Сотканы из стали и крови

      Над ямой, за пределами ее стен, зияла пасть ночи — свидетельница бесчисленных смертей, усыпанная острыми зубами звезд, что удобряли собой этот жадный до человеческой плоти рассыпчатый покров.              Песок арены был холоден, как могила под босыми ногами. Он, точно живое существо и наблюдатель жестоких сражений, шуршит, тихо шепча о прошлых победах и поражениях, предвкушая кровавую пляску, что вот-вот должна была разорвать этот тягучий, почти сонный покой ночи.              В её руках, словно продолжение костей, которое девушка носила с той же естественной небрежностью, с какой хищник носит когти, покоились два клинка, отточенные до атомарной остроты. Второй ей пришлось достать для дополнительной обороны. И теперь оба лезвия с тихим звоном шептали друг другу обещания смерти на том древнем языке стали, что понимают лишь те, кто сам не раз стоял на грани и смотрел в бездну, пока бездна смотрела в ответ.              Волосы цвета графита, стянутые в тугие косы спускаются змеями по плечам, сверкают серебром, как лунные блики на водной глади. Точно расплавленный металл, застывший в причудливых узорах. Лишь несколько непослушных прядей прилипли ко лбу и вискам, выбившись из строгой причёски во время предыдущей схватки — мелочь, которая почему-то раздражала её больше, чем сочащаяся из рассечённой брови кровь. Васильково-серые глаза, холодные, словно зимнее море, были сосредоточены на противнике. Сквозь прицеленный взгляд сочился почти болезненный интерес, с каким ребёнок наблюдает за муравьём, что отчаянно пытается выбраться из спичечного коробка.              Лира невысока, но её фигура излучает уверенность дикой кошки, готовой к прыжку. В глазах стоит дымка застывшей ледяной глади, а в сердце упрямо клокочет раззадореная решимость, пока в это мгновение в голове воцарилась тишина. В этот миг её мир сузился до врага, ощущения стали в руке и до глухого стука собственного сердца, отдававшегося в висках, как если бы кто-то невидимый барабанил по черепу изнутри — мерно, настойчиво, напоминая, что время ещё не остановилось, но уже готово замереть по её команде.              Узкие зрачки не дрогнули под ярким теплым светом, бьющего прямо в глаза софита, не выдавали ранее принятую дозу наркотической сыворотки, которая за годы проведенные в яме успела стать частью ее самой, смешавшись не только с кровью, вьевшись в нее подобно яду, но и исказив само нутро человеческого естества, подчиняя себе эмоционально и физически. Осталась только функция, запустившая в теле механизм, запрограммированный на выживание.        Но иногда, в редкие мгновения между ударом сердца и ударом клинка, она ловила себя на мысли, что получает от этого странное, почти запретное удовольствие. Не от убийства как такового — нет, убийство было работой, грязной и рутинной, как уборка конюшен. А от того, как кровь разлетается по песку алыми брызгами, а тело врага обмякает, повинуясь законам физики, которые никто не может отменить. От того, что в этом мире, где всё контролируют другие, где её жизнь — не её, этот миг и эта секунда, когда клинок входит в плоть, принадлежит только ей. Может быть, это и есть свобода, — подумала девица однажды, стоя над трупом. Способность отнимать жизнь у того, кто пытается отнять её у тебя. Наёмница не была уверена, что это правильная мысль. Но она была честной.       Её противник стоял напротив, парень, крупный, как бык, но без явной маскулинности. Его фигура напряжена, точно натянутая струна, лицо уже успело покрыться испариной, хотя бой только начинался. Он наверняка знал о репутации этой девушки — о её беспощадности. Тяжесть собственного тела делает его медленным, он — старый хромой зверь, что не может догнать свою жертву. Клинок бойца грубый и тяжёлый, словно молот, но в его руках он становится лишь бременем. Парень смотрит на неё с презрением, полагая, что физическая мощь — это всё, что нужно для победы. Боец обладает грубой силой, но с недостатком техники.              Но сила ничего не значит, если клинок держит дурак. Сила — это ничто, если знаешь, как её сломать. Если не уметь её правильно направить, тогда ты оказываешься чем-то не более мяса. А мясо она умела разделывать.        — Слышал о тебе, — пророкотал оппонент, и его голос, низкий и раскатистый, разнёсся по арене, заставив несколько человек на трибунах одобрительно загудеть. — Серебряная фурия. Подумаешь, девка с ножами. Та наклонила голову набок, словно услышала что-то забавное, и в её глазах мелькнул огонёк, граничащий с чем-то безумным, который появлялся всегда, когда кто-то так наивно недооценивал её.       Лира знала, что её сила не в мускулах, а в технике. Каждый её шаг должен быть непредсказуем, а все движения — смертоносно точными. Руководит действиями только ледяной расчет. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. В этом бою важна не только сила, но и ловкость, а также умение предугадывать движения соперника.              — А ты, я смотрю, любитель громких титулов, — отозвалась непринуждённо, поигрывая клинком, позволяя свету скользить по лезвию и рассыпаться на мелкие блики, что плясали на её лице. — «Бык из Западных Трущоб». Тоже звучит гордо, да? Только вот быков, знаешь ли, на мясо пускают. Парень тут же обнажил в оскале свои пожелтевшие от курения зубы, глядя на неё с нескрываемым вызовом. — Посмотрим, кто кого на мясо пустит… Иди сюда, я быстро.