Сотканы из стали и крови

Её бесцеремонно швырнули вниз и девичье тело с грохотом, разнессшимся эхом по знакомому подземелью, неуклюже прокатилось по шершавым каменным ступеням, ободрав кожу на руках и бедрах. Сверху звонко захлопнулась тяжёлая металлическая заслонка. И снова темнота. Изувеченные участки кожи полыхали и колко саднили. Выступающая кровь вызывала только больший противный зуд, раздражая дерму. Лира выдохнула сквозь зубы и из груди вырвался тихий сдавленный всхлип. На какое-то мгновение она распласталась на жёсткой и холодной поверхности камня, собираясь с силами, чтобы попытаться медленно приподняться. Чуть опираясь на локти, девочка привстала, покачиваясь и шипя от боли. Но эта боль на миг показалась ненастоящей, словно она лишь смотрела на всё издали и чувствовала только фантомные отголоски ощущений, но притуплённых, искусственных? Чужое дыхание, чужое эхо. Ушибленная голова кружилась, вызывая лёгкую тошноту. Её тело неустойчиво заносило в сторону. Мир плыл. На миг ей показалось, что у камня под ней нет дна, что она сидит не на полу, а на поверхности чёрного мелководья, и стоит моргнуть — не поймёшь, как захлёбываясь этой мглой, уйдёшь вниз под толщу воды. Она тонула, а здравый смысл задыхался где-то под слоями собственной кожи облепившей тяжесть скелета. Холод пронизывающе липнет, обжигая ознобом пальцы на ногах и руках, заставляя коченеть. Сырость оседала на коже и вдруг Лире почудилось, что это не влага, а чьи-то влажные цепкие пальцы, ощупывающие её в этой темноте. Глаза обессиленно слипаются, намереваясь утащить её в непробудный сон, подальше от всего происходящего. Так, неустойчивая психика, должно быть, из последних сил отчаянно пытается защитить саму себя, закрывшись от внешнего мира. Камень, окружающий девочку, склизкий от гнили и пронизывающей воздух стоячей сырости. Здравый рассудок стремительно испаряется в недрах искаженного сознания, между извилин лобной доли, безропотно подчинённой рептильному эго. Что-то новое, постороннее, чужое, но всё ещё принадлежащее ей. Что-то, что жгло изнутри, вытесняло её укоренившееся истинное «я» прочь. Психика раздробилась на дуальность: «Зверь» и «Наблюдатель». Кто-то невидимый ревностно и с жадностью перехватывал мысли и не давал права осознать всё самостоятельно. Были ли они вовсе её? Остатки человеческого естества панически завыли глубоко внутри. Лира не чувствовала себя собой. Всё происходило не с ней. Или с ней? Тело не поддаётся её контролю, точно безвольная марионетка в чужих руках. Пальцы дрогнули сами по себе. Не по её желанию. Сердце застучало быстрее, но оно тоже почудилось чужим — лишь звук, точно в пустой камере. Кто-то рьяно вытесняет её из собственного тела, за просторы личной осознанности, присущей человеку, собственнически забирая власть над действиями. Оставляя пустую оболочку, но уже не для неё. Лира пыталась содрать с себя это чувство, будто чужое присутствие впиталось в неё. Тьма не просто окружала её — она глядела. Или то, что таилось в ней… Это смотрело с таким вниманием, ждало, когда Лира моргнёт первой, отвлечётся. Девочка могла бы вынести боль. Могла бы вынести холод, но мысль о том, что её тело будет двигаться без неё, что все части тела будут подчиняться чужой воле, позволяла корням страха прорастать глубже в плоть, сковывая движения. Она нервно сглотнула горькую будто яд, вязкую слюну. Это действие было словно немой крик ужаса перед тем, как она исчезает, а тело займёт что-то постороннее. Её имя стирали изнутри. С каждой секундой она становилась всё менее собой и всё больше — пустотой, сосудом для иного наполнения. Нет страшнее потери, чем утрата самого себя. Сущность размывается, когда подчиняется чужому изволению. Был ли смысл бороться с чем-то, что представлялось почти инстинктивным? Зачем идти против себя, подавляя то, что рвётся из глубин? Мы все разбиваемся на две половины: наблюдатель и тот, кто действует. Что-то внезапно щёлкнуло, как выключатель. Звуки исчезли — остался только неравномерный и оглушающий пульс. Бум. Бум. Бум. Девочка ощутила странную облегающую дрожь. Зверь внутри шептал тихо, почти ласково: «Не борись… Я знаю, как лучше». Голос был мягок, убедителен, точно заботился о ней, а не подчинял. Лира удивительно легко отпустила хватку сознания, сопротивление показалось пустой тратой сил. Её собственные мысли, её собственное «я», показались вдруг утомительными, ненужными. И она позволила ему вести вместо себя, почти с благодарностью, думая, что так будет проще. Её страхи и тревоги растворились, уступая место странной, почти приятной пустоте. Каждый мускул её тела, каждая мысль — всё подчинялось ему. Лира уже не шла вперёд сама, она лишь ощущала движение, не способная управлять им. Тьма внутри опьяняюще нашёптывала: «Отпусти. Ты сильнее со мной». И вместо того чтобы сопротивляться, Лира закусила губу и, поражённая иллюзией власти, поддалась. Сердце её трепетало, но не от страха, от восторга. Она чувствовала каждую клетку своего тела, как будто они одновременно её и чужие, и это «чужое» давало силу, которой девочка будто ранее не имела. Лира, не осознавая обмана, позволила зверю вести её, подменить, ощутив, что теперь она может всё. Не тьма крадёт душу, а рука, которая сама отпускает поводья. И только через мгновение до неё дошло: она сама подставила горло под лезвие. Лира доверилась своему внутреннему хищнику, и он уже плыл по её