Сотканы из стали и крови

Лира узнала в юноше наследника Барона, а точнее, его изображение с многочисленных пропагандистских билбордов, которые она видела на улицах Харко Сити во время своих ночных вылазок в город, для устранения неугодных Алвишу лиц. На-Барон появился перед ней, будто нарочно опоздав на момент. Черный бархат халата наполовину сполз с плеча. Штаны свободного кроя не скрывали, как напряжены бёдра. Харконнен ухмыльнулся и приблизился, всё так же лениво, но в его движениях была подспудная аристократу уверенность. Конечно, он и без её подтверждения прекрасно знал, что она сейчас слаба. На ней же была ночная рубашка лёгкая, как тень, скользящая по стенам. Глубокий чёрный шёлк мягко облегал её тело, струился вниз, подчиняясь каждому её движению, словно в нём жила собственная воля. Ткань была прохладной, гладкой, почти невесомой — слишком изысканной для той, кто ещё вчера дрался в грязи под крики толпы. V-образный вырез, отделанный тонким кружевом, обнажал ключицы и изгиб шеи. Кружево — не вызывающее, почти незаметное, будто тьма пыталась украсить саму себя. Рукава длинные, слегка свободные, собраны на запястьях той же тонкой отделкой и всё это казалось слишком утончённым для её натуры. Фейд-Раута неторопливо играл другим лезвием в руках. Перебрасывая его из одной ладони в другую. Предмет был некрупным, изящным на вид и, вероятно, лёгким, оттого ясно, что он был предназначен для метания, как и тот, что мгновение назад стойко увяз в двери. Создавалось впечатление, что наследник Харконненов таскал с дюжину таких ножичков в карманах своего халата, словно это первая необходимость в стенах практически собственных владений. Никогда не знаешь, когда захочется засадить кому-то нож в голову, так ведь? Лира кинула на него взгляд, полный презрения. «Новый мой надзиратель, значит». Она стиснула зубы. Парень смотрел в упор, вызывая стрекочущее чувство неуютности в её груди. С таким выражением, как будто считывал всю её подноготную. Оценивает, никак иначе. Жадно обгладывает глазами каждый её сантиметр, словно он коллекционер, наконец заполучивший желанный экспонат. Хладность бездны чужих глаз точно намеревалась прожечь в ней дыру. Но от игры в гляделки с напыщенным юношей её отвлекла возникшая вновь, болезненная пульсация в пораженных местах тела, что не так давно приняли на себя удары чужого оружия. Словно само её настороженное нутро зашипело где-то на подкорке сознания, точно панически учуяло вновь близящийся удар, о чём незамедлительно решило предупредить. Сигнал, что невозможно проигнорировать, ведь кому можно довериться, если не самой себе? Губы, покрытые засохшей коркой облезающей кожи, надломились в попытке сдержать рвущийся сквозь зубы, позорный стон. Челюсти уже болели от напряжения, насколько сильно были они сомкнуты в стоической попытке с гордостью сохранить непоколебимый вид. Лира не желала стать в глазах постороннего жалким отребьем, не способным перетерпеть не такую уж и сильную боль. Ей пришлось рано осознать, что, увы, перед лицами по статусу выше, чем она, ей жизненно необходимо держать лицо. Любая неугодная слабость, проскользнувшая перед чужим взором, способна обернуться ударом в спину и может стоить тебе жизни. Лира слышала, как говорят, что глаза — зеркало души, но эти точно замышляли своим неизведанным коварством затащить её под толщу льда, на самое дно мрака водной глади и с извращенным оскалом наблюдать, как медленно, но верно душа покинет своё тело, не в силах больше испытывать терзания пытки, на которую обречёт омут чужой воли. Наконец, она облизнула сухие губы, и надломившийся голос Лиры прорезал поглотившую их тишину: — Где я? — Словно вовсе не она произнесла это, настолько голос почудился вдруг чужим. Горло продрало точно наждачкой, отчего девушка заметно сглотнула в попытке унять назойливую саднивость. Незавидное положение вынуждает добиться ответа на свой вопрос. Комната, в которую гостеприимный На-Барон разместил Лиру, казалась вырезанной из самого сумрака Гьеди Прайма. Гладкие, матовые стены цвета угля поглощали свет, будто стараясь стереть границы между сном и реальностью. Пространство было минималистичным до предела, но от этого не менее роскошным. Каждая деталь говорила о власти и контроле — не в золоте или резьбе, а в геометрии и безупречности линий. Широкая кровать утопала в тёмных, приглушённых тканях. Под матрасом почти не чувствовался каркас, будто сама конструкция держалась на чём-то невидимом. С противоположной стороны комнаты — кожаное кресло, элегантное, хищно изогнутое, обращённое к наклонному окну. За ним — Гьеди Прайм: отсюда открывался вид, от которого кружилась голова, не от красоты, а от ощущения, что ты висишь на краю бездны. Освещение было встроено в архитектуру: тонкая линия света под потолком подчеркивала форму, словно подчёркивая границы клетки. Всё здесь — чёрное, стальное, мягкое, но бескомпромиссное. Пространство, где нельзя спрятаться, только принять себя, свою боль и того, кто дал тебе эту темницу под видом убежища. И всё же… несмотря на холодную строгость, в комнате был странный намёк на заботу. Ткань пледа на кровати была слишком мягкой, чтобы быть случайным выбором. Было в этом помещении чуждое ощущение, будто он пытался построить здесь не просто укрытие, а свою версию «дома» для неё. «Хотя, скорее клетки.» По-своему. По-Харконненски. В тёмно-аквамариновых глазах Рауты полыхнуло удовлетворение, что она стала задавать вопросы по делу. Затем его голова откинулась слегка назад, а плечи содрогнулись в откровенной насмешке, оттянувшей линию его пухлых губ чуть ввысь. Ответ сопроводило гулкое хмыканье: — В раю, конечно. Только с небольшим привкусом ада. Добро пожаловать во дворец Харконненов. — О-о, издеваешься? — чуть подняв брови, выпалила с нескрываемым раздражением. — Жалобы отправляй Барону или Богу. Кому ближе.— пожав плечами в своей бесстрастной манере, ответил Харконнен. В его бесстыжих глазах плясало знакомое манере самой Лиры, маниакальное веселье. — Псих.— бездумно сорвалось с языка девушки. — Это у нас семейное. Мы, Харконнены, просто очаровательные. Особенно в утреннее время суток.— Буднично произнес юноша, нахально подмигнув в конце. От цирка, который разводил здесь дражайший племянник Барона, у Лиры вспыхнуло фантомное ощущение зуда в ладонях, которое шло рука об руку с желанием четвертовать лысого его же ножом, который он уже успел деть невесть куда, а она и не углядела за проворными пальцами аристократа. — Чего ты хочешь? — напирала она. — Раз уж ты в гостевых покоях, вероятно, я хотел поглазеть на тебя лично, в немного другой обстановке. Результат… спорный, — он прищурился. — Хотя, пожалуй, даже с бинтами ты всё ещё ничего. Тут главное не умереть. Остальное вторично.