Протяни мне руку
8 июля 2024 г., 12:05
На улице было, кажется, 5 утра. Мастер, как и несколько дозорных, не спал. Он обрабатывал глубокую рану от осколочного, делая последний узел на рваной ране стрелка. Дико хотелось курить и он не собирался себе в этом отказывать.
Вдруг, будто из под толщи воды, раздался глухой звук. Мастер замер, прислушиваямь к каждому шороху, благо тишина позволяла это сделать. Он ничего не понимал. Это не было похоже на отдалённые звуки боев, слишком сильная акустика для единичного выстрела. Это было где-то близко. Осторожно подойдя к окну, он лишь чудом разглядел сквозь рассвет силуэт между деревьев, на руке которого красовалась красная повязка. Это были эссовцы.
Шум поднялся быстро. Рота, с которой он шёл, была в боевой готовности. Они не знали, сколько их, но готовы были биться на смерть, не жалея боеприпасов. Мир сузился до них и людей с другой стороны, всё в один момент затихло. А после в лесной чаще раздались оглушающие звуки боев, бившие по перепонкам.
Мастер перебрался на первую линию. Численность их роты стремительно уменьшалась с увеличением павших замертво. При отступлении после уличных боев их едва ли осталось 90 человек. И прямо на его глазах сейчас погибло минимум 15. Помочь всем было невозможно, как и оттащить раненных. Его помощница Наташа, совсем девчонка, мужественно держалась вместе с ним. Миша ей восхищался. Ему бы её отвагу в былые годы.
Но жизнь неблагосклонна и убивает всё светлое. Прямо на его глазах в окоп, где девушка пыталась оказать помощь их миномётчику, прилетела граната и раздался взрыв. Глаза неожиданно заслезились. Хотелось с надеждой заглянуть в окоп, но это была бы лишь пустая трата времени. Все, кто там находился, мертвы.
Их окружили со всех сторон, командира расчёта убили. Уставшие мужчины не смогли удержать позиции. Каждый про себя составил завещание, но немцы оказались намного изощренней. Досталось всем.
Минимум половину из выживших застрелили прямо у них на глазах, поставив в ряд. Мастер болезненно смотрел на происходящее. Это были ни в чём неповинные люди, которые просто защищали свои семьи и родину.
Удар прикладом по рёбрам резко очистил сознание. Далее всё было в тумане. Мастер слышал крики товарищей. Кажется, ему прострелили плечо, когда он пытался помочь своему другу-пулеметчику Аллозию. Руки дрожали, но Миша упорно продолжал отрывать куски своей грязной рубашки, бинтуя то чью-то голову, то ногу, как только эссесовцы отходили от жертв.
Их повели, подталкивая дулом оружия, как военнопленных, в лагерь, где сейчас обосновались неприятели. Многие валились с ног, но немцев это не волновало. Или ты идёшь, или ты умрёшь. Однако, звучно, усмехнулся про себя Мастер.
Воланд Немец буквально издевался над ним. У него связаны руки и он никак не сможет вдохнуть родной табачный дым перед смертью. А у его надзираталя уже горел сигаретный фильтр. Травить его и так изрезанную душу - верх подлости.
Фриц, заметив замешательство на красивом чужом лице, понимающе хмыкнул и отошёл куда-то ему за спину. Стало необычайно легко и Мастер с удивлением обернулся. Верёвки были развязаны. Он на пробу отвёл здоровую руку вперёд, разминая мышцы, и в ладонь опустилась сигарета. Миша в предвкушении поднёс её к губам, а элегантная бледная кисть поднесла зажигалку, от которой он закурил.
Миша, до этого стоявший на коленях, издал неприлично громкий звук удовольствия и, наплевав на человека перед ним, лёг на ткань палатки. Боль ушла, унесенная дымом, оставив бесконечный моток мыслей. Передатчик внутри, удерживающий эмоции, с треском сломался. Мастеру захотелось плакать. Раньше он бы не решился, ему нужно было выглядеть сильным перед соотечественниками. Но сейчас его ничего не останавливало. Перед кем ему здесь стыдиться?