— прорычал он. Девушка стоит напротив него, чувствуя, как пульс гонит кровь в виски, сердце стучит, словно молот по наковальне. На миг, все происходящее вокруг словно замедлилось. Сжимая клинки она ожидает. — Обещаешь? Значит меньше времени на скуку.— пропела Лира с притворной нежностью, от которой у него по спине пробежали мурашки, заметив, как напряглись его лопатки и дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Мне нравится, когда уверены в себе. Это делает финал таким… неожиданным. Для вас.              Вены вздулись на шее, лицо блестит от пота. Сейчас девушка решает дать ему фору, передавая инициативу на первое нападение в его руки.              Видит, как напрягаются мышцы предплечья, с затем меняется и угол его бедра. Наблюдает, как тот переминается с ноги на ногу, выбирая момент для атаки. Видит всё, за доли мгновения.              Боец бросается вперёд, наотмашь рубя с правого плеча, широко и с небрежной размашистостью, стремясь поразить её в грудь. Тяжёлый удар. Но не мастерство. Ошибка. Песок взлетает в воздух, словно испуганная стая птиц от такого резкого движения, застилая обзор мелкими песчинками, что больно впились в лицо.       Лира делает грациозный шаг вбок, мягко, почти лениво. Лезвие его грузного клинка рассекает лишь пустоту, пройдя в сантиметрах от рёбер, никак не задевает ее саму, только если бы она позволила. Но она не позволяет. Девушка всё рассчитала, угол атаки, скорость, точку опоры, даже то, как он перенесёт вес тела после неудачного удара, — за долю секунды до того, как он начал замах. Воздух рассекает погрязший в гомоне толпы свист стали, тот самый звук, который она любила больше всего на свете. Звук промаха. Чувствует его движения, словно на грани подсознания, точно прочитала мысли, которые он сам ещё не успел додумать. Будто смотрела на него со стороны, сверху, как на шахматную фигуру, которой осталось сделать последний ход перед тем, как её снимут с доски.        — Мимо, — пропела Лира, сверкнув глазами с торжествующим в них злорадством. Он двигался так предсказуемо. Так скучно.       Внезапно, девушка рванулась вперёд, прямо на него, подобно вспышке молнии, что разрывает ночное небо над Гьеди Прайм. Ее клинок сверкнул своим лезвием, отражая свет, а тело скользнуло ему навстречу и Лира ответила быстрым ударом снизу вверх, пытаясь задеть его живот, туда, где кожа мягче и мышцы не защищены рёбрами, там боль наступает быстрее всего, заставляя даже самого храброго воина согнуться пополам и забыть о защите. Парень успел отскочить — инстинкты сработали раньше, чем осознание, — но лезвие всё же оставило на коже кровоточащий след. Полоска алая, тонкая, как нить, протянулась от нижних рёбер к пупку, и Лира увидела, как по его лицу пробежала тень недовольства. Он чуть хрипит, теряя равновесие, и в этот момент Лира чувствует, как адреналин заполняет её тело. Теперь он может и будет осторожнее. Но не умнее.        — Ай, — протянула Лира с притворным сочувствием и её голос был мягким, почти ласковым. Таким тоном, которым говорят с детьми, когда те ушибают коленку. — Больно? Не переживай, скоро ты перестанешь чувствовать вообще что-либо.       Дыхание тяжелее, чем нужно. Небольшая дрожь в пальцах. Парень чуть хрипнул, теряя равновесие. Она почувствовала, как адреналин заполняет каждую клетку, разгоняя кровь и обостряя восприятие до предела. В ушах зашумело, самый приятный шум, который всегда приходил перед финалом.              Лира знала, что должна использовать каждую возможность, чтобы сократить дистанцию.              Парень, осознав, что его физическая сила не может одержать верх, начал действовать более агрессивно, но это лишь играло на руку девушке. Она использовала его силу против него, заставляя его тратить энергию лишь на промахи. — Тяжело дышишь, — заметила наёмница, когда он, запыхавшись, сделал шаг назад. — Бросай курить, это убивает лёгкие. Ну, в смысле, я убью тебя быстрее, чем рак, но всё же. Неприятно же, когда дышать нечем, а тебя тут ещё и режут. Парень взревел от унижения и бессилия, снова слепо бросился на неё, движимый инстинктом. Как они все похожи, — подумала Лира, уклоняясь от очередного удара так близко, что лезвие пронеслось где-то в волосах, в миллиметре от её лица, обдав ветерком и срезав несколько свободных прядей, которые медленно опустились, оседая пеплом на песке. Иногда кажется, что я убиваю одного и того же человека снова и снова, а он просто перерождается где-то и вырастает, чтобы снова встретиться со мной на арене.       Он рубил, бросал удары с дикой силой, но Лира ускользала, ее движения — быстрые перемещения и ответные контрудары. Боец, разъяренный, пытается схватить её за запястье, но она ловко ускользает, прокручиваясь под его рукой. Его медлительность — первая ступенька к могиле.              