Сотканы из стали и крови

      Девушка шла на ватных ногах, но держалась. Как всегда. Словно это был не конец, а просто… ещё один раунд. Хотя внутри всё ныло — мышцы, кости, даже воздух в лёгких казался ядовитым.              Кабинет Алвиша встретил её, точно старый знакомый.              Мужчина сидел у стола, будто был занят делом государственной важности, хотя, скорее всего, просто криво склонив голову, пытался решить головоломку из собственного отражения в бокале вина.              — Вот и ты, звезда нашего убогого театра, — хрипло начал Алвиш, не поднимая глаз от бокала, в котором танцевали отблески тёмного вина. — Ты же знаешь, как я тебя люблю. Моя главная ставка, личный ассасин и источник дохода. — Его голос был колюч, как ржавая проволока. — Отпустить тебя? Ха! Это всё равно что подарить мышам дом с ядом внутри.              Лира молчала, подавляя бьющую дрожь по рукам, сжимая ладони в кулаки.              — Но деньги — они штука упорная, — продолжал старик, наконец подняв взгляд, полный цинизма.       Его взгляд — смесь жадности, усталости и какой-то извращённой нежности — встретил её без улыбки.              — Режь ближе к кости, старик, — прохрипела она.              Он наконец поднял глаза.       — Грубовата ты, девочка. Могла бы хотя бы деликатно поинтересоваться, зачем я велел притащить твою многострадальную тушку.              — Предчувствую неладное, вот и экономлю слова.              — Садись, — сказал он. — Или падай, как тебе угодно. Сегодня ты — гостья.              — С гостей обычно не требуют крови, — отозвалась недовольно.              — А с тебя не требуют. Тебя уже… выкупили.              Он щёлкнул пальцами, и охранники исчезли. Кабинет стал тише.       Даже стены, казалось, притихли.              — Бывает в жизни…момент. Перелом. Щелчок. И вот — всё меняется.       Лира замерла. Веки дрогнули, но больше — ни мышцы.              — Кто?              — О, ну ты же не думала, что я буду тебе всё до последней капли в рот вливать? — усмехнулся он.       — Ах… — с вдохновением вздохнул Алвиш, — тут всё как в древних сказках. Таинственный покровитель. Не назвать, не узнать, не потрогать. Но богат. Очень. Настолько, что я даже не поторговался, представь себе. Просто… взял. И отпустил.              — Я не товар, — выплюнула она.              — А кем ты была? — и в голосе — хруст гнилых конфет. — Всё это время?              Лира сжала кулаки сильнее, в кожу впились ногти, оставляя следы полумесяцев. Её горло саднило.              — Зачем ты мне это говоришь?              — Потому что ты больше не моя. И потому что прощаться стоит со вкусом.       Он достал ампулу. Та самая. Та, что держала её, как невидимая цепь, все эти годы.              — Последняя, — сказал он. — После неё — никакого спасения. Только ломка, истерика и, быть может, пробуждение. Если не сдохнешь.              — Не хочу. — Хочет, еще как.              Алвиш встал, подошёл, начал медленно, почти любовно, перекладывать ампулу с подноса в руки.              — Ты никогда не хотела. Это было частью очарования, — сдавленно усмехнулся он. — Но теперь ты — не моя. А значит, и ломка — тоже не моя.              Старик наклонился ближе.       — Я мог бы оставить тебя без этой дозы. Просто… выпустить за дверь. Посмотреть, как ты задыхаешься. Как извиваешься. Но, знаешь, я сентиментален.              Прикрепив насадку с иглой к ампуле, он вонзил иглу ей в плечо.              — Это мой прощальный подарок. Чтобы ты ушла красивой. Чтобы тот, кто тебя купил, думал, что ты — золото. Не ржавое железо со шрамами.              Жжение ударило по венам. Тепло, липко, как яд с привкусом меда. Её ноги подкосились. Она упала на колени, упираясь рукой в пол.       Алвиш склонился ближе. Прошептал:              — И если твой новый хозяин не сможет тебя приручить… я с удовольствием куплю тебя обратно. По частям.              Его дыхание воняло старым вином и дешёвыми победами.              — Прощай, птичка. Вылетай, но помни: если твои крылья вдруг сломаются — я здесь. Я всегда здесь. Я — твоя Яма. А Яма не забывает.              И где-то там, в глубине угасающего мира, это почему-то болело сильнее, чем последняя доза.       Мир плыл. Контуры комнаты дрожали, как ртуть.              И с этой горькой ухмылкой, с такой же, с какой впервые встретил её на арене, он отвернулся.              Лира уже не слышала. Или слышала — где-то глубоко, под водой. Алвиш отступил, и на его лице — всё ещё та же кривая ухмылка, которой он когда-то встречал её, когда девушка впервые вошла в бойцовский круг.              На полу осталась только она.              А в её сознании — пустота.              Клетка захлопнулась. Или открылась?       

