконец-то исчезли, а эта чëртова коробка наконец-то заткнулась? Хэнк вышел из психиатрического отделения совершенно пустым. Не было ни боли, ни чувства, что он ещë жив. О том, что смерть всë-таки не забрала его из ванной родного(без мамы - почти чужого) дома, свидетельствовал лишь глубокий розовый шрам на сгибе левой руки. Восьмого июля две тысячи двадцать четвëртого в окно автобуса пялился бледный Хэнк с чëрными, растрëпанными волосами до плеч, почти мëртвыми глазами и синяками под ними. С фотографии в кошельке на него смотрел Хэнк со стильной короткой стрижкой, румяными щеками, лучистой улыбкой и ярким, искрящимся чем-то наивно-детским взглядом. Нынешний Хэнк хотел протянуться сквозь пространство прямо к нему, в тот парк, и со всей дури въебать ему по лицу, встряхнуть, схватив за воротник, и сказать, что дальше будет хуже. Сказать, чтобы этот придурок бегом вëл мать в больницу, пока не поздно. Жаль, что наука ещë не добралась до осуществления таких перемещений. Убрав кошелëк в карман джинсов, Хэнк прикинул, что ехать ему ещë как минимум полчаса. От жары Уимблдона разморило, и, воткнув наушники в уши, он откинулся на спинку сиденья, прикрывая воспалëнные двумя бессонными ночами глаза. В автобусе были только он сам, водитель и молодая парочка - вполне обычные подростки лет шестнадцати. Это было бы удивительно, если бы не карантин, введëнный по всему городу пару дней назад. До этого новости долго были забиты только данными о новой вирусной инфекции. Симптомы были вполне обычными для гриппа - высокая температура, головная боль, болезненная реакция на свет и слабость. Поначалу об эпидемии говорить не приходилось - заболевало мало человек, что-то около пяти за неделю. Потом количество начало стремительно расти. Итогом стало объявление карантинного режима. Хэнк считал, что это всë не к добру, но поднимать панику и пытаться куда-то уезжать или запираться в бункере, как делали некоторые особо впечатлительные параноики, не собирался. Если бы он знал, в каком мире очнëтся через каких-то десять минут - возможно, не считал бы этих людей паникëрами и сам бы побежал собирать шмотки, пока не поздно.