Лира использовала свои косы, чтобы отвлечь его внимание: когда металлические подвески звенели, создавая иллюзию движения, сбивая с толку его и без того затуманенный яростью разум. Внезапно, она сделала шаг назад, как будто собиралась отступить, но это было лишь уловкой. Его глаза горели торжеством — боец должно быть думал, что девушка испугалась, думал, что сейчас настигнет её и покончит с этим, и Лира видела эту мысль так же ясно, как если бы он произнёс её вслух. Как только он ринулся за ней, потеряв последние остатки осторожности, в этот момент девушка сделала резкий выпад, нанося удар в его плечо, заставляя надрывно закричать от боли. Песок взметнулся мутной тучей, застилая обзор. Миниатюрные подвески беспорядочно позвякивают друг об друга в унисон, как предвестники неизбежной смерти. Точно маленькие колокольчики на похоронной процессии, отбивающие ритм, которого никто не слышит.        Всю свою жизнь он был просто мясом, которое шло на убой, просто ждало своего часа.       Песок жадно пьёт кровь, который тут же впитывает её, точно давно не знавшее дождя поле. Лира смотрела на это с отстранённым, почти научным любопытством, как цвет жизни становится цветом смерти, на бесцветной при свете дня планете, что лишь к ночи озаряется красками. Кровь была единственным напоминанием о том, что внутри и неё самой ещё есть что-то живое. Что под этой бледной кожей и многочисленными на ней шрамами течёт та же самая красная жидкость, что и у тех, кого Лира убивает. Мы все одинаковы внутри, — думала она, наблюдая, как очередная капля летит на песок, оставляя тёмное, почти чёрное пятно. Рубиновые струйки капают из рассеченного предплечья, скатываясь с кончика клинка, падают тяжелыми каплями. Скоро он напьется досыта.              Девушка использовала свою скорость, чтобы обойти его с фланга, её ноги легко и бесшумно перемещались по песку. Она давно научилась не создавать лишнего шума, потому что шум привлекает внимание, а та предпочитала, чтобы её замечали только тогда, когда сама этого хотела. Он, задыхаясь, замахнулся на нее, но наёмница уклонилась — шаг, и уже была позади. Парень, недоумевая от её скорых перемещений, пытается перехватить противницу.              Скорость — её союзник. Лира играла с ним, как кошка с мышью, позволяя себе маленькую роскошь наслаждаться процессом, растягивая его как тягучую карамель.              Она использовала его неуклюжесть, чтобы провести серию быстрых атак, заставляя его отступать. Удар пришелся в его защиту. Их клинки столкнулись с таким грохотом, словно в небе ударил гром, рассыпав сноп искр в ночной темноте. Сталь протяжно завыла, Лире почудилось, что она слышала в этом звуке историю своего каждого удара, парирования и битвы, что оставила свой след на полированной поверхности клинка.              Ее взгляд скользнул по трибунам. Среди разгоряченной толпы Лира искала одно лицо на конкретном месте. Но его не было. Покровитель, всегда наблюдавший за ней. Его отсутствие было странным, тревожным. Чужеродная пустота ударила по груди. Что-то изменилось.              Идиотка…        — Ты отвлеклась, — сообщил он с насмешкой, и его здоровый кулак врезался ей в бок, выбивая воздух из лёгких, заставляя её согнуться пополам. Лира споткнулась, на одно предательское мгновение потеряв равновесие.       Воспользовавшись ее секундной рассеянностью, противнику удается быстро настигнуть ее, он сбивает Лиру с ног. Тело срывается вниз и шлепается, больно ударяясь, песок почти не смягчил падение, он забивается в глаза, в рот, в уши — словно сам некогда рассыпчатый союзник пытался задушить её прежде, чем это сделает враг.              Поначалу в руках удалось удержать лишь один клинок, другой же крайне неудачно выскользнул из пальцев, подчиняясь силе тяжести, и отлетел в сторону, бесполезный и недосягаемый, блеснув под светом лампы в последний раз, прежде чем песок проглотил его, словно уже празднуя скорую смерть своей хозяйки. Лира захрипела, когда тяжёлое тело навалилось сверху, пригвоздив её к земле. Груз сдавливает ее грудь, ребра трещат под таким сильным натиском как ветки засыхающего древа, еще немного и он ее просто раздавит. Расплющит, как насекомое, и кровь брызнет во все стороны, а толпа заорёт ещё громче. Последний клинок пришлось выпустить из цепких пальцев, когда она стала пытаться сбросить его с себя, но все без толку. Сердце лихорадочно норовит вырваться из грудной клетки.              Тело действовало само — отточенное движение блокировки, рваные вдохи, сжатые зубы. Клинок уже впивался в ладони, в которых она удерживала запястье врага — сталь дрожала, скользя к горлу, словно чуяла кровь.              Он давил, утробно рыча ей своей злостью в лицо, налегая всем весом.              — Да сдохни уже! — прохрипел боец, морда его близко, в сантиметре от её, перекошенная торжеством, с каплями пота, что падали на её щёки. Руки тряслись под силой собственного натиска, пытаясь пробить её захват. Горячее дыхание обдавало своей смесью дешёвого табака и гнили зубов. Такой большой и сильный, и так долго не мог справиться с этой "хрупкой" девчонкой.       Лира, несмотря на боль, усмехнулась. — Мечтай, — хрипя, выдохнула она. — Козёл.       А она — не отпускала. Он дышит тяжело, глубоко, будто собирается сокрушить её дыханием. Остриё рассекло эпидермис, и тонкая, горячая капля крови скатилась по шее, впитываясь в песок, смешиваясь с потом и грязью. Перед глазами поплыли тёмные пятна.              — Не смею претендовать на твою участь.— Прозвучало сдавленно.              — Ты не вечная, девка, — Он кивком указал на лежащий не так далеко от них труп, который уже почти скрылся под слоем песка, оставив лишь тёмное, влажное пятно, расползавшееся в разные стороны, как корни старого дерева.. В голосе появились нотки нетерпения, почти паники. Мол, почему это она ещё не сдалась?— Скоро навестишь того товарища.              — Он меня заждался? — спросила Лира с притворной заботой, несмотря на бегающий над ней ходуном клинок у артерии. — Передай, что я занята. У меня тут свидание с одним навязчивым типом.              Мышцы горели, руки дрожали неконтролируемой тряской, но она держала. Из последних сил, пальцами, что помнили, как сжимать сталь даже тогда, когда всё тело кричит от боли и требует отдыха. Потому что смерть — это было не для неё. Её тело несло боль, но разум… разум горел, как остриё клинка в холодном свете ночного светила. Лира не умрёт. Не сейчас и уж точно не от него. Она с ногтями врезалась в его запястье, мертвой хваткой до костей. Лезвие так и застыло в сантиметре от яремной вены.              И вдруг из её горла вырвался смех.              Сухой, до смешного хриплый. Сначала тихий, пробирающий до дрожи, как шёпот безумца в одиночной камере. Но с каждой секундой — громче. Жёстче. Чистый, как ярость. Безумный, как жизнь, вцепившаяся зубами в саму смерть и отказывается отпускать.              Лира смеялась в лицо смерти. В его растерянное лицо. И в этом смехе не было ни капли покорности. Только ненависть и отчаянная жажда жить.              — Сраный ублюдок…— прохрипела она с усилием сквозь зубы.              Что-то хищное и неподатливое сквозило в её лице и в этом жутком, неуместном смехе. И в этот миг он понял, пусть на краткий, проклятый удар сердца: она сильнее. Даже сейчас, вот так — под ним, с лезвием у горла.              — Выкуси — Глаза её полыхнули.              А потом — рывок. Сила, рождённая в отчаянии. Колено в пах. Локоть — в висок. Прежде чем он взвыл, скуля, отлетая вбок, его клинок, по инерции соскользнув, проносится в миллиметре от её лица и успевает задеть ее плечо. Жаркая вспышка боли отзывается из новой раны. Глубоко, но не смертельно.              Лира перекатилась, вцепившись в песок, кашляя и всё ещё смеясь, уже сквозь слёзы, хрип и нечеловеческую боль, что разрывала изнутри. Смех будто рвался из груди, как раненая птица выпущенная в небо, точно сигнальная ракета. Она давно стояла на краю бездны и уже перестала бояться. Втянула воздух — глубоко и жадно, так, что закружилась голова и перед глазами поплыли тёмные пятна. Собрала остатки сил, разбросанные по песчаной арене вместе с каплями её собственной крови и клочьями плоти.              Девушка переместилась в сторону, мгновением позже снова оказавшись на ногах и с клинком в руке. Раз. Два. Повторно втягивает воздух. Плечо ноет, пульсация расходится по каждому нерву отдаваясь в кончиках пальцев глухим, ноющим эхом.              Песок летит в воздух. Она реагирует. Лезвие свистнуло в миллиметре от её горла, девушка почувствовала, как воздух разрезает сталь, вибрация от удара гулко отдаётся в стиснутых зубах, на скулах заиграли желваки.              Клинки снова скрещиваются. Они встретились с глухим стоном, но его удар пришелся ниже, нанося еще одну рану, уже поверх ее бедра: лишь неглубокое рассечение. Не критично. Жить можно.              И все же тупая боль, которая стремительно стала распространяться по ноге, не радовала… Порез стал сочиться кровью, оттого противно саднил. Наёмница почувствовала, как нога начинает неметь, мышцы резко сводит судорогой, а боль пульсирует в такт сердцу.              Второй клинок в его левой руке, который некогда лежал в ее же руках, тянется к её ребрам. Она видит.              Лира уходит ниже, но мышцы ноги норовят подвести, ослабев, грозя оставить её беззащитной перед его ударом.              Используя его собственный импульс, из последних сил резво приседает и проводит круговой удар, который сбивает его с ног. Он моргает, глухо дышит, словно загнанный зверь. Резкая смена положения его дезориентирует, но тем не менее, парень успевает подорваться на ноги. Но не защититься.              Она использовала это мгновение. Быстрый выпад, направленный не в дырявую защиту парня, а в незащищенное бедро.       Лира действовала, ее удар стал нацелен на нервные окончания, на суставы.              Финальный аккорд — выверенный удар в артерию под коленкой.              Песок взвивается, когда она ныряет под его удар, разворачивается, проводя резкий рубящий по голени. Не в кость. В мышцы. Там, где боль сковывает в судороге. Где нога перестаёт слушаться.       Парень орёт, заваливается на колено.              Вот и поквитались.              Он пытается отшатнуться. Бьёт левым кулаком, грязно, без четкой траектории.              Лира была уже за его спиной, прежде чем он успел понять, что произошло. Разворот — плавный, как в танце. Затем резкий рубящий удар, не в кость, а в мышцы плеча, где сухожилия держат руку, словно нити держат марионетку.              Песок пьёт кровь.       Пьёт и пьёт. Жадно, не насыщаясь, впитывая её в себя, как старая, вечно голодная тварь, что кормится чужими жизнями вот уже много лет, с тех пор, как первые рабы вышли на эту арену.              Его пальцы разжимаются и сталь тихо валится на песок.        — Сука, — шепчет он.        — Остроумно, — отозвалась Лира, и её голос был спокойно-скучающим, будто она обсуждала погоду, а не стояла над поверженным врагом, готовая нанести последний удар. Свет скользнул по лезвию, отразившись в её расширенных зрачках. И тогда, когда он ещё не верит, что проиграл, когда его кровь ещё не поняла, что ей пора вытечь из тела, когда глаза его ещё полны ярости и удивления, она дёргает клинок в сторону, рассекая горло до хребта.              С расширенными глазами, с багровым ручьём, вытекающим из горла. Он хочет сказать что-то напоследок, но кровь заглушает голос. Парень ещё не успел осесть на колени — кровь хлестала из его горла, забрызгивая песок, её сапоги, даже кончики пальцев. Боец стоял на коленях, раскачиваясь вперёд и назад, словно молящийся перед алтарём, и смотрел на неё снизу вверх. Он сделал слабое, судорожное движение рукой, будто хотел схватиться за воздух. Но уже не смог. Он захлебнулся собой.              Парень уже падал, сражённый, но её взгляд оставался прикован к его глазам — до самого конца. Пока в них ещё тлело осознание, до тех пор, пока они не померкли и в них не угасло то невинное непонимание того, как всё могло так закончиться.              Тишина внутри Лиры была абсолютной.              Он рухнул, как подкошенное дерево, орошая песок своей кровью, его тело подрагивало в последней судороге, словно пыталось убежать от смерти, которая уже настигла его.       Песок жадно пьёт его жизнь, не в силах утолить свою вечную, ненасытную жажду. Когда смерть перестаёт быть трагедией, когда крики врагов звучат для тебя как колыбельная?       Лира же просто стоит напротив, с клинком, опущенным вдоль бедра.              Стоит над ним, словно ангел смерти, чьи крылья давно вырваны из хребта, но всё ещё продолжают кровоточить.              Победа не была сладкой, но она была реальной. Серебряный отблеск ее клинка стал признаком того.              Лира поднимает свой клинок, и капля крови, сорвавшись с лезвия, падает в песок, знаменуя конец еще одной жизни.              Девушка стояла перед ним, недвижимая. Секунда, две… три.       Затем она медленно опустила взгляд на свой клинок. Её дыхание было тяжёлым, не от усталости — от удержанного зверя внутри.              Она шагнула вперёд и почти ласково провела лезвием по разорванному горлу бойца — не добивая, а собирая кровь, как винодел тянет пальцы по стеклу бокала, пробуя на вкус урожай этого года. Как священник собирает жертвенную кровь на алтаре, чтобы принести её в дар богам.       Кровь, тёплая, вязкая, густая, стекала по клинку в длинной чернильной полосе. Лира подняла клинок — медленно, театрально, точно знающая, где чьи взгляды, кто затаил дыхание, кто уже шепчет её имя.              И тогда она подняла лезвие к лицу — одной рукой взяла его за обух, другой, в полной тишине, обхватила лезвие целиком. Пальцы её сжали лезвие крепко, без тени сомнения — и резкий жест вниз, как будто стирала с него чужую суть, чужую жизнь.              Металл вгрызся в её собственную ладонь. Острая боль. Её кровь смешалась с его.       Брызги сорвались с лезвия и ударили в её лицо — на щёку, подбородок, губы. Несколько капель залили рот, она разжала губы и высунула язык, слизывая то, что оставил бой.              Не обтирая лицо, не обращая внимания на собственную рану, Лира наклонилась, с глухим металлическим лязгом она подняла второй клинок с песка. Своё оружие. Свою волю.       Теперь оба были у неё.              И затем, не спеша, развела руки в стороны, клинками ввысь. Позу её можно было бы принять за жертвенную, если бы не выражение лица — это был вызов, брошенный всем этим людям, что смотрели на неё с трибун, требуя крови и зрелищ. Если бы не эта странная, полубезумная улыбка, искажавшая её черты, делающая её похожей на святых с древних витражей, что сгорали на кострах, но не отрекались от своей веры. Это был жест воительницы, которая знала, что на неё смотрят и требовала этого взгляда. Непокорённая.              Шаг.       Вздох.       И она вскинула руки ввысь, как актриса, завершившая последний акт. Быть может та была воплощением самой смерти — той самой древней богини, что пожирает души павших воинов и провожает их в последний путь, чьё имя боятся произносить вслух, но чью волю исполняют все — от императора до последнего раба.              Кровь на её лице. Кровь на её пальцах. Жест безумный. Прекрасный. Кровь капала с пальцев. Стремилась вниз по коже лица, стекая по шее и дальше за ворот пропитанной потом рубашки, где билось сердце, которое никак не хотело останавливаться..              На трибунах замерли.       А потом грохнул рев. Ликующий, истеричный и одурманенный чужой победой.       Зрители орали её имя — кто-то хрипел от крика, кто-то бил в стены арены, кто-то просто выл.              Она выжила. Она запомнилась. Она снова свободна — хоть на мгновение.              Лира поворачивается и уходит, оставляя за собой окровавленную арену, ликующие толпы, двух мертвых юношей.              Ее шаги тихи и уверены, но в плечах чувствуется усталость. Впереди — темный коридор, ведущий в комнату, где нет ни славы, ни почестей: лишь одиночество и бесконечные ночные кошмары. Её путь вел в темноту. Туда, где обитали тени и где смерть была ее единственным компаньоном.       