— В заключение негромко хлопнул в ладони. — Так ты племянник Барона и.. ты выкупил меня? — Едва не скривившись, от озвучивания факта, который по своему существу казался той ещё мерзостью для кипящего от последних событий мозга, Лира, хмурым взглядом серых глаз, цепко въелась в Харконнена. — Говорят, ты хорошо убиваешь и плохо поддаёшься дрессировке. Моё любимое сочетание. Он с вальяжностью подходит ближе и будто между делом жмёт на рану на её перевязанном плече. — Ай! Уро-о-о-д! — сдавленно взревела Лира, как подстреленная дичь, — Зачем ты сделал это, чёрт дери твой лысый Харконненский зад?! — Девушка отступает к стене и чуть сгибается от болезненности, накрывшего ее ощущения. Ладонь прижалась к месту, где оставалось ноющее чувство, вновь возникшей боли. Губы поджаты, голова тяжело свисла вниз, а глаза зажмурились, она шумно втягивает воздух через ноздри. Запах лаванды и прочей целебной чепухи, витавший в комнате, резко ударил в нос с новой силой, опалив слизистую оболочку. Подействовало отрезвляюще. Она взглянула исподлобья на высокомерного Наследника, стоящего над ней, глаза её потемнели от всколыхнувшейся ярости. Руки медленно сжались в кулаки, до хруста побелевших пальцев. «Если он сейчас снова откроет свой рот…» Мысль оборвал низкий голос. — Отлично. Значит, чувствительность сохранена. Ты ремонтопригодная. Повезло мне.— Прозвучало с оценивающим видом. Она рванулась к нему. Быстро, со свирепостью. Почти бессознательно. Фейд без особого труда поймал её за запястья, сжал не жестко, но уверенно. Потом достал из петель своего халата пояс, и через пару мгновений она уже сидела на кровати, связанная, с возмущением в глазах. Он стремительно скрылся за дверью, которая находилась у самой дальней стены в покоях. Но ждать долго не пришлось, Харконнен вернулся с каким-то свёртком в руках, им оказалось полотенце с монограммой *ФРХ*, которое послужило для Лиры своего рода кляпом. Парень запихнул его так ловко, как будто делал это не впервые. Она рычала. В прямом смысле. Запястья были туго сцеплены с коленями, под сгиб которых уходила бархатная ткань черного пояса. — Ох, прелестно. Кто бы мог подумать, что моё утро будет начинаться с кляпов и женского рычания? — сжав переносицу, тяжко вздохнул. Плененная Лира неразборчиво забурчала что-то, решительно дёргаясь, насколько это было позволительно в её положении. Пояс поддавался очень слабо, из чего был сделан вывод: быстро выбраться навряд-ли получится и нужно немного повозиться. Он плюхнулся в кресло. Распаковал откуда-то взявшуюся у него в руках карамель и засунул себе в рот. Какой-то роскошный сорт, явно не с местного рынка. — Знаешь, странно. Я тебя купил, а сижу будто с бешеной кошкой.— Закинув ногу на ногу и упершись подбородком в кулак, Фейд неспешно размышлял вслух. — Так. Где мои манеры? Гостья в доме, а я без подношений. — Он смаковал сладость с наслаждением. — Хочешь одну? Подходит, вынимает кляп, и прежде чем она успевает что-либо сказать, вынимает конфету изо рта и тянется к её лицу. — Угощайся. И ровно в тот момент, когда он с пренебрежительным благородством поднёс конфету к её губам, когда его пальцы оказались слишком близко и чересчур самоуверенно коснулись уголка её губ — она не колебалась. Лира укусила его за указательный палец. Просто сомкнула челюсти, как капкан. И если он рассчитывал на покорность, то получил нечто иное. Фейд рвано выдохнул сквозь стиснутые зубы, не вскрикнул, нет, он не кричит. Но всё равно было слышно, как хрип сорвался из глубины. Наследник замер. И на долю секунды, только на долю, в его взгляде мелькнуло чистое удивление такой дерзости. Девушка сцепила зубы так, будто пыталась доказать: она не принадлежит ему. Ни телом, ни волей, ни даже страхом. — Вот же ты, — прошипел он, — маленькая тварь. — Голос у него был рокочущий, но не крик, лишь стальной контроль, который едва не прогнулся под натиском неожиданной атаки. И в следующий миг рука На-Барона, попавшая в захват из зубов, взвилась и стала мотаться из стороны в сторону, пытаясь отцепить мерзавку от себя, будто обезумевшую псину. Свободная же, обрушилась на её скулу. Удар. Не обдуманный, не рассчитанный — чистый импульс. Почти сразу, почти рефлекторно. Резко и наотмашь. Звук удара звонко разошёлся эхом по комнате, будто кто-то ударил плетью по камню. Её голову мотнуло в сторону, но она не вскрикнула. Палец поддался. С резкой, мясистой пульсацией, с хрустом, будто где-то в глубине её рта треснула ветка. Вкус крови наполнил рот сразу — солоноватый и металлический. Лира смерила его взглядом того, кто знает, что сделал больно, и рад этому. — Твою мать, ты бешеная! — его ноздри широко раздувались. Щека девушки вспыхнула багрянцем. Нежную кожу полоснуло жгучей болью, губа рассечена, а голова гудела, как колокол. Тишина. Тяжёлая, растянутая, как перед взрывом. В ней — только его дыхание. Глубокое. Сиплое. Неровное. Тёмная кровь капала на пол и на неё. А Лира не отводила взгляда. Не извинялась. Даже не сплюнула сразу, лишь как и он тяжело дышала, по-звериному, пока капли стекали по подбородку и шее. И тут она с выражением почти демонстративного безразличия, выплюнула его палец. Словно мусор. Как что-то, что больше не представляет интереса. Лира злорадно оскалилась и небрежно усмехнулась: — Это был мягкий отказ.— Указала взглядом на лежащую неподалеку конфету, — В следующий раз сразу целиком проглочу палец.— Её серо-голубые глаза раскрылись шире, делая акцент, на последних словах. Фейд стоял перед ней, сжимающий пальцы в кулак. Кровь капала с его руки на пол, алыми каплями, как отсчёт. Его глаза были тёмными. Не бешеными — сосредоточенными. — Твоя собственность, не правда ли? — её голос — сухой, почти издевательский. — Забери, пока не потерял, или пусть его съест дворцовая крыса. Вы, Харконнены, вроде как родственники. Для своих же не жалко?— Наследник уловил в её хищной манере нескрываемую нотку ненависти. На миг между ними снова воцарилась тишина. Фейд не пошевелился. Только смотрел на этот окровавленный кусок плоти на плитке, как будто сам не верил, что это действительно с ним произошло. Затем Харконнен чуть поднял глаза обратно на неё, смотрел, как будто видел впервые — с ответной ненавистью? С восхищением? Даже сам, кажется, не знал. Но образ с его кровью на девичьих губах въелся в сетчатку, подобно яду, погружающему в сладостную негу. Потом опустился на корточки, подобрал клочок плоти пальцами другой руки, аккуратно, как нечто бесценное. Смешно. — Я к тебе ещё вернусь. Развернулся он и, быстро добравшись широкими шагами до двери, вышел за пределы новой и такой чужой для Лиры обители. Дверь за ним захлопнулась. А Лира так и осталась сидеть, связанная по рукам и ногам. Начав вскоре принимать попытки выбраться, что у неё довольно таки быстро получилось сделать.