      ✵ ✵ ✵

             Темнота подземного хода казалась густой, как дым, обволакивающий прохладные стены. Двое охранников несли Лиру — тело её было почти безжизненным, но лёгкое сопротивление всё же сказывалось — то и дело проскальзывали судороги, слабые вздрагивания.              Выйдя в узкий коридор, они остановились у массивной металлической двери, украшенной старинными эмблемами, которые давно выцвели от времени и пыли. За ней ждал Фейд.              Он молча протянул руки и с несвойственной бережностью перехватил девушку, словно приложив дитя к крепкой груди, для успокаивающих объятий. В воздухе витал едва уловимый запах впитавшегося в ее кожу пота, смешанный с горечью последних часов борьбы.              — Она ещё жива, — коротко произнёс Фейд, не отводя взгляда от девушки, — хоть и едва.              Охранники молча кивнули и отошли, оставляя пространство для молодого наследника Харконненов. Он медленно спустился к дороге, где под светом тусклых неоновых ламп мерцал его транспорт — машина, которая больше походила на слияние классического люкса и технологий.       Кузов с чёрным зеркальным покрытием, плавные линии и светящиеся по контуру полосы — словно живая тень среди бетонных развалин Гьеди Прайма. Она невысоко парила над дорогой на электромагнитных импульсах, едва касаясь асфальта.              Фейд аккуратно уложил Лиру на мягкое заднее сиденье, окружённое стеклянными панелями с затемнением, создавая иллюзию безопасности и уединения. Едва сев за руль, он повернулся к стоящим вблизи машины людям.              Алвиш только усмехнулся, сквозь зубы.              Харконнен кивнул, нажав кнопку и активируя двигатели машины. Лёгкое жужжание и вибрация — и машина с мощным рокочущим рыком, возникшим на секунды после, сорвалась с места мчась над дорогами.              Свет неоновых вывесок размазывался за окнами, пока они удалялись от теней ямы и старых греховных деяний.

      ✵ ✵ ✵

             Барон Владимир Харконнен сидел в своём огромном кресле, окружённый полумраком и тяжёлым запахом дорогих духов. Его губы чуть тронула усмешка — не просто так, а как у хищника, которому очень нравится тот факт, что вот-вот начнётся игра.              — Сядь, Фейд, — голос Барона лениво прокатился по комнате, точно жирный слизень по мрамору. — Мне нужно взглянуть в глаза человеку, который официально потратил больше, чем мы отдали за десять шпионов на Арракисе, на полудохлую шавку с бойцовой арены.              Фейд стоял, сложив руки на груди, выражая изысканное равнодушие.              Барон, ползая взглядом по бумагам с цифрами:       — Я смотрел счета. Это ты теперь чем занимаешься? Гуманитарной помощью?              Фейд кивает:       — Да. Фонд по спасению неадекватных. Ты будешь следующим. Как-никак, семейные ценности.              — Слушай сюда, мальчик, — начал он, почти не поднимая глаз от кубка, — я люблю тратить деньги. У меня их больше, чем у императора. — И всё же, — продолжил Барон, — ты решил потратить кучу на девчонку из какой-то подземки. Серьёзно?              — Экзотика — дело тонкое, — бессовестно ухмыльнулся Фейд. — Игрушка с историей — она стоит дороже всяких драгоценностей.              — Потратить целое состояние на какую-то грязную девчонку, от которой даже крысы разбегаются?—напирал Владимир.              Фейд не поднял глаз, не спеша вытянул руку и взял бокал с мутным вином. Он повернул его в руке, словно размышляя о вкусе:              — Это не просто девчонка, дядя.— его голос был спокойным, но со скрытым вызовом. — Зверь, который приглянулся мне.              — И что, теперь ты её ещё и лечить будешь? Перевязки делать? Ночами сидеть у постели, читать сказочки? — Барон склонил голову набок. — Знаешь, как вы с ней будете выглядеть со стороны? Как принцесса и её декоративный кролик. Только наоборот. Ты — кролик, если не понял.              Фейд раздраженно закатил глаза. Барон это заметил. Насладился.              За этим последовало непреклонное:       — И вот что, мой сладкий племянник: раз уж ты купил себе зверушку, будь добр убирай за ней сам. Хочешь игрушку корми её, пои, вылизывай, черт возьми, если понадобится. Но если я хоть раз услышу, что ты попытался спихнуть эту живность на моих людей — она сдохнет. У тебя на глазах. Я её сам задушу, а потом будешь нюхать её волосы на память. Понял? Это будет… полезно. Для развития характера. Хочешь животное — дрессируй.              — Ты хочешь, чтобы я выучился на санитарку? — С невозмутимостью откинувшись на спинку, уточнил он с неверящей насмешкой.              — Смотри, мальчик. Я разрешаю тебе играть. Но если она сломается — не приноси мне её обломки. Мне уже хватает одного испорченного родственника.              Фейд тихо выдохнул, коварно улыбаясь.       — Всё понял. И, знаешь… думаю, она бы тебя тоже с удовольствием задушила.              — Милый мальчик, — Барон оскалился, — у меня это вызвало бы только стояк.       Барон ещё посмеивался — грудное, мерзкое урчание, как у старой рептилии, переваривающей что-то всё ещё живое.              Фейд терпел.              До поры.              — Она — мой зверь. А я умею приручать. В отличие от тебя, я не ломаю кнутом. Я заставляю жрать с руки. Сначала из интереса. Потом — из зависимости.— с острой язвительностью бросил Фейд и встал.              Он поклонился с вежливостью, которая едва скрывала яд в глазах.              — Благослови меня, дядя. Чую, у меня сегодня намечается что-то интересное.              Барон смотрел ему вслед:       — Я хочу, чтобы ты понял: зверь — это не игрушка. Это ответственность. Если она умрёт, я решу, что ты слаб. И мне такие наследники не нужны.— наклоняется, его голос становится тише, опаснее.              — А если кто-то другой дотронется до неё — умрёт уже он — Фейд сквозь зубы — Можешь спокойно спать, дядя. Мне чужих рук на ней не нужно. Мои справятся.— самонадеянно бросил он.              — Вот и отлично.

