Батька из табакерки

      Солнце палит.       Скоро осень, а оно как из последних сил догорает, ведь скоро в холоде утопнет.       Калина напевает что-то себе под нос, чтобы не так тоскливо было, пока Лилька хвостом отгоняет от них двоих рой слепней.       Хвостом? Или нам всем голову напекло?       Хвостом.       Калина сбежала давно от тетки, но по настоящей девичьей глупости, о чем потом пожалела. Лилька тоже бежала от отца, но не жалела вовсе… Нет, конечно, может быть и жалела, но только совсем этого не показывала.       Они с самого раннего утра были привязаны к идолу. Жители поначалу хотели заткнуть им рты, чтобы их ор не доносился до деревни и лишний раз ухо не раздражал, однако решили, что ежели они будут орать, то, может, Хозяева леса заберут их быстрее. Так или эдак, а девчонки драть глотки все равно не собирались.       Воздух был сух, а трава уже чуть пожухла. Ягода давно отцвела, и в желтых листьях ее шелестела липкая кожурка змеи. Калина заприметила на краю опушки синеватые головки душицы и подумала, как бы было хорошо ее собрать к иван-чаю, если бы не это жертвоприношение. А Лилька все елозила – ей чудилось, что под юбкой у нее ползает муравей.       Три месяца назад жители деревни стали замечать неладное. Во-первых, рыба совсем не была на нерестилищах. А после первого летнего месяца, будто вообще вся пропала, отошла от берегов. Охотники тоже неделями не могли нагнать не то что лося, даже бельчонка ни одного видно не было. Зато вредителей кожных и урожайных прибавилось. Иногда прямо на дороге лежали рогатые стервы, от чего пастухи хватались за головы. В деревню пришел небывалый голод. А когда на детских щечках стали вскакивать гнойные волдыри, то тут старейшины уже не могли отнекиваться.       “Мы уже боле полвека не даем жертву лесу, а все питаемся. Пришло время за наглость платить”       На следующее же утро на обрядовом камне было две красные полосы. Полоса значила, что лесу должна быть отдана невеста, девушка детородного возраста, но невинная. Да только их было две…       Старейшины ночью на вече решали, чьи дочки будут отданы лесу на растерзание. Добровольно никто отдавать свое чадо не хотел, уж за полвека все отвыкли от радости эдакой. И поэтому решили выдумать жульство. На окраине деревни в убогенькой избушечке жили две девчонки, местные звали их колдовчанки, но это было не от большой любви. Сначала в пустую избушку заселилась одна лет пять назад, сама как куколка хорошенькая, а волосы ее были, как румяна девичьи, нарисованные свеклой, поэтому жители сразу поняли, что она колдует, но так как мору она не приносила, то не стали выгонять бедняжку. Мужики ее любили, особенно за глаза васильковые и нежные голые плечи, открытые малиновым сарафаном; да только замуж брать ее никто не брал, побаивались. А буквально год назад у бедняжки появилась маленькая забияка с рогами и хвостом, поэтому ей синеокая вырезала дырочку на сарафане, чтоб он не задирался. Невиданная доселе наружность и забавляла жителей и добрых и злых. Волосы короткие чертовки были краснее бурлящей ее крови, глаза желтее куриного желтка, а в зубах у нее зияла заметная щербина, а клык хамски выпирал наружу, тем более, когда она ухмылялась. Жили они одни, без родителей и мужчин. Им помогали, да не особо. И никто не знал, откуда пришли они…       Решили их и отдать. Они сначала противились. Старшая уверяла, что маленькая еще совсем уж маленькая, а она сама давно уж не невинна. Да только ей ответили, что в ведах говорится о детородном возрасте, ведь раньше и к четырнадцати могли разродиться, а не о моготе тела; а ее собственный “огрех” можно “подлатать”.       Вот так вот — подлатали, связали да отдали.       