нервам, растекался по мышцам, двигая каждым пальцем, каждой частью тела… А разум девочки оказался всего лишь наблюдателем, запертым за прозрачной стеной, неспособным остановить происходящее. Сначала ей казалось, что она победила, а на самом деле — она проиграла. Полностью. «Лира… что ты сделала?» «Ты умираешь», — шепнул зверь в голове, её голосом. — «Ты истекаешь изнутри. Кровь нужна. Вздохни ею. Насыщайся. Пей её, и ты выживешь.» Горло ссыхалось, язык разбухал, зубы ныли так, будто хотели вырасти новыми, более острыми. Жажда возрастала. Голос напирал, давил на остатки живого. Живого ли? «Ты же не хочешь дать нам умереть.?» Не нужда в пище, а потребность сорвать с кого-то оболочку, украсть его тепло, его дыхание, желание утонуть в чьей-то жизни. Это было похоже на удушье. Голод взывал к ней. В такие минуты она ненавидела себя сильнее всего. Потому что знала — не устоит. Ни за что. И в тот же миг Лира понимала: зверь внутри неё не какая-то тварь, а лишь она сама же. Только она. Мерзкое, извращенное подобие человека. Его жалкий, искаженный прототип. Падшее создание… Она чувствовала: если не насытится — умрёт. Но каждый раз, насыщаясь, умирала по-другому. Маленькой смертью, грязной, полной сладости и горькой боли одновременно. Лира ненавидела себя в эти минуты за то, что её сердце билось быстрее, чем у тех, у кого оно уже замерло, за то, что её тело дрожало в восторге от чужого страха, за то, что в жажде, которую она утоляла было что-то похожее на наслаждение. Она хотела выть, царапать лицо, вырвать язык, лишь бы не чувствовать этого. Но всё равно хотела ещё. Неподалеку, впереди загорелась тусклая лампа с датчиком движения. Света было достаточно, чтобы среагировать на чей-то промелькнувший силуэт и этого было достаточно, чтобы остервенело ринуться к тому месту. Стало ясно, что ее тоже заметили. Для Лиры прозвучал беззвучный сигнал. Когда жизнь — кровь, кровь — это всё. Она сгорела в лучах потухшего света. Шорох. Дыхание. Зрение обрело большую четкость и тьма теперь не казалась такой однородной. Стали виднеться очертания стен и всего остального. В полутьме двигались силуэты — люди, списанные раненые бойцы или неуправляемые рабы. Они тянулись к ней, бормотали что-то. Лица то обнажались под мерцающим светом лампы, то снова исчезали, как будто ткань мира на мгновение разрывалась, и за ней было что-то иное. Руки уже сами потянулись к чужой плоти и запах крови вдруг обрушился, как сладкий нектар, приторный и тягучий. Крики — хор распуганных птиц, словно то была добыча. Все сузилось до пульсации и звука крови в висках. Картинка дробилась, лица теряли черты и расплывались в красноватую муть. Глаза затопил красный свет. Лира же лишь смотрела… смотрела, как чужие рты раскрываются для крика, который всё равно утонет в этой вязкой для них тьме. Тело жило отдельно, резкое, ненасытное. Она не различала лиц, но ощущала нутром чужую уязвимость. Иногда это все казалось сном: девочка видела со стороны, как чужое тело движется, как руки хватают, ломают, рвут. Лира смотрела и не могла вмешаться. Ужас заключался в том, что это «чужое тело» принадлежало ей. Она была зрителем собственного падения из раза в раз. И в следующий миг всё погасло и резко смолкло. Её глаза моргнули — и вот уже пальцы покрыты чем-то, что было некогда влажным и теплым, но сейчас лишь липко и неприятно стягивает кожу. Лира очнулась в тишине, которая была давящим, холодным вакуумом. Воздух вокруг был густым, неподвижным, словно мир замер. Ледяная звенящая пустота. Зверь отступил, а она очнулась среди неподвижных тел, сидя в луже крови. Вся в крови, с каплями чужой жизни на языке. Во рту стоял привкус, который Лира не могла устранить. Кровь. Повсюду. Под ногтями, на потресканных губах, в растрепавшихся волосах. Лиру всю затрясло от нахлынувшего смятения и ужаса. Сердце грохотало в груди, будто гром, а на полу лежали тела — изувеченные, неузнаваемые. Девичьи глаза остекленели и пронзительный крик непроизвольно вырвался из горла. Она не чувствовала облегчения. Только отвращение. Девочка хотела бы заплакать так, чтобы вырвать из себя все презрение, лезшее наружу и раствориться в плаче, но знала, что это не ничего исправит. В груди стучало что-то её собственное — бешено и отчаянно. Лира лежала в тишине, панически сжимая себя в объятиях, пока тело постепенно успокаивалось, а шаткий разум снова собирался по кускам. Она задыхалась, но не воздухом — собственной виной, что тлела где-то глубоко и собственным ужасом. Глотала воздух и била себя кулаком в грудь, как будто могла выдрать оттуда сердце. Лира прижала ладони к лицу, и слёзы текли сами, без звука. Её голод был любовником, которого нельзя бросить. Он приходил к ней, целовал её изнутри, наполнял рот горечью и сладостью разом. Делал её сильной, прекрасной в своей дикости, и тут же калечил, оставляя пустоту. Лира задыхалась, как от слишком долгого поцелуя. Вспышка звериного угасла и пришла боль. Не физическая. Настоящая. Девочка желала вывернуть себя наизнанку, выскрести нутро, лишь бы больше никогда не чувствовать эту жажду. Но знала: она снова придёт. Иногда, после, она забивалась в угол и грызла костяшки пальцев, до крови, лишь бы заглушить вкус во рту. Было необходимо изувечить себя. Лира лежала в забытье на холодном камне, отрешённо глядя в пустоту с осознанием: зверь насытился, но она сама осталась опустошённой. Голодной не по крови — а по самой себе.