✵ ✵ ✵

Медотсек встретил его холодом. Тонкий лекарственный запах, ровный гул ламп, знакомый до отвращения. Он бывал здесь слишком часто, чтобы чувствовать себя пациентом и достаточно редко, чтобы каждый визит был сопровожден досадой. За столом возился Грейн, наводя порядок — сухощавый и угрюмый. Единственный человек, к кому Фейд обращался с ранами после арены. Его халат был в пятнах чужой засохшей крови. Мужчина обернулся, бросив оценивающий взгляд на Харконнена через плечо. — Опять? — прозвучало без капли удивления в голосе. Юноша молча кинул на металлический поднос кусок пальца, обёрнутый в платок. Грейн склонился и спустил очки с головы на нос. Развернул и приподнял обрубок, разглядывая с интересом. — На этот раз палец значит.— Он чуть помолчал, оценивая ущерб, — Мощная челюсть, у того, кто сделал это. Почти добрался до сустава. — Он перевёл взгляд на Наследника. — Могу поинтересоваться, не Глоссу ли это постарался? Фейд опёрся бедрами о стол медика. Ответил не сразу. Смотрел в потолок, будто там был ответ. — Девица с характером, притащил её с бойцовой ямы.— Сложив руки на груди, поделился На-Барон. — Ах, вот оно что.— кивнул врач, подготавливая шовный аппарат. — Ты же в последнее время сам себя штопаешь, когда по мелочи, почему сегодня пришёл? — Палец непросто пришивать самому, здесь нужна тонкая работа, — пожал плечами Харконнен. — Правда, — улыбнулся Грейн этой маленькой лести со стороны Наследника. — Да и я рад, когда ты в порядке. А то слишком много шума, когда ты в бою. — Это работа, — отозвался Фейд, смотря, как врач аккуратно сшивает кожу. Он работал быстро. Накладывал швы без анестезии, по привычке. Парень не дёргался. — Так. Приживётся, — буркнул врач. — Правда, чувствительность будет… своеобразная. Тишина повисла на секунду. Слышались только щелчки инструментов. — Тебе не кажется, что эта девица плохой вариант для развлечений? Уверен, что контролируешь её? — негромко спросил Грейн, не поднимая взгляда. — Всё под контролем.— Произнес На-Барон так твердо, скорее чтобы заверить самого себя, нежели рабочего.— Она для меня что-то вроде вызова, да и мне нравится, когда трудно, — усмехнулся Фейд. Грейн не стал спорить. — Ну, ты всегда был немного безумцем, — Мужчина улыбнулся шире, обрабатывая кожу. Обмотал бинтом и к концу бросил использованные инструменты в сухожаровую печь. Фейд выпрямился. Проверил руку. Палец сгибался чуть медленно, но уже слушался. — Неплохо, почти как новый.— сказал он. — Постарайся не портить мне работу, — настоял врач.— Удачи тебе с ней, Харконнен. И постарайся не возвращаться сюда с оторванной головой. Её пришить будет сложнее. — Постараюсь, но ничего обещать не буду.— Парень усмехнулся уже у двери. Он вышел из медотсека, оставив позади знакомый запах дезинфекторов и ощущение, что за этим местом стоит больше, чем просто лечение ран. Грейн стал ему кем-то вроде приятеля, чего было почти невозможно добиться в таком гнилом месте, как этот дворец.

✵ ✵ ✵

Столица за окном осветилась огнями искусственного света и неоновых вывесок, во тьме зашедшего чёрного солнца. За стеклянной панорамой ровно гудит вязкий воздух Гьеди Прайма. В помещении полумрак, и единственными источниками света являются: тонкая светодиодная панель, практически под самыми потолком у стены над кроватью, и парящий рядом светошар с пониженной яркостью освещения. Тусклый свет скользит, цепляется за углы комнаты, словно вычерчивает всю пустоту просторных покоев. Под ногтями засохшая кровь — своя. На лице никаких эмоций. Только тонкое, ленивое раздражение, как от не вовремя начавшегося дождя. Палец до сих пор продолжает слабо ныть и пульсировать от периодически возникающих под кожей, режущих разрядов боли, будто Лира всё ещё крепко держит его меж своих зубов, заставляя кожу на флангах побелеть от ограниченного доступа к притоку крови. Фейд со смазанной резкостью отводит голову в сторону, лишь бы прогнать из головы чёткую картину момента, когда его палец уже благополучно был отделён от остальных. Навязчивое воображение принуждает нервную систему из раза в раз посылать более сильные импульсы боли, связанные с воспоминанием уже ушедших фантомных ощущений. От нужды занять голову чем-то посторонним, он лихорадочно очерчивает взором свои покои, пока глаза не находят на краю стола под пустым бокалом черную папку с матовой обложкой, которая послужила подставкой для сосуда. С непривычки Харконнен неосознанно начинает тянуть к предмету пальцы ведущей руки, вместо здоровой, отчего он запоздало вынуждает самого себя отдернуть в миг мелко дрогнувшие пальцы правой кисти и протянуть уже теперь левую, дабы не провоцировать новое возникновение неприязненного дискомфорта. Фейд наклоняется ближе. Тени под глазами ложатся глубже. Нетерпеливо цепляет подушечками пальцев плотный уголок чернильной корочки и раскрывает её, глаза тут же начинают с дотошной внимательностью бегать по строчкам, вычитывая всю указанную информацию и не желая упустить ни единого пункта в тексте. Не проходит и минуты, как Наследник с увлеченной серьезностью подхватывает Досье новоиспеченной подопечной и устраивается полулёжа у изголовья кровати, опираясь спиной на выступ, обтянутый обивкой из чёрной кожи. Крайняя фаланга здорового указательного пальца начинает вычерчивать линию, под многочисленными строками ровно напечатанных букв, помогая себе не сбиться с нужного места чтения. Некогда незаметное слуху, ровное дыхание Рауты сбивается с привычного ритма, от захватывающих юношеский разум, вверенных данных, что запечатлены на бумаге. Громкий выдох стремительно слетает с губ, но ноздри сразу же жадно всасывают ещё больше кислорода. На-Барон с не присущей собственной натуре жадностью, глотает глазами один абзац за другим, не в силах оторваться, пока он не узнает о девушке всё, что указано здесь.

⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓

⃤

ДОКУМЕНТ: ЗАСЕКРЕЧЕНО / УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 5A

АРХИВ / ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ / СЛУЖБА НАДЗОРА

ПРОЕКТ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ INSTINEX: «РЕПТИЛИЯ»

⃤

────────────────────────────────────────────

Лабораторное обозначение препарата: LIMBEX-7

Тип: Нейромодулятор лимбической и рептильной активности

Место разработки: Подпольный сектор Δ-9, Гьеди Прайм

Цель: Активация агрессивно-выживательных паттернов / подавление рационального контроля

────────────────────────────────────────────

ОБЪЕКТ: L-17 (« ♀︎ ») / возраст: ~16 стандартных лет

Предыдущий статус: подопытный материал, серия 142 / Гладиаторская яма

Фаза: 3-фазная инициализация препарата завершена

Идентификатор выживания: единственный подтверждённый субъект адаптации (из 142)

────────────────────────────────────────────

НАУЧНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ

LIMBEX-7 — синтетический препарат, активирующий скрытые нейроповеденческие реакции, ассоциируемые с условно называемым «геномом потрошителя».