И вот они стоят…       Да только ветерочек то совсем стих. Да и как-то странно в животе потянуло. Не то холодно, не то жарко. Тишина или молчание? Уже голова кругом от глупого солнца. Не то тупо, не то остро в груди. Лилька замерла, сумела только откашляться…       — Тише…, – пропела Калина…       Сейчас бы уснуть…       Слиться бы с идолом и стоять бы смиренно посреди вечности как мученица. Но разве идол смиренен? Глупости, уж лучше к землице самой прирасти…       Треск. Стон. Шелест.       Вылезли из дебрей голодные глазища…       А потом, лица, а потом тела. Калина и Лилька вытаращились тоже. И так четыре пары глаз начали носится и догонять друг друга.       Вышли на свет, показались. Две тени, две морды. Было хотела белая морда пойти первой, а тут же темная ее заслонила. Заслонила, да как выйдет вперед и распрямится. Широкоплечая, смуглокожая и высокая. Вторая, вертясь пыталась вылезти из-за первой, тонкая, бледная и поменьше. Люди? Звери? Или что-то между?       Вырисовывались их длинные гривы. У смуглой большой морды она стояла копкой, как стог сена в ночи темной и кудрявилась, как шерсть потной собаки. У бледной тонкой морды грива тянулась вниз и была пряма, словно мокрые льняные нитки. Это у них мех с чешуей или одежды?       Вылезли их ошалелые лица. Замерев грозно, выскочили они прямо на опушку, что нежная Калина аж взвизгнула, а Лилька тут же вжалась в идола за спиной. Морды теперь стояли вплотную. Так близко, что хорошо не разглядеть, только пятна, пятна, пятна… Морды начали их вынюхивать тщательно, а Калина и Лилька сразу ощутили, что засмрадило парным мясом, потом и рыбой. Дрожь пробрала девушек с макушек до самых искусанных жуками пяток, а морды обнюхали и их. Когда первое оцепенение спало и остался только холодный страх, девушки попытались осмотреть наружность лесных этих тварей.       Смуглолицая была справней и на голову выше бледной. В чертах носа и бровей чуть неказистая, в руках крепкая и вся в темных кожных пятнах, родинках и веснушках, накрытая шкурой огромного барса. А бледная ладнее лицом, худощавей, гибче и помимо звенящих цепей на скулах ее, шее и руках переливалась на солнце крупная чешуя. Сначала думалось, что она просто к коже прилипла, но вот уши и пальцы оказались перепончатые, от нее илом и несло.       Калина и Лилька уж думали, что эти существа совсем как животные, ну, то есть немые, но оказались неправы:       – Что-то они какие-то малые…, – прогудела смуглая морда, распрямившись и зелеными глазами самодовольно глядя на невест, – синеокая то еще вроде ничего… Но вот это чудо-юдо хвостатое…, – он указал когтем медным крупным на Лильку. Та незаметно нахмурилась, не зная, радоваться ей или обижаться, но точно зная, что страшиться.       – Это девочка вообще?, — застонала белая морда, надув соленые губы, как глупая рыбища.       – Да ты возьми и погляди, – грудной гул расхохотался в ответ.       – А я ведь погляжу…, – наглющие глаза хищно сузились, оставляя лишь полоску цвета зеленеющей волны.       Сердце Калины застучало колко, будто материнское. Лилька зашипела и хотя было устремиться прочь от вертлявых когтей, но только веревки крепко ее держали. Тонкая рука, покрытая белой рубашкой, играющей на ветру как речная пена, платьишко приподняла и ехидно глянула под него, затем удовлетворенно, даже извращенно ласково заявила:       – Девочка-девочка…, затем, скрестив руки на груди, надулась, – но все равно какой-то чертик из табакерки… Эта симпатичней будет, — улыбнувшись хитро, молодое нечто прильнуло к боку Калины.       – Симпатичней будет и будет моя! — слова щетинистого великана грозно стукнули, как кулак по столу.       – И с чего это так?!, – завопили пухлые рыбьи губы.       – Я старше, я могу первый выбрать.       – Ага, разбежался! Тебе красавица дородная, а мне чучело огородное?! Лилька нахмурилась еще больше, а Калина будто иглу проглотила. Их обеих охватило какое-то странное чувство, от которого щеки горели, хотя внутри все как холодом сцепило.       – Не горюй, свыкнешься! И тем более, она еще молокососка, вырастет! Сколько тебе лет, рогатая?       Лилька икнула, когда увидела, что эти дикари уставились на нее. И молчала… не то от страха, не от гордости.       – Четырнадцать ей минуло, – пробормотала Калина за нее тоненьким голоском.       Большой дикарь удивился:       – Четырнадцать?! Да она даже для этого возрасту малявка… Значит может уже не вырастет! Больна чем-то?       – Не больна, просто такова, – продолжала Калина       – Да она же при родах сразу помрет!, – возразил бледнолицый.       Видя как его сопляк кривиться, старший утешал, игриво и злорадно:       – Ну, подожди-подожди… Зато смотри какая диковинка! Я в жизни таких ни разу не видел! Только на серебряных монетах кладов чернокнижников!       – Раз такая вся она хорошая, то бери ее, а мне длинноволосую оставь!       – Нет уж, ты, Лялька, даже на нее не заглядывайся…       – А что будет мне?, – лукаво прошипел младший.       – Ты лучше спроси, чего у тебя не будет…, – смуглый схватил его за загривок и грозно потряс его белесую голову, а затем, дав тяжелый подзатыльник, хохоча, ответил,– Башки!       – Можно ли слово мне молвить?, – как птичий щебет раздался вновь голос Калины. Лилька навострила уши. Дикари обернулись, и с шальной ухмылкой старший произнес:       – Хах! Валяй…       Они прильнули ближе к девушке, выжидая с забавой и любопытством, что же она собралась “молвить”. Калина выдохнула и заговорила:       – Не сочтите за дерзость, но хочу попросить я вас отпустить мою девочку…, – Лилька в непонимании и удивлении глянула на свою заступницу, а та не останавливалась, – она ведь еще совсем малютка, и раз уж вам обоим я по нраву, то пусть будет так, а я не перечу, я на все согласная, только бы ее не трогали…       – Да ты что?! Ты что?! Ты что?!, – запищала Лилька в негодовании, когда из глаз ее брызнули отчаянные слезы, – я тебя здесь одну не оставлю! Не выдумывай!       – Не слушайте ее! Она дуреха маленькая!       – Сама дура глупая!       – Лилит! Не перечь… Не перечь!, – пыталась приструнить её Калина, зажмурившись.       – Это ты чего думаешь, что мы делить тебя будем?, – разнесся грубый голос по ушам.       – Только если только пополам!, – язвил другой.       – Вот именно! Решай – вдоль али поперек!       И тут они расхохотались. Калине еще хуже стало. Увидевши ее горестное личико, смуглая морда взяла ее за щеки и потрепала, как кошку. В голосе его слышалась потеха и утешение:       – Не горюй, моя звезда, мы звери кровожадные, но к женщинам и девкам не такие уж жестокие       Убрав от нее потную лапу, дикарь отошел чуть от идола, уводя младшего за собой:       – Может отпустим? Раз уж сестрица ее так сильно просит?       – Поглядите-ка! Хех! Окаянный, ты что, в Миротворцы подался?       – Так, действительно, мелочь бесявая… Что ты сможешь с нее поиметь? Груди, бедер нет, еще и кривозубка…       – Ну отпустим ее и? Ты же со мной той делиться даже не подумаешь, мерзопакостный…       – А мелкую оставим тебе и тоже что? Грех на душу возьмешь?       – Да мне самому еще побольше года до восемнадцати! Хм, потерплю немножечко, зато будет время ее под себя подмять… Может привыкнет ко мне, буду ласкаться с ней как с котеночком… У нее и хвостик есть       – И чего-то ты лукавишь, я чувствую… А как же “чучело огородное”? Давай отпустим, не будем рвать сестрицыно сердце…       – Лучше б обо мне так пекся, раз такой семьянин! Нет уж… Лучше я буду два года чертенка за хвост дергать, чем совсем ничего…       – И прямо вытерпишь два годка то хотя бы?       – Ну вот смотри – у нее нет телес, у меня есть остатки совести, пойдет?       – А вдруг она маленькая все жизнь будет?       Бледнолицый закрыл глаза и хитро усмехнулся.