✵ ✵ ✵

Зубы с напрасной нещадностью терзают оболочку щек изнутри, с силой закусывая её. Взгляд грозовых глаз затуманенно уставился куда-то перед собой, пока по комнате разносятся лишь едва уловимые звуки щелчков, от хруста пальцев, обагренных невинной кровью. Она очнулась спустя ещё одни или более суток, после инцидента с ломкой, в её покоях была безмолвная пустота, но жажда снова явилась к ней. Три обескровленных тела, выловленных служанок из коридора, были хаотично навалены друг на друга безжизненной грудой у противоположной, от Лиры стены. Она сидела в углу, потерянная в собственной тени, обняв колени, будто в этом хрупком жесте скрывалась последняя попытка удержать себя от распада. Комната была тихой и неподвижной, но в этой тишине слышался её триумф и её падение, смешанные в одно целое. Влажные косы падали на лицо, скрывая глаза, но не могли спрятать выражение странного покоя. И Лира сидела среди этого молчания, вся в крови, словно жрица, служащая собственному проклятию. В каждом пятне крови на её теле таилась правда, которую Лира знала и ненавидела: в глубине души ей нравилось это чувство силы, это ощущение того, что мир дрожит перед ней, что чужая жизнь может быть поглощена, как вино. И всё же она сидела здесь, в углу, затерянная и дрожащая, словно пленница самой себя, презирая каждое собственное движение и в то же время с эйфорией наслаждаясь подобием вседозволенности. Где-то в глубине — так глубоко, что признаться в этом себе было бы невыносимо, она ощущала сладость своей силы. В этом величии было проклятие: она чувствовала себя марионеткой, куклой в руках своей собственной тьмы. Красная фаза не принадлежала ей всецело. В этом противоречии рождалось странное чувство свободы: быть слабой и сильной одновременно, быть рабыней своей силы и палачом чужих судеб. Всё зациклено повторяется, снова и снова, словно самодельная петля, что стремится покарать душу. Она беспощадно затягивается на шее все туже, вызывая заслуженные, мучительные спазмы и остро врезается в кожу. Нахлынувшие, едкие в своей горечи воспоминания, порицающе давят на рёбра, стремясь пробить грудную клетку, чтобы пронзить её совесть, омрачённой девичьей порочностью. Добраться до грешного сердца, также, как она добиралась до чужих, пожирая без остатка, не оставляя после себя ничего. Стремясь избавиться от зверств, обречена творить их вновь. Но что есть сила заносчивой вины перед натиском, возникшего наперекор ей, всепоглощающего равнодушия, когда зловещие бесчинства становятся до неутолимой тошноты естественными в своей цикличной частоте? Рано или поздно, наступает смирение, сокрушенное бременем неумолимой алчности. Если некогда ранее красная фаза казалась для израненной натуры Лиры сущей пыткой и нравственным крахом, да таким, что никакие оправдания не отмыли бы её совесть, которая изнывала, обливаясь кровью многочисленных жертв, то теперь для девушки это лишь сопутствующие потери. Расходный материал для потребления. Не более. Не что-то столь ценное, чтобы зацикливаться на этом и корить себя до гроба. Лишь мысля так, получается выкарабкаться на время из противоречивости сломленных чувств, походящие на поле боя. Только вот её противник — она сама. Когда ты сам себе враг — битва никогда не кончается. Подобные рассуждения походят на тюрьму. Желаешь ты того или нет, смотреть будешь на одни и те же стены — мысли. Начинаешь с одной, а потом лишь на время переключаешься на остальные, но, впоследствии, всё равно вернёшься к той, с которой всё началось. И так по кругу. Сколько не пытайся убедить себя в одном, дабы существовать стало проще, не выйдет, не на долго… Ибо нет хуже тяжести той толщи путов, в которые заключает сам себя человек, страшась собственной, подлинной слабости. Боясь признаться себе в истинных потугах нечестивой души, что померкла под гнётом обольстительного самовнушения и веры в силу укоренившейся халатности. Ведь в нынешних реалиях Лиры, только жестокость способна поддерживать её существование, для остального в ней не осталось места. Лира не позволила оставить. Ярость и безжалостность стали фундаментом для выживания, пустили свои корни слишком глубоко, затронув и остудив, когда-то чуткое девичье сердце. Останки непорочности минули с растерзанием изуродованного естества. Она перекроила себя, позволив обстоятельствам попутно вшивать самые гнусные качества и навыки, что она могла когда-либо приобрести, но, по правде самые надёжные для того, чтобы уцелеть на Гьеди Прайм. Перед миром предстало существо — живой символ того, что порой выживание требует большей силы, чем любая победа. И всё же, вероятно, единственное, что по сей день вызывало в Лире бушующее чувство ненависти — это неподвластность обрести контроль над собой, спустя столько времени. Жажда контроля была её манией, точно Ахиллесова пята. Сама ненависть была обусловлена, подпитывающим её, глубинным страхом, что сидел в ней и не желал покидать. Постоянно напоминая о себе из-за собственной, наступающей из раза в раз, временной неконтролируемости. Признавать свои слабости особенно сильно и неприятно ударяет по её эго. Чувство тревоги перед неопределенностью, которую Лира пытается компенсировать, стремясь сделать реальность предсказуемой и обезопасить себя от потенциальных неприятностей. Неожиданно для себя, глаза Лиры сосредоточили своё внимание на сложенных друг на друге трупах. Она оглядела эту кучу без особого интереса. До момента, пока не заметила внезапное шевеление служанки, которая лежала поверх всей этой инсталляции. Повёрнутая затылком, голова убитой вдруг обернулась, четко по направлению в сторону Лиры. На что она недоумевающе свела брови. Девушка озадаченно моргнула, а в следущий миг служанка остервенело устремилась к ней. Тело резко дернулось от неожиданности и машинальной попытки скрыться от нападения: Лира с глухим ударом болезненно впечаталась затылком в угол позади, наваждение тут же пропало. Ей это померещилось. Сердце лихорадочно билось о рёбра, дыхание сперлось в груди. Мгновение, и её накрыла дурнота, накатывающая все сильнее с каждой секундой. Все внутри словно упало, а желудок сжался, в ушах нарастал звон, погружая в вакуум. Девушка подорвалась с места, ринувшись в уборную. Едва Лира успела влететь в помещение, как она упала на колени перед сортиром и её тело тут же спазмированно содрогнулось в рвотном позыве, извергая недавно принятую кровь. Организм отверг её, потому что произошел резус конфликт, что уже не раз случалось и до этого. Это всегда лотерея, нельзя знать наверняка, будет ли у жертвы подходящая кровь, с такой же группой, как у неё самой. Вкус железа и горечи наполнял рот, а грудь стягивало так, будто каждое движение стало наказанием за совершённые грехи. Лира ощущала, как силы покидают её, унося с собой остатки гордости и самообладания. Тяжёлый воздух будто сгустился вокруг, пропитанный тяжестью её состояния. Лира цеплялась пальцами за гладкий фарфор, в то время как мир перед глазами растворялся в темнеющих кругах и прерывистых вспышках света. Она слышала только собственное дыхание, прерывистое и беспорядочное, и едва различимый гул крови в ушах. Когда приступ наконец отпустил её, Лира осела на холодный кафельный пол, позволяя его равнодушной прохладе впитывать дрожь её тела. Ладони были прижаты к лицу, словно она пыталась стереть с себя следы этой слабости, но ощущение беспомощности не исчезало. Её собственный организм напоминает ей о том, что ни одна сила не даётся даром.