Мастер прикрыл глаза, из которых медленной струйкой стекала солёная влага, падая куда-то на пол. Он ненавидел свою страну, которая прикрывалась свободой слова, но разбила все его мечты руками Латунского и Берлиоза, выставив на посмещище. Он ненавидел другие страны, которые подливали масла в огонь войны. Он ненавидел немцев, которые стали машинами для убийств. Он ненавидел самого себя за то, что так мало сделал, так мало спас.
Вспомнилась его чудесная Марго. Как он соскучился по её каштановым волосам, которые он любил перебирать между пальцев, по её звонкому смеху. Он так и не отправил ей пару строчек, которые бы сообщали о его скорой кончине. Даже тут он облажался.
Внезапно чьи-то руки легли ему на лицо по обе стороны щёк. Мастер распахнул глаза и увидел перед собой сидящего на корточках штурмбанфюрера, который большими пальцами стирал мокрые дорожки. В его взгляде разноцветных глаз не было жестокости. Правый чёрный выражал глубокое спокойствие, а левый зелёный излучал любопытсво и даже какую-то...нежность? Видимо, это всё проделки его организма, который морочит мозг и бредит, страшась смерти. Не более.
- Warum weinst du? Ich habe Ihnen nichts angetan - непонимающе спросил Воланд
Бархатный голос лишился стальных ноток. Было ощущение, что перед ним сидел не нацист, убивший тысячи, а обычный человек с чистой душой. Кажется, он не хотел раскрывать его шкаф со скелетами. Но сил отвечать не было. Сигарета дотлела и он смял её в руке. Во рту появился привкус железа. И он, будто со стороны, видел, как с его губ течёт ленивая струйка крови. Всё вокруг расплылось и было таким незначительным. Миша понимал одно: закроет глаза - умрёт. Почему-то это не страшило. Его веки захлопнулись и он потерял связь с реальностью, на периферии чувствуя холодные руки на щеках и слыша, как ему показалось, испуганные нотки в немецкой речи.
***
Когда дошли, ноги хотелось ампутировать себе самостоятельно. Мозоли кровились, организм требовал еды и воды. Но вокруг были лишь скрытые единицы бронитехники, чужие палатки, окопы и равнодушие. Их всех завели в какой-то разваленный сарай, оставшийся от прошлых владельцев, под строгим контролем конвоя и бросили еду в собачье миски. Ужасно, но жизнь была дороже. Ночь прошла в одно мгновенье. Никто не сомкнул глаз, вспоминая всё, что было в далёком счастливом прошлом. Мастер, и без того уставший за время службы, заснул под утро. А может и упал в обморок, черт его знает. Он бы так и провалялся в спасительной неге, если бы не трясущая за плечи рука Ивана. Взболмошный парень, автоматчик, чистая душа, другого о нём и не скажешь. - Док, вставай давай. Нас, видимо, на расстрел ведут - с усмешкой сказал Бездомный. В этих словах было слишком много немого отчаяния и смирения для обладателя непробиваемого русского духа. Сильные становились слабыми и наоборот: вот, что делала война с человечеством. Подниматься было трудно. Но Миша поклялся не зарекаться о своей боли: рядом идущим было в сотни раз больнее и он опять был бессилен. Их показательно вывели в центр лагеря, направив оружие со всех сторон. У них были связаны руки, а оружие давно отобрано - они были безвредны. Охранный строй эссесовцев раступился, а палатка перед ними открылась, показывая таинственных гостей. Один из них был с каким-то бельмом на глазу, выпиравшими зубами, в полностью чёрной форме. Впереди него шёл мужчина лет сорока. Его китель пепельного цвета отливал зеленоватым оттенком, погоны в виде многослойной косички без звёзд блестели на солнце. Волосы были уложены назад, высокий лоб буд-то обозначал знатный чин своего хозяина, а тонкие губы изогнулись в предвкушении. Громко отчеканив "Heil, mein Sturmbannführer! Heil, mein Hauptsturmführer!" солдаты ушли за их спину, а двое мужчин встали перед ними. Один из них махнул офицеру и тот, встав сбоку, на их ломаном родном прокаркал: - Кт'о из в'ас зн'ает н'емецк'ий яз'ык? - Мастер сжал руку в кулак, пытаясь унять внезапный укол где-то в сердце. Он не хотел