      ✵ ✵ ✵

             Алвиш не сразу ответил. Лишь чуть повернул голову в сторону, приподняв густую бровь, точно старый волк, лениво следящий за тем, кто пытается к нему хитро подкрасться.              — Предложение, говоришь.? — протянул он, неторопливо откидываясь в кресле. Пальцы с массивными перстнями коснулись подлокотника, постучали по дереву с размеренной нервозностью. — У меня их тут по три на ужин. Девок, бойцов, дурь, сделки. Чего именно ты хочешь, мальчик Харконнен?              Плотный седой старик с презрением в глазах, наливает себе мутный спирт.              Фейд не отвёл взгляда от арены, где девушка, тяжело дыша, отошла на шаг, готовясь к следующей атаке. Рана на её плече сочилась кровью, но глаза — светились льдом, от которого у него по спине пробежала странная дрожь.              — Я хочу ту, — отозвался он тихо. — С ямы. Она — твоя? Или только аренда?              Алвиш сморщил нос, шумно выдохнув, будто понюхал прокисший спирт.              — Лиру хочешь? — Хмыкнул. Отхлёбывает из граненого стакана. Вздыхает, поворачиваясь медленно, с прищуром.              — Ты не первый, кто на неё глаз кладёт. Но у тебя, в отличие от прочих, есть привилегия выкупать живое мясо, как деликатес. Только вот я, в отличие от простаков, — не идиот.              Пауза.              Алвиш хохотнул, как собака, подавившаяся костью. Потом примолк. Они оба молча смотрели, как Лира выскальзывает из захвата.              — Ты говоришь, как будто речь идёт о чаше вина, а не о главной звезде арены. Не считая ставок. Не считая эксклюзивных заказов на устранение… проблем. — Усмешка слетает со старческих губ, пропитанных алкоголем.— Она не товар. Она инвестиция.              — Все — товар. Просто одни ломаются быстрее, чем другие. Думаю у нее был хороший срок службы. Но пора обновить ассортимент.— Парирует Фейд. — Ты, выходит, с одной девчонки снимаешь больше денег, чем с гильдийских наркокурьеров? — с прищуром отозвался Харконнен. — Неудивительно, что тебе ещё сладко живётся. Даже если уже не стоит.              Алвиш поднял бровь.       — Всё ещё стоит. На деньги. Лира — не просто товар, сынок. Это моя главная кукла с ножом. Доход с неё как с трёх боёв в один вечер. Даже старухи ставят на неё свои пенсионные. Она — Яма. Живая легенда здесь. Публика её боготворит. Без неё… будет пусто. Скучно. Мне придётся, о, ужас, искать новый бренд.              Старик вновь усмехается, делает вид, на самом же деле давится прокуренным воздухом, а в глазах напряжение.              — Хорошая попытка. Но не на того нарвался, Харконнен. Ты думаешь, если носишь фамилию с гнильцой власти, можешь щёлкнуть пальцами и всё, что блестит, твоё? Девчонка — не игрушка. На ней моя зависимость — от её выручки.              Фейд наклоняется вперёд, в голосе появляется сталь. Юноша чуть склонил голову, уголок губ искривился в той самой харконненской полуулыбке, за которой обычно следовало убийство.       — Всё, что ты сказал, — лишь подтверждение её цены. А не отказ от сделки. Назови её. Я заплачу. Или…приду и заберу без оплаты.               Алвиш встречает взгляд, нахмурившись.       — Угрожаешь? На моей территории? Ты хоть представляешь, сколько предлагали за неё? Я думаю, ты ещё не понял, что она не просто боец. Она — убийца, которой я доверяю. Ни один контракт не был провален. Её тело — идеальный инструмент. А её лицо? Клиенты платят тройную цену просто за контраст между хорошим личиком и тем, как она рвёт людям глотки.— К концу столь информативной тирады его голос начал садиться, отчего он хлебнул еще напитка из стакана, дабы смочить горло.              Фейд на секунду прикусывает язык, чтобы не показать раздражение. Потом неестественно мягко, почти с удовольствием.       — Значит — блефуешь.— Голос наследника стал ниже, спокойнее. — Ты держишь её в клетке, потому что боишься, что на свободе она разорвёт тебя первым… И ты лжёшь. Ты не доверяешь ей. Ты боишься её. Я заметил, как ты на неё смотришь — как на хищника, которого сам вырастил, но каждый раз проверяешь, не снят ли с клетки замок.              Он усмехнулся краем губ.       — Ты лжёшь так, будто надеешься, что я из вежливости не замечу. Я чую обман за версту, не пытайся меня надурить. Ты сам только ещё больше подкрепил стоимость девушки вышесказанными фактами.              Тяжёлая пауза. Алвиш молчит. Потом, словно сдаётся.       — Сумма?              — Я даю тебе шанс стать богаче и остаться живым. Или можешь ждать, пока кто-то не вспорит тебе брюхо по просьбе той, кого ты якобы «контролируешь».              Алвиш задумчиво смотрит перед собой. Потом с тяжёлым вздохом владелец ямы усмехнулся — не сердито, скорее как старый шулер, проигравший хорошую партию.       — Я сниму с неё контракт в системе. Тебе повезло, что я стар. И что азарт во мне ещё жив, — медленно сказал он. — Я отдам тебе ее, Харконнен. Но предупрежу: Лира тебя не обнимет. Не будет слушаться. Не будет ласковой. Её зубы — острые, и на твою глотку они могут сесть в первую же ночь.— Затем он назвал сумму в четыре раза выше, чем запрашивал за любых других своих чемпионов.              — Тогда пусть попробует. Потому что я не ищу ручных. Я ищу тех, кто уже видел, как выглядит дно. И выбрал не ползать, а грызть путь наверх.              — Я заботливый продавец, — поднял руки старик, подражая святому. — Предупреждаю. Мало ли. Ты ведь не хочешь приобрести товар с трещиной. Хотя… в наше время это даже мода.              Фейд настоял.       — Передай бумаги и подготовь её. Я заберу её сегодня же.              Наконец Харконнен взглянул на Алвиша. Взгляд у него был безжалостный. Такой бывает у палачей, у детей, вырывающих крылья мухам, и у мужчин, которые видят то, что решили забрать.              — Ты пожалеешь об этом.— Вкрадчиво и с хрипотцой произнес хозяин ямы.              — Если пожалею — значит, она стоит этого.— Не уступая бросил в ответ.              Фейд не спеша поднял руку и одним лёгким движением пальца вызвал перед собой тонкую голографическую панель — мерцающий в воздухе небольшой прямоугольник, покрытый символами и цифрами валюты «Соляриев».              От микроскопического круглого чипа, плотно вживлённого за ухом юноши, к панели протянулась едва заметная светящаяся нить, словно живая жила, соединяющая сознание Фейда с банковской системой в реальном времени.              — Семьдесят семь миллионов Соляриев, — спокойно произнёс Фейд, проводя по голограмме финальные штрихи и подтверждая перевод.              Пара мгновений — и на экране Алвиша вспыхнуло уведомление. Крупнейшая сумма в истории этой ямы перелилась на его счёт.              Хозяин ямы прищурился, оценивая цифры и вслух удивляясь:        — Семьдесят семь миллионов, говоришь? Ха! Да это ж рекорд! Такого выкупа я тут не припомню.              Он провёл пальцем по краю шеи, привычный нервный жест, будто пытаясь проглотить комок жадности и одновременно признать неизбежность сделки.              — Но деньги, они любят тишину, юноша, — добавил Алвиш с хитрой улыбкой. — Ты теперь хозяин и я не собираюсь ставить палки в колёса.              Фейд сдержанно улыбнулся в ответ, его холодный взгляд скользнул по лицу старика. Затем он крепко пожал руку Алвишу, сигнализируя, что их соглашение нерушимо.              — С вами было приятно иметь дело, — произнёс он со всей серьезностью, пожимая руку мужчине. Сделка заключена, и внизу, на арене, Лира всё ещё сражалась, не подозревая, что уже обрела цену, способную изменить её судьбу навсегда.       

      ✵ ✵ ✵

             Она возвращается в свою скудно обставленную каморку. Безопасную ли.? Лира вошла, волоча за собой ноги, и дверь за её спиной хищно щёлкнула — как пасть, захлопнувшаяся на добыче. Комната встретила её не как убежище — как гроб.              Слишком тихо. Слишком ровно.              Лира прошлась мимо стола, не глядя на еду, которую ей принесли — запах вызывал тошноту, а не голод.              В висках гудело.       Где-то в центре груди уже жгло: знакомый горячий звоночек. Сыворотка. Её действие почти вышло.              Тело вибрировало. Ломота под кожей была уже не просто фоном — она пульсировала в ритме с её дыханием, в ритме с кровью.       Плечи подёргивались едва заметно. Кончики пальцев подрагивали. Не от страха — от ожидания.              В памяти всплывают лица убитых ею, их крики, их страх. Лира не испытывает ни сожаления, ни раскаяния. Это цена, которую она платит за жизнь. Каждая победа — лишь напоминание о цене, которую пришлось заплатить.              Память — её проклятие.              Лира встала у умывальника. Смотрела на себя. Глаза как затянутое небо. Вены под кожей — тёмные, как трещины.       Дыхание слишком громкое. Точно в пещере. Как будто за спиной не пустота, а… кто-то.              Она вздрогнула. Обернулась. Никого.       Но всё внутри затянулось в узел.              Рядом на стене — лампа.       Она моргнула.       Словно подмигнула ей.              Один раз.       Затем — ещё.       Замигала.       Щёлк.              — Нет, — тихо сказала она. — Нет, нет, не сейчас.              Щёлк.       Треск.       И всё.              Лампа треснула. Сначала изнутри, как лопнувший сосуд. Потом снаружи — резким щелчком, будто хрустнула кость.              И свет, как будто осел. Стал грязным, ржаво-жёлтым, а потом… потускнел. Просто исчез.       Медленно.              Ползущая тьма. Холодная. Осознанная.              Она знала, что это.              Такое уже было. Не раз. Каждый раз — хуже.              Сыворотка.       Срок дозы вышел.              Тьма.       Непроницаемая. С маслянистым привкусом угля на языке.              Участившийся стук сердца начал звучать нарастающим набатом в ушах.              