✵ ✵ ✵

Тишина коридора встретила его запахом железа ещё до того, как дверь её покоев поддалась под его ладонью. Фейд медленно вошёл без стука, словно входил в чьё-то тайное святилище. В его движениях была внимательность хищника, который чует кровь. Он оглядел покои. Комната встретила его мёртвыми телами: служанки, небрежно сваленные друг на друга в углу, словно сломанные куклы, лишённые ценности. На полу тёмные пятна, вытянувшиеся лужами. Запах крови был настолько густым, что казался осязаемым. Фейд замер посреди комнаты, оглядывая всё это с нескрываемой внимательностью и холодным интересом, оценивая обстановку. Его лик не выражал на то ужаса, никакого возмущения — лишь едва заметный прищур. Его взгляд скользил по хаосу, оставленному ею, точно по произведению искусства в картинной галерее, слишком жестокому для понимания большинства. Будто этот хаос был лишь ещё одним элементом интерьера. Он задержался на этом зрелище чуть дольше, чем следовало бы. Фейд ощущал себя проходильцем, зашедшим на чужую территорию. Наследник заметил ещё одни тёмные следы, ведущие к приоткрытой двери в уборную, и шагнул туда, как в храм, где царила тишина. Там На-Барон нашёл её. Лира сидела на полу, вяло облокотившись о стену. Складки черного халата, впитавшего кровь расползались по полу тёмным контрастным пятном. Бледная кожа подбородка и шеи испещрены бурыми следами засохшей крови, а волосы в беспорядке скрывали часть лица, не позволяя увидеть большего, чем едва уловимые очертания. — Видимо, у меня плохо с гостеприимством, — сказал он, с непринуждённой насмешкой. — Раз уж я не учёл, что стоило позаботиться об ужине… Не то чтобы твой рацион так уж плох… — его губы чуть искривились в намёке на улыбку. — Но, пожалуй, его стоит сменить. Не находишь? Лира не подняла глаз, даже не пошевелилась в ответ на его реплику, словно была сама по себе, вне всего, что происходило вокруг. В этом странном коконе отрешённости, будто её не касались ни его слова, ни чужая смерть вокруг. Но именно эта неподвижность и раздражала его отчего то сильнее всего: она не выглядела виноватой или пристыженной — Лира выглядела… собой? Слишком естественной в этом хаосе. Между ними висела тишина, как натянутая струна. Фейд, слегка покачнувшись присел на корточки перед ней, глядя на её в упор, глазами охотника, надменно рассматривающего раненого хищника. Его здоровая рука потянулась вперёд и, цепко подхватила её за подбородок, заставляя поднять голову. Глаза, серые как пасмурное небо, вынужденно встретились со взглядом, напоминающим подсвеченный солнцем ледник. В девичьем взгляде не было раскаяния, лишь мятежный блеск того, кто отчаянно привык бороться за каждых вздох. Взгляд Наследника был изучающим, но за маской спокойствия сквозило что-то большее, ещё не столь ясное для понимания девушки, чтобы раскусить его и заглянуть вовнутрь. — Я вижу ты нашла, чем заняться в моё отсутствие, — тихо произнёс он, с лёгкой тягучей иронией в голосе. — Так много бесполезных жизней, потраченных ради твоего каприза. Лира ответила не сразу, намеренно позволив тишине чуть растянуть момент, проверяя его терпение. — А что ты хочешь услышать? Извинение? До тошноты самоуверенная, не допускающая даже мысли о собственной ошибке. Это раздражает, но заставляет следить за каждым её движением. — Завалила сразу троих, — добавив с укоризной, продолжил властно Фейд, чуть склонив голову набок. Лира молчала, до тех пор пока её губы не дрогнули, а она не отвела взгляда. Севший голос прозвучал тихо, с надломом, но в нём была странная, почти абсурдная в её положении гордость: — Они все — ничто. Но ты ведь это знаешь. Лицо Фейда озарилось тенью веселья и он издал короткий смешок, не отпуская её подбородок. — Да, знаю. Поэтому ты ещё жива. Тронь ты кого-то не того, и пришлось бы преподать тебе урок, чтобы не зазнавалась... На-Барон таранил её взглядом, в котором смешались любопытство и неуместное одобрение. В этом облике, среди крови и хаоса, она казалась ему не слабой, а самой настоящей — созданием, которое этот мир хотел уничтожить, но сам же породил. — Ты оставила красивый беспорядок, — Его голос звучал ровно, в нём ощущалась сладкая нотка очарованности. — В следующий раз здесь может оказаться твоя кровь.— звучит вкрадчиво из девичьих уст, с нескрываемой угрозой. Фейд позволил себе тихо рассмеяться, мягко, почти ласково. Его пальцы всё ещё держали её лицо, но теперь в этом жесте была странная привязанность, как будто он видел в ней отражение собственной дикости и юноша упивался этим сходством, этот общий яд, отзывающийся в нём самом глухим эхом, казалось, утолял его давний порочный голод, что пугающе завораживало На-Барона. — Тебе нравится то, что ты сделала? — спросил Наследник, точно проверяя границы аморальности её души, но не ожидая честного ответа. Уголок губ Лиры тронула едва заметная, но вызывающая улыбка. — А тебе? Фейд на миг замолчал, затем провел большим пальцем по её скуле и только после этого, с неожиданной бережностью плавно отпустил её подбородок. — Мне нравится