выделяться, но и ждать чуда было бесполезно. Относительно целая рука робко поднялась и взгляд упал на двух немцев. Они явно были птицами не этого полёта и на это мероприятие решили поглядеть из любопытства. Такие сидели в где-то в Берлине и пили шампанское, раздавая команды, а не болтались в лесу. Его вывели вперёд. Нескольких минут молчания и статный немец заговорил низким тягучим голосом, завораживая бедного медика звучанием чужеродного языка: - Übersetzen Sie alles, was ich sage - приказной тон заставил Мастера обречённо кивнуть - Russisch, Sie sind bei der großen deutschen Armee gefangen und müssen uns dafür danken, dass Sie noch am Leben sind. Sie werden in ein spezielles Lager nach Polen gehen. Und wenn Sie sich würdig benehmen, können Sie für das Wohl des großen Deutschlands arbeiten. Oder du wirst sterben - Язык, изучавшийся Мастером в былые года, трудно воспринимался мозгом, но суть он понимал. И, повернув голову к соотечественникам, перевёл всё, добавив от себя вольное "этим подонкам за всё воздастся свыше, поверьте". И в следующее мгновение голова вскинулась в другую сторону от жёсткой горячей пощёчины. Миша неверяще поднял взгляд. У штурмбанфюрера оказались разные глаза, загадочно искрящие озорством напополам со злостью, будто перевод едких русских слов ему продиктовали высшие силы. Но это же невозможно, ведь так? Не может столь важная германская шишка знать русский язык, зачем ему это? Мастер чуть подался назад, откинув мешающие волосы, и встретил снисходительную улыбку персиковых губ. - Genug, bringen Sie sie zurück. Und bringt ihn zu mir - рука жестом показала на Мастера Рыжеволосый с бельмом неожиданно оживился, прошептав:,,Aber, Herr Sturmbanführer, er kann Ihnen entkommen oder Ihnen schaden zufügen... " - договорить ему не дали, остановив речь острым прищуром из под козырька и повторив команду. Мастера буквально потащили в неизвестность и он, как чувствовал, последний раз оглянулся и столкнулся с таким же сочувственным напуганным взглядом товарищей. Немое прощание - самая ужасная в мире вещь.***
Оставаться наедине с штурмбанфюрером было ужасно. Мастер не знал, куда себя деть. Да и назрел главный вопрос: на кой черт он ему сдался? Додумать ему не дали, голос сверху наконец дал о себе знать. - В'ы врач, д'а? - глаза эссесовца впились в лоскут с медицинским крестом Короткое "да" быстро вылетело с губ. Мише было некомфортно разговаривать с фашистом на родном русском. Это обеззоруживало и делало его беззащитным перед врагом. - Уд'ивит'ельно! Не к'ажд'ый ден'ь встр'ет'ишь русск'ого, к'отор'ый зна'ет н'емецк'ий - мужчина, стоявший поодаль, приблизился к нему, чуть наклоняя голову, будто кот - Ich habe Ihre Sprache während des Studiums am Institut gelernt. Es ist nichts Wunderbares daran, Herr Sturmbanführer - внезапный переход на немецкий заставил брови немца приподняться в удивлении - Behandeln Sie mich nicht so. Sie haben jedes Recht, mich Voland zu nennen - Мастер потупил взгляд, упираясь им куда-то в сапоги немца. К чему это всё? Он истечет кровью к рассвету и дело с концом. Открытое пулевое не оставит его в покое. А излишняя фамильярность ничего не даст. - Sieh mich an, Russisch - раздалось рядом и властная рука взяла его за подбородок, заставив поднять голову Миша с вызовом посмотрел в глаза напротив. Немец оглядывал его, как неведомую зверушку, которую интересно заполучить в коллекцию. Его взгляд бродил по лицу, окровавленному предплечью и рукам, а после спустился на ключицы, нещадно оголённые рваной рубашкой. Щеки покрылись румянцем от столь пристального внимания к себе. Его читали как открытую книгу. Мастер хотел отвести взгляд, но не мог, буд-то загипнотизированный. Штурмбанфюрер как-то странно ухмыльнулся и в эту же секунду рука исчезла с подбородка. Воздуха стало в разы больше, облегчённый вздох разрезал тишину. Невыносимо захотелось курить. В ту же секунду перед его глазами появился серебряный портсигар с черной W по середине. - Raucht? - - Ja -