Лира вдохнула, затем нервно облизнула потрескавшиеся губы.              Раз.       Два.       Три.?              Что-то на краю зрения… задвигалось. Как пятна. Тени. В углу комнаты. В углах глаз. В глубине черепа.              Она медленно обернулась.       И комната уже была другой. Изувеченной.              Шершавые стены теперь дышали, влажно, липко. Из трещин в штукатурке тянулись пальцы. Много. Тонких. Сломанных. С обрубками ногтей.              — …Ты… нас… не… добила… — Шёпот прошёлся по коже, как лавина.              — Нет, — выдохнула Лира. — Нет.       Она всматривалась. Нет, это просто глюк. Глюк. Сыворотка кончается. Это реакция, не больше. Это не…              Шорох.       Справа.       Нет, сзади. Нет — в ней.              Голоса налезали один на другой, как трупы на боевом поле. Крики. Хрип. Смех без рта.       Она отшатнулась и налетела спиной на чью-то грудь. Твёрдую, окровавленную.              Голова с расколотым черепом склонилась к её плечу. Боец из ямы, которого Лира вспорола заточкой. Он не должен был говорить, у него не было нижней челюсти. Но он говорил.              — Мы… с тобой… под кожей…              Она с глухим стоном упала на колени, зажмурилась, обхватила голову руками. В ушах звенело от гнилого шепота. Её трясло. Холодный пот стекал по лопаткам.              «Это не реально. Это не реально. Сыворотка. Это всё от неё.»              — Вы… мертвы, — прошептала она в колени. — Вас нет. Я вас убила. Убила. Вы… не должны говорить.              Из угла комнаты выполз силуэт. Размытый. Как бы из пыли.       А потом ещё один.       И третий.       Все шли молча. Без лиц. Без звука. Только капли крови с их пальцев, падающие на пол. Или это капли с её висков?              Они останавливали дыхание. Не своим видом. Своим молчанием.              — Вы… не настоящие, — хрипло прошептала она. — Я знаю.       Треск. Лампа над ней вспыхнула снова — и в этом мигающем свете Лира увидела их. Всех. Вокруг. Они стояли полукругом. Разбитые лица. Кишки, тянущиеся по полу, как щупальца. Одноглазая женщина с ножом в гортани. Коротышка, которому она свернула шею.              Они смотрели. Без глаз. Но смотрели.              — Убей… себя… — прошипел кто-то из них.       — Или… мы… придём… снова… — добавил другой.              — Нет, — всхлипнула она. — Хватит. Я… я просто… дождусь. Ещё чуть-чуть. Это пройдёт.              Ногти впивались в уши, как будто можно было заглушить звук, который шёл изнутри черепа.              Лира свернулась у стены, зажав колени, дышала тяжело, сдавленно. Каждый вдох — как через воду.              «Нужно не смотреть. Не думать. Нужно дождаться. Пройдёт.»              — Мы в тебе. Мы с тобой. Мы — ты.              Руки. Куча рук. Касались её кожи, как насекомые. Тянулись из пола. Из стен. Изнутри.              — Нет, — Лира захрипела, — Нет. Я… я помню, как это начинается. Я помню. Это просто…       Сердце билось с размахом.              — Смерть, — прошипело ей в ухо. Холодно. Словно лёд приложили к затылку.              Девушка отшатнулась. Спина упёрлась в стену.       Она хотела дышать — но горло сжалось.              Один упал на колени. Его лицо слилось с её тенью. Руки дотянулись до лодыжек. Холодные, как металл.              Шёпот. Внутри ушей.       — Убивай. Убивай. Убивай.              — Нет, — прошептала она.              Темнота колыхалась, как вода. Шептала ей, что она дома. Что она была рождена в этой темноте. Что она — и есть темнота.              — Прекрати, — простонала Лирия, почти по-детски. — Прекрати. Прекрати. Прекрати.              Стук.              Дверь распахнулась.       Яркий свет ударил в глаза, как плеть.       Силуэт в дверях.              Голоса рассыпались, как пепел.       Осталась только она, прижатая к полу, словно застывшая под прозрачным гнётом.              Лира резко дёрнулась, сердце застучало как бешеное.       Голос. Живой. Настоящий.              — Эй, — хмыкнул охранник. — Подъём, боец. Алвиш хочет тебя видеть. И у него терпения, как у гончей с поносом.              Всё тело сводило судорогой.       Она не сразу смогла подняться — ноги дрожали, как тростники на ветру. Её мутило. Шёпот в голове ещё не затих. Но из тьмы за спиной уже не тянулись руки. Только её тень, длинная и надломленная.              — Пошли. Хозяин ждёт тебя.              Когда она прошла мимо охранника, тот бросил на неё взгляд и брезгливо скривился.              — Ты как будто вылезла из могилы. Чёрт тебя дери.              Она не ответила.       Она посмотрела на него.              Он был реальным. Наверное.              Но на мгновение ей показалось, что вместо зрачков у него… пустые глазницы.       Лира знала: тени остались.       Но свет от двери держал их на поводке. Пока что.              И тогда она просто кивнула.       Потому что говорить — значит дать панике голос.