понимать, с кем я имею дело. На-Барон выпрямился, но взгляд его остался прикован к ней. Лира же сидела до сих пор неподвижно, точно не собиралась оправдываться или объяснять, и это вызывало у него ещё больше вопросов. Между ними по-прежнему стояла невидимая стена, но именно она делала этот момент таким притягательным и уже успела оставить след. Но Фейд пока не решался прикоснуться слишком близко. Кажется только сейчас он обратил внимание, где они находятся. И видимо, недоумение при виде унитаза отразилось на его лице слишком явно, от чего Лира, всё же, снизошла до пояснения: — Меня вырвало их кровью. Она мне не подошла…— неожиданно стушевавшись, пробормотала она вполголоса. На-Барон застыл. Черты лица стали чётче, острее, точно обнажавшаяся сталь клинка. Глаза чуть прищурились, ловя каждое мимолетное движение её ресниц, впитывая девичью строптивость до последней капли. — То есть, ты их убила, напилась их кровью, а потом выблевала? Это ты мне сейчас так намекаешь на скорое повторение этого очаровательного ритуала? — Его брови в притворном изумлении взлетели вверх. — Это походит на расточительство, не кажется? Боюсь, нам персонала не хватит отдавать тебе их каждый раз на перекус. — Мне не нужно много, просто нужна подходящая группа крови, чтобы организм принял её… Его пальцы сжали переносицу. — Сколько? — вздыхая, нехотя поинтересовался он, ожидая услышать какую-то донельзя крупную цифру. — Полтора литра достаточно.— Заверила девушка. — Дай руку. Я возьму образец твоей крови на анализ группы.— Он вынул клинок из внутреннего кармана своего черного повседневного мундира. Протянув ей свою ладонь, Фейд подождал, когда она вытянет свою. Ответ с её стороны последовал почти сразу. Ему же хватило секунды, чтобы невесомо черкнуть лезвием по пальцу Лиры и собрать им выступившие, мелкие багровые вкрапления. Наследник торопливо направился к выходу, следя, чтобы кровь не скатилась со стали. — Приведи себя в порядок.— равнодушно бросил он, прежде чем уйти Фейд направился в медотсек к Грейну. Там, в стерильной лаборатории, он отдал образец крови Лиры и решил также сдать свою. Проверка показала совпадение групп — неожиданная удача, и он заметил, что это облегчит всю последующую ситуацию.

✵ ✵ ✵

Дверь ванной хлопнула за спиной. Она сделала шаг внутрь, её ноги будто утонули в тяжести, которую девушка тащила с собой всё это время. Всё, что обычно держалось под контролем — мысли, эмоции, тело — сломалось в одно мгновение. Лира сразу же почувствовала, как напряжение последних дней, наконец, прорвалось сквозь тонкую пленку самообладания. Руки сжались в кулаки, дыхание было тяжелым, вдохнуть полной грудью не получалось. Она ощущала всё сразу: гнев, страх, боль, ненависть и что-то, не поддающееся объяснению. Всё было слишком интенсивно, оно бушевало внутри неё одновременно, как разъярённая стихия. Девушка не понимала, что происходит, только ощущала, как горло сжимается и сердце будто рвётся наружу. Лира не успела даже вдохнуть, как что-то внутри неё взорвалось. Из груди вырвался истошный крик, будто сама её сущность кричала через неё. Зеркало над раковиной сотряснулось. Воздух вибрировал. Трещины расползлись от центра, словно паутина, отражение Лиры стало рваным и раздробленным. Она вздрогнула и инстинктивно шагнула назад. Её глаза казалось блестели от неконтролируемой силы — голоса, который теперь рвался наружу вместе с эмоциями, долгие годы запертыми в клетке холодной рациональности. Дрожь пробежала по ногам, спине, рукам. Казалось, сама плоть трескается, а голос раздирал пространство вокруг. Лира закусила губу, чтобы не закричать снова, но это только усилило поток энергии — он вырывался через каждую клетку. Голос, который она привыкла держать в узде, больше не слушался. Он был частью неё, но теперь вырывался наружу, бурей, которая сметала всё на своём пути и рвала её изнутри. И где-то глубоко, под страхом и яростью мелькнуло ощущение силы — не только разрушительной, но и своей собственной, почти забытой, но настоящей. Её сознание пыталось осмыслить происходящее, но мысли путались, смешивались с ощущениями, сжигая холодный рассудок. Она ничего не контролировала. Как будто голос сам находил путь наружу, не спрашивая разрешения, вырываясь сквозь её тело и ломая всё вокруг. Руки Лиры с силой обхватили раковину, пальцы сжимались, белея от напряжения, а отражение в треснувшем зеркале смотрело на неё с таким выражением ужаса и непонимания, что она едва ли узнала себя. Но в этом ужасе было странное облегчение — впервые за долгое время она позволила себе быть настоящей. И это было разрушительно не только для неё самой, но и для всего, что её окружает. Ресницы на глазах стали слипаться от выступивших слёз, которые Лира тут же небрежно утерла. Из включенного крана полилась горячая вода, от которой стал расходиться еле заметный белесый пар. Лира принялась судорожно отскребать с покрасневшей от кипящей воды кожи, засохшую кровь, от злости слишком сильно растирая руки, шею и подбородок, небрежно царапая их ногтями.