Первоначально разработан как средство формирования бойца, действующего в условиях предельного стресса без моральной оценки происходящего.

---

Физиологическое действие:

— Вызванный препаратным каскадом нейрохимический всплеск (дофамин, адреналин, серотонин, норэпинефрин) временно блокирует активность префронтальной коры.

— На второй фазе активируется гипоталамо-гипофизарно-

надпочечниковая ось, вызывая истерическую агрессию, устойчивость к боли, искажение восприятия угрозы.

      

— Организм работает в режиме «боевого бешенства», мускулы перенапрягаются, сосуды расширяются, болевые рецепторы блокируются, усиливается реакция и скорость.

— В связи с подавлением синтеза железа и псевдо анемией, зафиксированы эпизоды поведенческого каннибализма и тяги к принятию крови (см. протокол 9: «красная фаза»).

— Во время всплесков проявляет аномальные физические показатели, временно утрачивает тактическое мышление, но демонстрирует интуитивную стратегию, ориентированную на доминирование. Жестокость переходит рамки контроля. Часто — растерзание, удушение, обнажение зубов, рвущие движения руками и ногами. Фиксировано 6 эпизодов поедания плоти и 13 случаев контактного питья крови у противников.

— Период действия: 40-90 минут. Последующее состояние: нейрофизическое истощение, тремор, лихорадка, коллапс.

---

Психические эффекты:

— Полная диссоциация сознания от действия (режим «автоматического зверя»).

— Галлюцинаторная фильтрация: искажение образов противников, самонаблюдение со стороны, дежа вю, агрессивные образы прошлого.

— По окончании действия: тяжёлый откат, посттравматические эпизоды, когнитивный шок, частичная амнезия.

---

Особый случай — объект L-17:

Из 142 испытуемых 141 демонстрировали летальный исход в пределах 36 часов.

L-17 выжила, показала устойчивую нейроадаптацию, проявив следующие отклонения:

— частичную интеграцию препарата на уровне структурной перестройки мозга,

— парадоксальное сохранение контроля в высоко агрессивной фазе,

— нестабильную зависимость, сопровождаемую тяжёлой ломкой и гормональными дисфункциями.

Этап адаптации: 3 суток лихорадки, периодичного кровотечения из слизистой носа и судорог.

Заключение: субъект проявляет уникальную форму симбиоза с LIMBEX-7, не поддаётся стандартной классификации.

────────────────────────────────────────────

⃤

Статус объекта: изъят из эксперимента, более не наблюдался в закрытом секторе под надзором специалистов.

Рекомендации: постоянный контроль, регулярное внедрение нужной дозировки.

Угроза: непредсказуемость / потенциальная нестабильность / невозможность полной нейтрализации побочных эффектов и остаточного действия препарата.

⃤

⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓⭓

На полях почерк, словно тот был некогда выведен чьей-то дрожащей рукой: «Сыворотка сделала из неё идеального бойца, но мы потеряли человека. Или… создали нечто другое?» Фейд поджимает губы. Задумывается. Медленно проводит пальцем по прыгающим буквам с неровностями. «Жестокость переходит рамки контроля. Часто — растерзание, удушение, обнажение зубов…» Фейд медленно моргает, затем чуть отворачивается и едко усмехается. Иронично. Смотрит на бинты. — Не кусалась бы ты, поверить было бы труднее. Ну, зубы я, получается, уже проверил. Он кивает себе. Сухо произносит, размышляя вслух: — Агрессия, галлюцинации, поедание плоти. Очарование, да и только. На миг его прошибает осознание, заставляя пораженно уставиться куда-то перед собой. — То есть, ты не просто бойцовая шавка.Ты — боевой проект, инстинкт в чистом виде.— Восхищённый щелчок языка. Занятно. Он чувствует, как в груди плещется что-то наподобие уважения. Харконнен подаётся вперёд, локти на коленях. Взгляд острый. В нём таится напряжённое молчание. На потолке — рассеянные отсветы от мелькающего уличного света. Сидит молча ещё несколько минут. Поворачивает взгляд к окну. На стекле едва заметно отражается его лицо — спокойное, чуть уставшее, с лёгким оттенком презрения. То ли к себе, то ли к тем, кто сделал с ней это. Выпрямляется медленно, без спешки. Встав и отойдя от кровати, он вновь берёт документы и равнодушно швыряет их обратно на столешницу. Небрежно. Не потому что не важны — потому что всё, что нужно, он уже вычитал. Теперь осталась только проверка на практике. — Что же, посмотрим тогда, как ты будешь вести себя без своего чудо препарата, L-17… Дверь покоев закрывается за ним, выпуская во мрак тускло подсвеченных коридоров. Он идёт к ней.