      ✵ ✵ ✵

             Сознание возвращалось медленно, как текущая вода сквозь пальцы. Лира чувствовала, что её тело перестали рвать на куски, но память всё ещё отказывалась собираться в целое. Сначала — ощущения: прохлада ткани, запах чистого, слишком мягкого белья, едкий привкус металла на языке. Потом — звук. Тишина. Опасная, натянутая. Слишком тихо для ямы. И слишком чисто. Лира открыла глаза и не увидела привычного потолка.              Кровать казалась чужеродной в своей мягкости.       Воздух — с привкусом горьких трав, крови и следов дезинфекции. Лаванда. Спирт. И… мята?              И бинты.       Плотные перевязи на плече и бедре. Ласковый лён облегал кожу, не натирающая грубая дерюга.              Боль пришла через секунду, как опоздавшая гостья: в груди, в боку и в плече. Всё тянуло и саднило.       Перевязки. Кто-то возился с ней, пока она была без сознания. И, судя по запаху, этот кто-то пользовался дорогими мазями. Проклятые мази, они пахли, как власть.              Жить всё ещё больно.              Тело, как чужое, ощущается ватным и медлительным. Голова гудела, но глаза уже различали очертания: дверь. Её тело плотно стягивали бинты. Одеяло тяжёлое, как грузная каменная плита. Девушка села, крякнув от боли. Пошатнулась, еле как привстав. В ногах бьётся дрожь, в голове гудит белый шум. Все как во сне.              Кровь отлила от лица, и в глазах тут же потемнело, но она выстояла. Чуть погодя, подошла босиком к двери, выловив из всех ощущений касание не только мягких бинтов, но и встрепетнувшийся от движения ночнушки. Ладони холодила дрожь.              Рука уже коснулась ручки, как…              Клинок вонзился рядом с её головой, прошив дверь, точно бумагу. От неожиданности она чуть отшатнулась в сторону, затем медленно обернулась спиной к холодной стене. Сердце сорвалось в бешеную скачку.              — Кто бы ты ни был, ты должен быть чертовски рад, что у меня нет сил убить тебя прямо сейчас, — процедила она в пространство. По спине прокатились мурашки от такого приветственного жеста.              — А, ты похоже, уже в порядке, — лениво отозвался низкий мужской голос с хрипотцой.— Ну, хоть не подохла во сне. Уже приятно, — голос наглый, тягучий. Как вино, которое стоит слишком дорого, чтобы оно нравилось.              Он замер. Их взгляды встретились. Минутная тишина.              Перед ней предстал лысый парень, возможно не сильно старше самой Лиры. Его холодные глаза впились в нее, будто собираясь вывернуть ее душу наизнанку.