✵ ✵ ✵

Когда Фейд снова вошёл в её покои, трупов и крови здесь уже не было, по его приказу всё убрали санитары. Лиру он не увидел, но Харконнен заметил, что была приоткрыта дверь ванной. Оставив все принадлежности для переливания крови на небольшой столешнице у изогнутого темного кресла, он направился туда. Пар ещё не успел окончательно рассеяться, оседая на разбитой поверхности тонкой дымкой. Лира стояла перед зеркалом, склонив голову вперёд, и неторопливо освобождала волосы из стянутых, влажных кос. Она почувствовала, как голова расслабляется, но вместе с этим охватывает странная нервозная уязвимость. Никто никогда не видел её так — без кос, без «брони» привычных плетений, которые были её щитом и медитацией одновременно. Тугие переплетения поддавались неохотно, пальцы двигались терпеливо, будто она раскручивала цепи, которыми себя заковала. Каждая новая прядь, выскользнувшая из узора, падала тяжёлой, извилистой линией на плечи, цеплялась за кожу, липла к шее. Вода в волосах с той ночи всё ещё не успела высохнуть — они казались чересчур живыми, чтобы подчиниться, и каждая новая прядь, падая вниз, придавала её облику дикость, чуждую прежней аккуратности. Фейд остановился у дверного проёма и молча наблюдал. Он не собирался мешать, но взгляд, против воли, цеплялся за каждое движение. На-Барон не заметил, как задержал дыхание. Даже не осознал, что всмотрелся слишком пристально. Харконнен стоял слегка в тени, словно боясь потревожить, и чувствовал, как что-то непривычное поднимается внутри него. Нежность. Чуть ли не детская, тихая, почти стыдливая. Фейд знал, что должен был бы это игнорировать, что подобное чувство ему не свойственно, что это уязвимость чужая, и всё же оно проникало в него, тянуло к ней. Косы делали её похожей на воина — закованную в собственную броню. Но сейчас этот доспех таял, звенья одно за другим осыпались. Наследник чувствовал, как становится свидетелем чего-то запретного, того, что не предназначено никому другому. Харконнен шагнул ближе, но осторожно, почти с почтением. Будто втянутый невидимой силой. Не выдавая себя ни звуком, ни словом. В отражении Лира не обернулась — она знала, что он стоит позади, но не придала значения, лишь взглянув с недоумением. Каждый раз, когда Лира тянула прядь и освобождала очередную косу, ей казалось, что падает невидимый груз, а вместе с ним в комнате становилось теснее. Ей было непривычно, тревожно, почти стыдно, но вместе с этим появлялось тихое, странное облегчение. В Наследнике бурлило тихое, непостижимое чувство. Фейд знал, что должен оставаться равнодушным, но сейчас эта привычная роль смещалась. Нежность, едва заметная, проникала в него сквозь привычное желание контроля, и он ловил себя на том, что боится дотронуться, разрушить этот миг. И когда Фейд всё же протянул руку, он сам не понял, был ли это жест помощи или соблазн любопытства. Стремление дотронуться до чего-то запретного, пленяющего. Его пальцы осторожно коснулись влажных прядей, что были уже высвобождены и позволил им струиться меж пальцев. Волосы были тяжёлые, густые, цеплялись, как живые змеи. В нос ударил их запах: терпкий, чуть горьковатый, с металлической нотой крови, впитавшейся в пряди на боях. Это не должен был быть приятный запах — но именно он опьянял его, сильнее, чем благоухания дворцовых наложниц. Запах, который должен был оттолкнуть, но сводил его с ума. Фейд наклонился чуть ближе, позволив себе вдохнуть глубже, неосознанно, словно вбирая её в себя. И ощутил, как это пьянит, как вбирается внутрь, оседает в груди тяжёлым жаром. В этом всём была не просто жажда контроля, не просто привычное желание обладания, а что-то тонкое, болезненно трепетное, что он не осмеливался признать. На миг Харконнен прикрыл глаза, словно боялся, что зрение не даст ему насытиться тем, что подарило одно лишь дыхание. Он знал, что это неправильно. Что в этом есть что-то маниакальное, навязчивое, и всё же не мог остановиться. Лира же продолжала своё занятие — ровно, неторопливо, словно не замечала, что каждый его вдох лишь глубже вгонял его в собственную бездну. Фейд не заметил, как пальцы снова потянулись к её волосам, скользнули выше, к пряди у шеи. И, лишь ощутив под пальцами её пульс, остановился. Он отдёрнул руку не сразу. Мысль о том, что следовало остановиться, пришла позднее, когда уже стало ясно: Фейд не хочет отпускать. Юноша стоял, словно зачарованный моряк, который встретил сирену на краю океана, и теперь не может отвести взгляд. Его дыхание стало чуть тяжелее, сознание затуманилось едва уловимым возбуждением, смешанным с непониманием того, что он ощущает. В отражении зеркала Лира подняла взгляд — мимолётно взглянула на него, прежде чем продолжить методично расплетать косы. Её глаза, как надвигающийся шторм. В них можно было утонуть, как в водах, полных тайн и опасности, и в тот же миг почувствовать зов, притягательный и тревожный. В них не было страха, но была спокойная сила, которая пробуждала в наблюдающем тихую, болезненную жажду. На миг образ дрогнул. Влажные волосы ложились вокруг её лица волнами, вились, словно обладали собственной волей. Тёмные пряди напоминали не волосы, а живых существ, будто в её облике проскальзывало что-то древнее и пугающе прекрасное. В её облике таилась гибель. Женщина, окружённая тенью змей, чей взгляд мог обращать в камень. Фейд не успел уловить, откуда пришла эта мысль. Она только скользнула по созданию и исчезла, оставив послевкусие призрачной тревоги, заставив сердце на мгновение сжаться, будто перед чем-то опасным. И в то же время он не отстранился. Словно он не мог — или не хотел, не мог насытиться. Волосы Лирии, наконец, полностью распустились, чёрные, словно беспокойные воды ночного океана, где сирена могла бы заманить пленительной песней, чтобы увлечь на дно. Графитовые пряди с пепельно-стальным отблеском играли на свету. Волны, близкие к кудрявым, дрожали на плечах и спине. Притягательная, опасная, недоступная. Их взгляды встретились в расколотом зеркале. — Ты закончила с парикмахерской? Идём. — Словно по команде, его черты лица застыли в идеальном, безжизненном этюде. Он отступил к двери, как будто вовсе и не он всего мгновение назад был готов зарыться лицом в её волосы.