✵ ✵ ✵

Искаженное сознание посылало эфемерный звон в уши, пока Лира находится в этой оглушительной тишине, что обгладала каждый дюйм этих стен. Её тело вздрагивает от ломки, как натянутый, выскабленный из под кожи нерв. Она скреблась ногтями по собственным плечам, шее, груди, ногам, оставляя красные следы от раздражения на чувствительной коже, как будто могла выдрать из себя боль руками. «Глубже. Глубже. Достань до той дряни под кожей». Жжет, словно дерму сдирают изнутри. «Сколько ещё я буду гореть?» Челюсти либо плотно сжаты, либо стучат зубами друг об друга, отрывисто съезжая ходуном из стороны в сторону с противным скрипом. Лира чувствовала каждый болящий сустав, каждую ноющую кость под покровами мышц. Хотелось собственноручно переломать их все до единой, чтобы естественная боль сумела перекрыть искусственную. «Сломать всё, что ещё не болит. Всё, что ещё помнит, как быть целым». Всё трещит. Под кожей как будто мелкие иглы, и они раздуваются с каждой секундой, двигаются, чешутся. «Не иглы. Живые змеи. Они извиваются в крови, кишат в ней подобно паразитам». Хочется согнуться в абсолютно неестественные позы, потому что перегретый разум считает, что только в этих положениях тело Лиры сможет найти свой покой и боль хоть немного отступит. «Соберись. Хоть на миг. Если можешь думать — ты ещё не сдалась». Она дрожит, то от холода, то от жара. Лихорадка накрыла с головой, жгучая, беспощадная. Кожа покрылась испариной, из носа течет жидкость, вызванная раздражением слизистой оболочки. Вены пульсируют с ядовитой тоской по сыворотке. Распластавшись на полу, девушка прижимается лбом, щеками, всеми выступами ломающегося тела в тщетной попытке унять жар. Пол кажется ледяным и единственным реальным. «Это конец? Или только начало?» Лира не знает, как долго это длится. Пять минут. Или вечность? Она не может кричать — горло сжато. Остаётся только пережить. Застыть. Пот, что облил всё её тело, не помог в охлаждении. Волосы противно прилипли ко лбу, заставив тело вновь нагреваться под ними. Мышцы судорожно сжимаются, как под воздействием ударов током. «Грязная. Жалкая. Харконненская безделушка для развлечений…» Подсознание работает в фоновом режиме, заставляя погрузиться в физическое проявление собственной агонии. «Нет мыслей. Только лихорадочно пульсирующая плоть, обтягивающая разваливающийся скелет. Только боль. Я исчезаю». Воздух будто густой, как гной, липнет к раскаленному телу, проносит по коже кипящие волны. На прикроватной тумбе — узкий светильник, отбрасывающий золотистое свечение, которое не столько освещало, сколько расчерчивало тьму. Мягкий, рассеянный свет по комнате не вызывает расслабления, он режет. Из-за повышенной светочувствительности кажется слишком ярким, бьющим по глазам враждебными молниями, даже сквозь плотно закрытые веки рвёт сетчатку. «Слепи меня. Пусть я больше не вижу этого ада». Стоит ей чуть повернуть голову, как мир вокруг начинает плыть и дрожать, словно тело больше не поддаётся гравитации, вовсе её не слушается. Просто существует. «Меня нет. Я не в теле. Оно отдельно. Оно умирает, а я смотрю». Где-то в животе закручивается тошнота, которая не усиливается лишь в положении лёжа. Привстать на локтях кажется непосильным, невозможным. Лёгкие словно выжжены, воздух проходит тяжко, вырывается обратно с кашлем, не позволяя вдохнуть полной грудью. Она задыхается, с каждым вдохом, кислорода поступает всё меньше и это способствует нарастающей панике. Сердце бьёт по рёбрам, как насекомое бьётся о стекло. «Сделай что-нибудь. Кто-нибудь.. Я… я не хочу умирать вот так, в мучениях». Лира не знает, как поднимается. Ноги кажутся чужими, тело словно тянет себя сквозь вязкую пустоту. Но оно движется. Куда-то. Зачем-то. Только бы уйти. Исчезнуть. «Просто выход из боли. Всё так просто.» Вытесненные силой воспоминания, нужда в новой дозе, неосознанные привычки — они всегда с ней, всегда активны. Сейчас ею управляют не намерения, а собственные демоны, которых у неё, к несчастью, в голове необъятно много. Пол дрожит под босыми ногами, стена медленно ползет. Руки натыкаются на дверную ручку. Прохладный металл, как обещание для горящих рук. «Если шагнуть — станет легче». Тьма за окном шепчет. Воздух ночной, холодный, зовет погрузиться в свои объятия. Ее пальцы почти касаются створки, когда в комнате раздается резкий звук — отворившаяся дверь, чей-то спешный шаг приближающийся к ней. Лира не успевает обернуться в сторону того, кто хватает ее сзади. Крепкие, до мерзкого кажущиеся горячими руки, что вызывают новый приступ тошноты из-за хлынувшего жара с чужого тела на её собственное, становится душно, девушка едва не задыхается. От него отдаёт сладковатым железом и медикаментами. Она бьётся в панике, но её не отпускают. — Нет! Пусти! Я же почти… почти… — Ты с ума сошла?! — хриплый голос режет бред. — Совсем уже сдурела!— грянуло над ухом. Он держит ее крепче, чем она того заслуживает. И крепче, чем она бы позволила, находясь в другом состоянии. Лира не смотрит на юношу. Не может. Только тихо всхлипывает, подавляя рыдания, вжимаясь в чужие руки в попытках выбраться, но не в силах говорить. Не в силах объяснить, как ей плохо. Фейд держал её со спины, как тиски капкана. Она извивалась, дергалась, пыталась ударить затылком, локтем, хоть чем-то. На губах выступила пена, в горле вибрирует рычание. — Пусти, выродок! — захрипела она, голос срывался в гортанный скрежет. — Я тебя разорву, ты понял?! Я вырвусь и сожру тебя заживо, Харконнен, сожру! На-Барон прижал её к себе крепче, почти уткнувшись носом в её макушку. Девушка всё ещё вяло дёргалась, но уже начала ослабевать. Голос захлебнулся в непроизвольном рыдании. Раута тактично молчал, позволяя ей успокоиться. Просто крепче сжал хватку на её запястьях. И вдруг странное, мир будто затаил дыхание. Вибрация. Не в теле, в воздухе. На коже образовались мурашки. — Убери.. с меня.. руки!— Голос, обнажённый, резонирующий, ударил кнутом по воздуху, расслаиваясь на разные тембры интонаций, говорящих в унисон. В следующее мгновение пространство дрогнуло, как будто по нему прошёлся холодный ток. Возникшая ударная волна — глухая и жёсткая, швырнула Фейда прочь от неё, как тряпичную куклу. Он врезался в ближайшую стену, чуть съехав по ней вниз, и глухо выругался.