✵ ✵ ✵

Фейд неспешно разложил на столике инструменты: иглы, ланцеты, средства для отработки, жгуты для затягивания — всё это блестело в полумраке её покоев, словно оружие, но теперь предназначенное не для убийства, а для сохранения жизни. Его движения были точны, деловиты, но она чувствовала в этой холодной выверенности то сдержанную спешку, то неуловимое напряжение. Аромат заполнил комнату едва уловимой нотой лекарств и чистоты, которую оставили санитары. Интимное — будоражащее предвкушение того, что сейчас произойдёт нечто, выходящее за рамки простого лечения. Харконнен поднял взгляд на Лиру. Она сидела на краю постели, неподвижная и бледная, словно сама часть этой комнаты. Влажные распущенные волосы тяжёлой завесой падали на плечи и прятали острые черты лица. Только глаза — глаза были живыми. Они блестели странным упрямым светом, который никак не вязался с её хрупким положением. — Сядь удобнее, — голос его был низок, в нём не было мягкости, но и привычной насмешки тоже. Он пододвинул кресло ближе к столу и опустился рядом. Лира, нехотя, молча подчинилась. В плавности её движений скользила едва уловимая усталость. Она откинулась на спинку кресла, и её руки безвольно легли на подлокотники, будто каждая жилка в теле выжата до предела. Фейд опустился рядом, взял её ладонь и осторожно развернул руку. Пальцы его коснулись кожи на сгибе локтя — она была фарфоровой и ледяной, а под прозрачной поверхностью проступали синие жилки. Он задержал руку чуть дольше, чем требовалось для осмотра, и в этой секунде не было ничего от его обычного надменного хищника, лишь молчаливая уверенность человека, привыкшего держать жизнь в своих руках. — Ты слишком бледна, — сказал он наконец. — Спасибо за констатацию, — ответила она, но голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. Фейд не ответил. Он занялся подготовкой. Взял капельницу, уже заранее наполненную его кровью и открыл клапан с фильтром и регулятором скорости, затем подключил трубку и зафиксировал на напольную вешалку, что послужила как альтернатива штативу. Харконнен протянул руку и мягко, но уверенно зафиксировал её запястье. — Не дёргайся, — произнёс он негромко, в голосе слышались нотки приказа. Игла вошла безболезненно, и Лира ощутила, как тепло разливается по венам, как вместе с кровью в неё вливалась чужая сила. Наследник подцепил трубку зажимом, следя, как густая алая капля скатывается по прозрачному туннелю, наполняя тонкий шланг. На-Барон ощущал на себе тяжесть этого момента: он вливал в неё не просто кровь, а часть самого себя, в буквальном и символическом смысле. — Чья это кровь? — спросила Лира наконец, тихо, с твёрдостью. Фейд поднял взгляд ровный, тяжёлый, с промелькнувшей тенью иронии. Их глаза встретились. Он замер на миг, словно раздумывая, стоит ли отвечать. — Моя, — сказал он, не отводя взгляда. Слово упало тяжёлым камнем в воздух между ними. Лира резко вдохнула, её пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. Она вскинула на него глаза. Недоверие, удивление и даже что-то похожее на возмущение вспыхнули в её взгляде. Лира не ожидала такого ответа. Она сжала губы, чтобы не выдать чувства — не слабость, а странное, непрошеное ощущение близости, будто между ними протянулась нить, сплетённая из этой крови. — Твоя? — тихо переспросила девушка, будто не веря. Он едва заметно усмехнулся. — Да. Или ты думаешь, я позволю кому-то ещё в этом дворце влить тебе свою кровь? И потом… — Фейд чуть склонил голову, — я не привык делиться тем, что считаю своим. Эти слова прозвучали просто, но в них чувствовалось нечто большее — собственническая нотка, граничащая с чем-то странно личным. Лира отвела взгляд, но не отдёрнула руку. Девушка замерла, не зная, что сказать. В её груди смешалось всё: растерянность, настороженность, гнев и нечто новое, незнакомое, отчего дыхание сбилось. Мысль о том, что его кровь теперь течёт в её венах, была чужда и пугающе интимна. Принимать её Лира отказывалась. По крайней мере сейчас. Фейд смотрел на неё, не отводя взгляда. Его пальцы всё ещё держали её запястье, тепло его кожи контрастировало с прохладой её собственной. Он следил за каждой реакцией, словно читал её без слов. — Не ожидала? — тихо спросил он, его губы тронула едва заметная усмешка. Лира повернула к нему голову. В её взгляде был вызов, но за ним тень растерянности, уязвимости. — Это… слишком личное, — произнесла она медленно. Её сердце болезненно сжалось. Она почувствовала, как тёплый жар разливается по телу быстрее, будто каждое слово ускоряло ритм её пульса. — Именно, — ответил он спокойно. Это звучало как довод. Фейд не спешил отпускать её руку, его пальцы всё ещё обхватывали запястье. Кожа под его ладонью казалась хрупкой, почти прозрачной, и ему казалось, что он ощущал биение её сердца, ровное, слабое, но всё же непоколебимое. Её дыхание стало глубже. Капли крови, мерно стекавшие по прозрачной трубке, были медленным отсчётом времени. Тишина становилась вязкой, осязаемой. Звук капельницы мерный, ритмичный был единственным напоминанием о том, что время движется. Но для них обоих оно будто замерло. Тепло разливалось по венам медленно, настойчиво, словно чья-то воля ласково, но властно проникала в её тело изнутри. Каждая капля, стекающая по шлангу, отзывалась в ней пульсом чужого сердца. Сначала Лире показалось, что это просто слабость и дрожь от потери крови, но с каждой секундой ощущение становилось четче: в её теле теперь живёт нечто чужое — тяжёлое, горячее, настойчивое, не спрашивающее разрешения. Она сжала одной рукой подлокотник кресла, не в силах скрыть нарастающее напряжение. Губы её разомкнулись, но слова так и не нашлись. Лира чувствовала, как по коже пробегают мурашки, а сердце бьётся в такт не с её, а с его дыханием. Фейд наблюдал за ней внимательно, и этот взгляд резал сильнее любого лезвия. Он был неподвижен, собран, но в его лице виднелось что-то хищное, словно он выжидал, когда она осознает до конца: теперь его кровь течёт в её жилах. Харконнен откинулся на спинку стула. Он видел, как её ресницы дрожат при каждом вдохе, как на бледной коже проступает лёгкий румянец — знак того, что жизнь возвращается. Она вскинула глаза. Взгляд, смешанный с тревогой. Её раздражало, когда он позволял себе эту уверенность, словно всё в мире принадлежало ему. Но сейчас она не могла отрицать: чужая сила действительно вливалась в неё, вытесняя слабость, оставляя ощущение жаркого тумана в голове и непривычной ясности во взгляде. — Ты мог бы найти доноров. — Мог бы, — согласился он. — Но я не доверяю никому, кроме себя. Фейд произнёс это с такой непомерной спесью в голосе, будто речь шла не о крови, а о чём-то неизмеримо большем. И Лира почувствовала, что эти слова не просто признание осторожности. Это была печать. Метка. Она вздрогнула, когда Фейд поднял свободную руку и легко коснулся её шеи, словно проверяя пульс. Его пальцы были тёплыми, сильными, но осторожными, как у человека, который способен сломать, но выбирает не делать этого. Пока. — Слушай, — произнёс он. Лира закрыла глаза. И услышала: ритм стал другим ровнее, сильнее. Её сердце билось не так, как прежде. Почему-то она знала, что оно билось в такт с его. Ощущение чужого присутствия стало почти осязаемым: Фейд был не рядом, но внутри неё часть его дыхания, часть его силы теперь принадлежала ей. И это пугало её сильнее, чем сама мысль о том, что он влил в неё свою кровь. Она открыла глаза, резко встретившись с его взглядом. И впервые в нём не было привычного превосходства. Только внимательность, странная сосредоточенность и что-то большее, скрытое за маской, сквозь которую она не могла посмотреть. — Зачем ты это сделал? — её голос был тихим, но слова — острые, как заточенный под убийство кинжал. Фейд наклонился чуть ближе, и уголок его губ изогнулся. — Потому что могу. Потому что ты не умрёшь. Потому что… — он задержал паузу, — теперь ты связана со мной. Слова кольнули сильнее, чем любая игла. Лира отвела взгляд, но не могла избавиться от ощущения этой связи — горячей жилы, что тянулась от него к ней, наполняя каждую клетку её тела чужой жизнью. Она чувствовала его присутствие во всём: в тяжести собственного дыхания, в гулком ритме сердца, в лёгкой дрожи пальцев. От этого возникало жгучее желание скрести кожу ногтями до того момента, пока ощущение его присутствия не исчезнет. — Это не значит, что я твоя, — тихо сказала она, сдерживая дрожь. Фейд усмехнулся, но его взгляд стал жёстче, глубже. — Это значит, что часть меня уже в тебе. Он держал её так, словно хотел напомнить: она жива только потому, что на это была его воля. Лира не ответила. Это не было облегчение. Это было вторжение. Его кровь текла в ней, и она не могла это отрицать. Прошло ещё несколько минут, и звук капельницы стих — трубка была пуста. Фейд осторожно вынул иглу, прижал мягкий кусочек ваты к её коже, не позволяя крови течь дальше. Лира глубоко вдохнула, и лёгкие наполнились тяжёлым комнатным воздухом. Она чувствовала, как жар разлился по телу, вытесняя холод, как исчезает дрожь в кончиках пальцев, как дыхание становится ровнее. Сила возвращалась — но это была не та привычная, что рождалась из неё самой. Она ощущалась чужой. Слишком тяжёлой. Слишком омерзительно тёплой. Фейд поднялся, жестом предложил ей руку. Лира взглянула на него с привычной настороженностью и помедлив, всё же позволила помочь себе подняться. Её ноги коснулись пола — тело казалось странно лёгким. Она сделала шаг, и мир слегка качнулся. Фейд придержал её за талию, движение его было отточенным, но в этом жесте чувствовалась забота, которой он, возможно, сам не замечал. Лира почувствовала тепло его ладони через ткань халата, и от этого прикосновения в груди стало тесно. — Твоё тело примет кровь, — тихо сказал он, глядя на неё сверху вниз. — А потом привыкнет к ней. — К тебе, значит, — холодно уточнила Лира. Фейд усмехнулся уголком губ. — Мы с тобой теперь делим больше, чем воздух в этих стенах. Привыкай. Ощущение этого ритма не покидало её. Даже когда он отпустил её руку, даже когда отступил на шаг, она всё равно чувствовала его присутствие — словно он стоял за её спиной, словно его взгляд был на ней, словно его дыхание отражалось в её груди. Лира сжала пальцы в кулак. Теперь она не могла отделить собственную силу от его. Она чувствовала, как этот жар течёт по венам, оставляя в каждой клетке отпечаток его воли. И от этого становилось невыносимо тяжело, и странно спокойно одновременно. Фейд наблюдал за ней, молча, как охотник за хищной птицей, которая только что приняла еду из его рук. В его глазах мелькнуло то, чего Лира не смогла бы прочитать: смесь удовлетворения, интереса и едва заметной издёвки, от которой становилось ещё тревожнее. — Лира, — тихо произнёс он, и в этом хриплом шёпоте, полном нескрываемого коварства, было больше, чем её имя. Больше, чем она готова была услышать. Точно взывал к новорожденной связи, сплетённой узами их кровей. Проверял, ответит ли на зов лже спасителя? Поддастся ли соблазну, что обжигающе растекся по девичьим венам, иль посмеет неблагодарно сдержать себя, пренебрегая мужской щедростью? Она подняла голову, встретившись с его взглядом. Мир вокруг на миг будто испарился — остались только он, нависающий над Лирой и это странное, пугающее чувство, что теперь часть её в самом деле принадлежит ему, как и он —ей. Контракт с дьяволом подписан, а чем она будет расплачиваться, ей лишь только предстоит узнать...