✵ ✵ ✵

Тишина. Только пульс в висках, будто кто-то колотит молотком по внутренней стороне черепа. Её голос всё ещё звенел в стенах комнаты, засев эхом в костях. Фейд поднялся, опираясь на стену. Пальцы дрожали, в ушах звенело, в груди острая боль от удара, возможно, трещина в ребре. — Ну… — прохрипел он.— Это было… впечатляюще.— Он выдохнул, в голосе смесь напряжения и изумления. Произошедшее заставило насторожиться. Фейд ни за что бы не подумал, что имеет дело с одной из них. Проклятая ведьма. Харконнен глянул на Лиру. Она стояла на коленях, покачиваясь, как сломанная марионетка. Потом её тело медленно оседает на пол. Даже не вскрикнула. Просто обмякла и упала, затылком ударившись о плитку пола. Фейд застыл. Всё внутри него стало ледяным. Он не дышал. В ушах звон, а в районе груди… заныло нечто старое. Поднявшееся из болот памяти. — Лира… — голос сорвался. Он тут же оказался рядом, потряс её за плечи. — Лира! Эй! Эй, открой глаза! Слышишь меня?! Никакой реакции. Глаза забвенно закрыты, дыхание прерывистое, еле заметное. Фейд прижал два пальца к её шее — пульс был. Но слабый, будто тело спорило с жизнью за право сдаться. Снова его это настигло, точно преследующий нарратив. Почти как тогда... Перед глазами отражается измученное лицо обессилившей матери. Распластанная на полу, с расширенными зрачками. Только у той ещё был бред — она бормотала что-то бессвязное, связанное со смертью Абулурда — отца Фейда и Глоссу. Тянула к нему руки, царапала себе лицо. Говорила, как скучает по его отцу. А потом просила его остановить это. Умоляла. Плакала. Хохотала. И он… Он сделал то, что должен был. То, как он сжимал в руке лезвие и молился, чтобы она хотя бы на секунду была собой перед концом. Но мать не внимала его мольбам... И Фейд рассёк её горло столовым ножом. Он тогда не плакал, даже не кричал, по крайней мере не сразу. Просто сидел рядом с её остывающим телом часами. Теперь по ощущениям почти тот же ужас, не также стоит учитывать, сколько всего стоит на кону.. Фейд выругался и тут же подхватил её на руки, не замечая, как сжал её слишком сильно, и почти бегом вышел из комнаты. Бешено сработала мысль — нужен холод. Резкий перепад температур. Шок. Вскипевший страх, тёмный и плотный, толкал его вперёд. Ванная встретила его с душной сыростью. Не думая, шагнул в душевую кабину прямо в одежде, прижимая Лиру к себе. Он повернул регулятор до упора в ледяное, и холодный поток обрушился на них, как обвал. Она вздрогнула в его хватке, но не пришла в себя. — Давай. — Фейд крепко обнял её, держа под плечи и подбородок, прижимая к своей груди. — Приди же в себя… Он тряс её. — Ну же! — Крик влетел в пространство. — Ты же такая упрямая! Где это всё теперь, а?! Никакого ответа. Паника нарастала. Он не чувствовал холода влаги — только жёсткий, душащий страх, липкий, как грязь. Если она сейчас умрёт, Харконнен лишится всего. На кону стоит его наследие и благосклонность Владимира. Как же он влип, позволив втянуть себя в этот абсурд. Фейд не позволит ей умереть, выставив его слабаком перед дядей и лишив того, чего он достоин по праву. Он утащит её из лап смерти, царапая ногтями мрак, если нужно. Но она будет жить. Должна очнуться. Капли стекали по её коже, по бинтам, впитывались в её волосы. Сквозь рубашку он чувствовал, как ледяная вода проникает в каждый изгиб её тела, но она была по-прежнему безвольной. Секунды тянулись мучительно. Ни звука. Ни движения. Только стук капелек воды. — Лира… — прошептал он, губами почти касаясь её виска. — Не делай этого со мной… Ты же не посмеешь так меня подставить..? Ничего. Он закрыл глаза, стиснул зубы, и вдруг — импульс. Возникло неосознанное решение, почти инстинктивное. Сердце билось так громко, что грохотало в ушах. Он склонился к её шее. Знал, насколько чувствительное там место. Его дыхание обожгло мокрую кожу. Харконнен чуть приоткрыл рот и вонзился зубами в мягкую плоть у ключицы — не до крови, но с силой, как будто хотел вырвать её обратно в реальность. Достаточно, чтобы вызвать резкий импульс. Спровоцировать раздражающий сигнал, посланный в мозг. Её тело дёрнулось, как ошпаренное. Губы судорожно втянули воздух, будто впервые вдохнули за вечность. Она закашлялась. Ресницы дрогнули. Девичьи губы испустили растерянный стон. Она попыталась отползти, дезориентированно барахтаясь в его руках, но ноги не слушались, проскальзывали по мокрой плитке. Он всё ещё держал её, ладонью прижимая её грудь к своей. — Живая… — выдохнул он с облегчением, смытым водой. — Ублюдок… — сипло прохрипела она. Голос дрожал. — Ты укусил меня? Наследник решил пропустить мимо ушей очередное оскорбление в свой адрес. Сейчас ему не до этого. — Я тебя, считай, спас, вообще-то! — Фейд гаркнул не от злости, а от напряжения последних минут. — И это сработало, между прочим. Она снова закашлялась, и тут он заметил: бинты размокли. Пропитались водой и выступившей кровью. Один из швов на бедре лопнул. — Прекрасно. Просто… мать твою, прекрасно! — Харконнен ударил кулаком по стене, выплёскивая раздражение. — Теперь ещё и перевязку делать! — Что ж, тащи меня…герой, — хрипло бросила она, прищурившись. — Ты ведь всё равно таскаешь меня туда-сюда, как проклятую куклу. Он застыл на миг, потом фыркнул и покачал головой, вновь крепче прижимая её к себе. — Держись, — процедил Фейд, не глядя. Потому что если посмотрит, дрогнет. Фейд снова подхватил её на руки.

✵ ✵ ✵

Он втащил её в комнату, захлопнув дверь ногой. Тело Лиры было тяжелее, из-за влаги напитавшей одежду. Фейд поставил её на ноги, и она тут же пошатнулась, ухватившись за край кресла. — Ты вся мокрая, — бросил он, бесстыдно цепляясь взглядом за то, как тонкая ткань прилипла к телу, очертив его изгибы. — Сними это. Лира только фыркнула, хотя губы у неё всё ещё дрожали. — В восторге от твоей галантности, — сквозь зубы процедила она.— Размечтался. — Я тебя только что из-под воды вытащил, не паясничай, — огрызнулся он, уже открывая ближайший шкаф. Харконнен выдернул оттуда полотенце и длинный черный халат, бросив ей на кровать. — Сама или помочь? — Сама, — буркнула она, уставясь в пол, но руки двигались медленно и неуверенно. Он не стал вмешиваться. Просто отвернулся, скрестив руки на груди и стиснув зубы. Слышал, как мокрая ткань тяжело соскальзывает на пол, как девушка сбито дышит, натягивая халат. Спустя минуту она опустилась на край кровати. Фейд повернулся. Халат был плотно запахнут. Мокрые волосы, заплетённые в косы, падали на плечи, щёки чуть порозовели от холода. Или не только от холода. — Я справлюсь с перевязкой сама, — твёрдо заявила она тоном, не терпящим споров. Он смерил её недоверчивым взглядом. Молча подошёл и встал слишком близко. Так близко, что она вынуждена была поднять взгляд. — Попробуй. — Он сказал это тихо, снисходительность так и сочилась с его языка. Но глаза были подозрительно беспристрастны. — Если еле гнущиеся пальцы тебя не подведут, давай-давай, не робей, я посмотрю на твою самостоятельность.— В его тоне сквозила саркастичная издёвка. Она, конечно, попыталась. Руки дрожали, бинт уцепился за образовавшуюся корочку, Лира дёрнулась и зашипела от боли. — Я не… — начала она, но он уже опустился перед ней на колени. — Заткнись, — спокойно сказал он. Без ярости. Просто так, как человек, у которого кончилось терпение. Фейд потянулся к бинтам на её бедре. Ткань насквозь промокла и порозовела. Лира невольно дёрнулась, но он придержал её ногу. — Надо снять. Может воспалиться. — Твоя "забота" пугает. — Она нервозно усмехнулась, пытаясь зацепиться за что-то в его мимике, чтобы раскусить истинный мотив, но он даже не улыбнулся в ответ. — Просто не хочу, чтобы ты сдохла. Я слишком много денег отвалил за тебя тому старому придурку. — Добить меня обошлось бы дешевле..— Мрачно пробубнила сероглазая. — И толку с этого?— Харконнен фыркнул бросив мимолётный взгляд на неё. Фейд опустился перед ней на колено с той бесцеремонной естественностью, какая бывает у хирургов, привыкших копаться в чужой плоти, или у палачей, для которых тело жертвы — всего лишь рабочий материал. Но в его движениях, когда он потянулся к краю окровавленного бинта, ощущалось лишь сосредоточенное, почти медитативное внимание, от которого Лире становилось одновременно и легче, и невыносимее. Он начал снимать бинты медленно, с той особой осторожностью, которая требовалась, чтобы не содрать только начинавшую затягиваться корку. От ощущения прикосновений его прохладных пальцев, скользящих по коже её бедра с лёгкостью, которая казалась почти непозволительной в их положении, пробежали мурашки, что точно не скрылось от внимательных глаз Харконнена. Девушка предательски громко вздохнула, сама не ожидая этого, от странного, щекотливого ощущения, которое невозможно было заглушить ни стиснутыми зубами, ни зажмуренными глазами. Лира закусила щеку, до солоноватого привкуса крови, которая помогала сосредоточиться и отвлечься от того, что происходило с её телом помимо её воли. Девушка пыталась сохранить невозмутимость — ледяную маску, которую носила годами, что стала её второй кожей, броней и единственной защитой от этого мира. Но броня давала трещину там, где он прикасался к ней. В тех местах, где его пальцы встречались с её кожей, маска плавилась, словно воск на солнце, обнажая то, что Лира предпочла бы навсегда похоронить глубоко внутри. В животе словно завязался тугой узел, то ли от стыда, то ли от чуждого ей чувства, которое она не испытывала прежде... Скорее томление, смутное и тревожное, похожее на то, что бывает перед первым прыжком в ледяную воду, когда тело уже знает, что будет холодно. Этот узел тянул куда-то вниз, к самому основанию позвоночника, заставляя её внутренности сжиматься и разжиматься в такт его движениям, словно сердце, которое вдруг решило, что биться где-то в груди ему больше не обязательно. Стыд? — подумала Лира, пытаясь навесить на это чувство ярлык, втиснуть его в привычную, понятную категорию, чтобы потом можно было отмахнуться, как отмахиваются от надоедливой мухи. — Нет, не стыд. Стыд требует, чтобы было за что стыдиться. А я ничего такого не сделала. Я просто сижу, а этот засранец просто перевязывает меня. Но тогда почему всё внутри переворачивается? Чуждое ей чувство вспыхнуло совершенно неожиданно, как пожар в сухой степи. Сначала маленькая искра, едва заметная, а потом пламя, которое пожирает всё на своём пути, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на то, что его обладательница к нему совершенно не готова. И оно пришло в самый неуместный момент — сейчас, когда она была безоружна, прикована к этой постели своей же слабостью, беззащитна перед его прохладными пальцами и его внимательными, всё замечающими глазами. Это всё из-за побочных эффектов сыворотки, — поспешно сказала она себе, вцепляясь в эту мысль, как утопающий вцепляется в соломинку или молящийся в чётки, последняя надежда, за которую ещё можно ухватиться. — Точно. Крыша уже едет. Юноша, словно почувствовав её смятение, чуть замедлил движения. Его пальцы стали мягче — или ей только показалось? — и в этом столь незначительном, почти незаметном жесте было что-то странно успокаивающее. Когда Фейд дошёл до самой раны, выдохнул сквозь зубы — шов действительно надорвался. Не критично, но неприятно. Парень поднял голову, чтобы встретиться с её взглядом. Будто спрашивая разрешение Лиры, подтверждение которого он так и не дождался. Потому просто непринуждённо подхватил её за подколенную ямку и закинул ногу себе на плечо, так было удобнее и надёжнее, чтобы она случайно не дёрнулась . Ткань халата бессовестно задралась на ноге сильнее, едва не открыв Наследнику всё самое сокровенное. Как ни странно, его холодные руки вызывали тепло на коже, в тех местах, где он её касался. — Не двигайся.— тихо сказал он, и в его голосе не было приказа, только напоминание о том, что она в его руках, и что эти руки, какими бы прохладными и осторожными они ни были, могут сжать её горло так же легко, как сейчас сжимают бинты. И почему-то это понимание, которое должно было вызвать в ней приступ недовольства, вместо этого разлилось по венам странной, почти обжигающей покорностью — той самой, что она презирала в других и отказывалась признавать в себе. — Это теперь что, твоя фраза по умолчанию?—спросила девушка, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. В тоне было что-то вызывающее, будто она пыталась доказать себе, что ещё способна огрызаться, даже когда его пальцы касаются её обнажённого бедра, а в животе завязывается тот самый тугой, горячий узел, который Лира никак не могла распутать. Наследник, не поднимая глаз, хмуро свёл отсутствующие брови на переносице. Жест, в котором читалось не столько недовольство, сколько усталая, почти привычная досада от того, что она снова заставляет его тратить слова там, где он предпочёл бы обойтись без них. — Будь добра, помолчи, Лира.— обрубил Фейд, пресекая на корню все её дальнейшие попытки вывести его. Фейд обрабатывал рану быстро, почти машинально, с той отточенной, отстранённой ловкостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего зашивать себя после боёв. Но Лира, наблюдавшая за каждым его движением, заметила то, что он, вероятно, надеялся скрыть: его пальцы дрожали от той недавней, ещё не до конца пережитой паники. Руки не слушались — они двигались рывками, чуть быстрее, чем следовало, и это непослушание собственного тела злило его сильнее, чем любая её колкость. Девушка уставилась на него внимательно, дольше, чем обычно. В её взгляде не было издевательства, всего то клиническое любопытство, с каким смотрят на раненого зверя, который отказывается признавать, что ранен. Просто молча. Так, что это молчание начинало давить сильнее, чем любые слова. — Чего это у тебя руки дрожат? — Не выдумывай.— отрезал Харконнен, даже не подняв глаз, и в этой короткой, рубленой фразе отчётливо читалось упрямое нежелание признавать, что она права, что его руки действительно дрожат, что он не железный и её проклятое зрение видит больше, чем ему хотелось бы показывать. — Я вижу. — Слова вдруг обрели вес, которого не должно было быть. Она бесстрастно наклонилась вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, — и сама не знала, зачем это делает, оказывает это давление, вторгается в его личное пространство с той же бесцеремонностью, с какой он только что вторгался в её. Может быть, потому что хотела увидеть, как он отреагирует. Хотела доказать себе, что он — тоже человек. Или, наоборот, хотела убедиться, что — нет. Теперь её лицо было в нескольких дюймах от его, так близко, что она видела, как бьётся жилка на его виске, как расширяются зрачки, пытаясь сфокусироваться на ней в этом тусклом свете. Парень вновь поднял на неё взгляд. Их глаза встретились в бескомпромиссной схватке. Всё в ней говорило: «Я знаю, ты не железный, и я это вижу». Харконнен не ответил. Просто медленно, с нарастающим раздражением, намочил ватку и начал промывать рану. Он молча приклеил новую повязку и зафиксировал бинт. Не посмотрел на неё. Просто продолжал движение, точно, сосредоточенно, будто боялся потерять самообладание. Фейд зафиксировал последний виток бинта на её бедре и медленно отпустил ногу. Нога осталась висеть ещё на пару секунд, будто по привычке, прежде чем Лира, скривившись, всё же отдёрнула её. Фейд поднялся плавно, без единого лишнего движения, и отряхнул руки почти брезгливым манерным жестом, который выдавал в нём человека, привыкшего, чтобы за него убирали другие, но сейчас вынужденного пачкаться самому. В этом было что-то почти комичное — будто он пытался стряхнуть с себя не кровь и антисептик, а саму ситуацию, её неуместную, почти непозволительную интимность. — Осталось одно, — бросил он, и его голос прозвучал почти что буднично, словно речь шла о чём-то обыденном — о чашке чая или о докладе на Совете, а не о том, что его руки снова коснутся её обнажённого тела. — Что ещё? — спросила Лира, и в её тоне, несмотря на все попытки сохранить невозмутимость, проскользнула нотка подозрительности, которая появляется, когда ждёшь подвоха — и знаешь, что он обязательно появится. — Ключица. — Его взгляд деловито скользнул по её фигуре, задержался в том месте, где бинт под халатом казался чуть темнее от пропитавшей его крови. — Там тоже бинты. И они мокрые в хлам. Лира закатила глаза не столько от раздражения, сколько от того глухого, беспомощного чувства, которое всегда накрывало её, когда она понимала, что спорить бесполезно, что он всё равно сделает по-своему, потому что в этом мире, где они оба застряли, его слово всегда будет последним. — Теперь то я сама.— прозвучало настойчиво, с проблеском детской надежды, что, может быть, на этот раз ей позволят сохранить хотя бы иллюзию контроля. — Да ты голову повернуть едва в состоянии, — резко сказал Раута, в голосе не было ни капли сочувствия, всего-то констатация факта, такая же безжалостная, как удар клинком — Сними халат. — Ещё чего.— запротестовала Лира, и её голос прозвучал выше, чем ей хотелось бы, — в этой интонации улавливалось что-то капризное, почти детское, и она ненавидела себя за это, что не может просто взять и сказать «нет» так, чтобы он услышал в этом «нет» сталь, а не слабость. Он шагнул ближе, настолько, что ей пришлось немного откинуться назад, вдавливаясь спиной в разбросанные по кровати подушки, которые почему-то перестали быть мягкими и превратились в каменную стену. На лице у него было нечто большее, чем раздражение, решимость, которая не терпела возражений и перед которой пасовали даже члены Совета. — Тогда сдвинь его, — сказал парень, и его голос стал тише, отчего сделался только страшнее, — и не изображай из себя святую деву. Мы оба знаем, что ты не та, кем притворяешься. Лира прищурилась, в этом было что-то от сварливой кошки, которая готовится расцарапать неприятеля, но не уверена, стоит ли тратить силы. Она молчала несколько долгих, тягучих секунд, изучая его лицо, затем глаза, в которых, кажется, не было ничего, кроме холодного, выверенного расчёта, — и всё же она знала, что это не так. Знала, но не могла бы объяснить, откуда. Молча, без единого слова, которое могло бы быть истолковано как капитуляция, девушка всё же распахнула ворот халата, придерживая ткань руками, обнажив плечо и ключицу. Кожа там была бледнее, чем на остальном теле — почти прозрачная, с синеватыми прожилками вен. Фейд наклонился ближе. Очень близко. Он не отвёл взгляда расширенных зрачков, на скулах заиграли желваки. Его пальцы скользнули к бинту сначала осторожно, невесомо, проверяя, насколько сильно она ранена и как глубоко проникла сталь, насколько близко была когда-то смерть. А потом с жесткой точностью, которая должна была напомнить ей, кто здесь главный, кто держит в руках и бинты, и её жизнь, и ту тонкую, почти незаметную нить, что связывала их в последние дни. Лира поморщилась от щекотливой чувствительности воспалённой кожи, которая реагировала на каждое прикосновение, как на удар. — Щиплет? — хрипло спросил он, склонившись так, что его дыхание обожгло её ухо. Так шепчут на ухо любовники, когда хотят, чтобы их никто не услышал, или палачи, когда хотят, чтобы жертва запомнила их голос до того, как потеряет сознание. — Терпимо. Но ты мог бы делать это без этого хищного выражения лица. — Не обольщайся,— отрезал он, и в его голосе снова появилась та привычная, язвительная нотка, за которой так удобно было прятать всё остальное.— я стараюсь не думать о том, что ты почти голая у меня перед глазами. Это отвлекает от медицинских процедур. Но ты не помогаешь. Она вздёрнула бровь и возмущённо ахнула — может быть, слишком театрально или слишком громко, но этот ах был единственным, что девушка могла противопоставить его наглому умению превращать любой разговор в поле боя, где победа чаще всего остаётся за ним. В груди что-то странно дрогнуло и смущение заставило её щёки порозоветь ещё больше, так, что даже в этом тусклом свете было заметно, как краска заливает шею, поднимается к вискам, прячась за ушами. Находится так непозволительно близко к нему стало невыносимым, но она не могла даже шелохнуться под его руками, не говоря уже о том, чтобы спокойно дышать, они держали её крепче любых цепей, и это были не те цепи, что сковывают запястья и лодыжки; это были цепи, которые сковывают волю, заставляя забыть, где заканчивается принуждение и начинается собственное желание. Его дыхание касалось её кожи, и от этого касания хотелось то ли отшатнуться, то ли, наоборот, податься вперёд, сократить это последнее, самое опасное расстояние. Лира пыталась дышать ровно и тихо, лишь бы не привлекать его внимания, чтобы он не заметил, как часто вздымается её грудь и сбивается ритм, а воздух застревает где-то в горле, не желая ни входить, ни выходить. Харконнен стянул бинт одним плавным движением, обнажив рану. Ровная линия. Один из тех порезов, которые слишком болезненны, если к ним прикасаться, особенно чужими руками, тем более, когда эти руки принадлежат Фейду-Рауте Харконнену. Каждый его палец кажется заряженным электричеством, оттого все движения становятся пыткой и наслаждением одновременно. Он начал протирать кожу, и Лира вздрогнула. Она чувствовала, как его пальцы двигаются с точностью хирурга, но в каждом движении было что-то. Контролируемая злость. — Дыши ровнее, — сказал он вдруг, голос Рауты прозвучал на удивление мягче, чем она могла того ожидать. — Ты вся напряжена. — Может быть, потому что ты натираешь мою ключицу, как будто это священный артефакт? — ответила Лира, и её голос, несмотря на все попытки сделать его язвительным, прозвучал сдавленно, даже как-то жалобно. — Или, может быть, потому что я не привыкла, чтобы ко мне прикасались люди, которые не пытаются меня убить. Это, знаешь ли, сбивает с толку... — Я перевязываю тебя, идиотка. Не неси чушь.— стала слышна раздражённая нотка, которая была почти успокаивающей в своей предсказуемости. Она выдохнула, позволяя воздуху выходить из лёгких так же медленно, как он входил в них. Прядь её мокрых волос, всё ещё не до конца высохших после той ледяной ванны, прилипла к его щеке — тёмная, извивающаяся змея коснулась его кожи, застыла там на мгновение, прежде чем он, кажется, заметил её присутствие. Но Харконнен не сдвинулся. Только закончил перевязку и привёл халат в порядок, прикрыв рану, возвращая ей иллюзию защищённости, которую она так и не научилась ценить.. Юноша выпрямился — и она тоже, как если бы их тела были связаны одной нитью, которую дёрнул невидимый кукловод. И снова ни один не отступил, не сделал шага назад или опустил глаз, никто не выдал слабости. — Всё, — сказал Фейд, в таком коротком слове было столько всего, что она не могла бы передать, даже если бы попыталась. — Спасибо, доктор, — ответила она, встречая его измотанным взглядом. Тяжёлая пауза повисла в воздухе, что загустел между ними, превратившись в нечто осязаемое — в стену, которую нельзя было пробить, и в нить, которую нельзя было разорвать. Его голос прервал молчание: — Мне нужно сменить одежду и бинт на пальце, затем я опять вернусь сюда, только прошу, не пытайся на этот раз снова сброситься с балкона. Думаю рабочим будет не очень приятно соскребать тебя по частям с асфальта.— выдал вдруг, объясняя скорее больше самому себе, почему уходит, ища оправдание, которое никому, кроме него, не было нужно. Фейд замер, будто убеждаясь, что она в самом деле не побежит сейчас осуществлять всё то, чего он крайне настоял не делать, а потом медленно обернулся к двери и вышел, громко захлопнув за собой дверь.