Сотканы из стали и крови

Слишком много лиц, слишком много голосов за день. Фейд снова слушал Барона на совете, снова притворялся внимательным, снова сжимал зубы, чтобы не сорваться. После таких дней сон не приходит — он прячется, как трус, под кожей. Этой ночью бессонница не позволила Фейду упасть в забвенные объятия крепкого сна. Она словно затаилась в углу спальни и упрямо наблюдала за ним, пока он ворочался, вглядываясь в потолок. Всё тело отзывалось напряжением, будто каждая жилка протестовала против грёз. Воровка блаженного покоя наградила его болезненной пульсацией в висках и гнетущими бренный разум мыслями. Они безостановочно крутились с оседающей в голове тяжестью из-за слишком усердных раздумий. Боль в висках лишь усиливалась, но продолжать оставаться в стенах спальни Харконнен был не намерен. Он сел на край постели, сжал переносицу пальцами, надеясь, что это хотя бы немного ослабит боль. Напрасно. Харконнен провёл рукой по шее, чувствуя, как пульс мерными толчками отдаётся в пальцах. С тяжёлым вздохом На-Барон достал из шкафа рубашку и наспех застегнул на ней пуговицы, отправившись высиживать свою мигрень в библиотеке. Спальные штаны свободного кроя он менять не стал. Холод прилегающей к спине и плечам ткани успокаивал разгоряченную кожу, но ненадолго — внутри всё равно гудело напряжение. Душная спальня осталась позади. Глаза жгло от усталости и недосыпа. Каждый шаг по темноте коридора отзывался тихим звоном в голове и ощущением, словно сама тьма резонировала под подошвой. Прохлада воздуха приятно обволакивала его лёгкие своей свежестью. Библиотека ждала впереди — тёмное святилище, где даже лампы горели приглушённо, будто боялись нарушить её тишину. Фейд вошёл в библиотеку. Двери сомкнулись за спиной с низким гулом, запечатывая На-Барона внутри. Наследник провёл взглядом по залу: ни души, только строй колонн, точно караул из безмолвных великанов, и тусклое мерцание бледного света луны на обсидиановом полу. Юноша шёл медленно, шаг за шагом, вслушиваясь в собственное дыхание. Когда-то он любил приходить сюда ещё мальчишкой — тайком, с едва сдерживаемым восторгом, как будто за этими дверями скрывались сокровища. В те годы библиотека казалась ему живой: страницы дышали, лампы теплились мягким светом, а старые книги будили в воображении величественные образы предков. Теперь же, входя сюда, он ощущал не жизнь, а затхлое дыхание древности: тяжелое и холодное, как могильный камень. Библиотека стала похожа на склеп. Всё, что когда-то будоражило — стало мёртвым отголоском былых впечатлений. Склеп для мыслей, чувств и мечтаний, которые не позволено иметь наследнику Харконненов. Тишина здесь имела густую, осязаемую плотность, в которой каждый шорох превращался в святотатство. Помещение располагалось в самом отдаленном крыле дворца, скрытое от глаз чужаков драгоценное сердце из обсидиана. Колонны из чёрного, как смоль, камня уходили ввысь, теряясь во мраке готических арок. Между ними сплетались лучи лунного света, пробивающиеся сквозь узкие витражи, окрашенные в цвета дома Харконненов. В их узорчатых бликах, будто пепел тлеющих воспоминаний танцевала дрожащая пыль. Под высокими сводами, напитанный запахом старого пергамента, дерева, пыли и чернил неподвижно стоял воздух. Ряды стеллажей книг, тяжёлых, как грехи, тянулись в бесконечность, уходя в полумрак. Время здесь будто сворачивалось в бесконечную петлю. В этих стенах оно не текло, оно застывало, как воск, превращаясь в вечность. И если бы кто-то задержался слишком долго, то, пожалуй, растворился бы в этой вечности. Стал бы ещё одной тенью, или эхом, шепчущим среди полок древние, забытые слова. У стен, между полками из чёрного дерева, стояли бюсты прежних правителей дома — искусно изваянные, с излишней тщательностью, с чертами, в которых угадывалась гордыня. Их мраморные глаза по-хозяйски холодно следили за всем в библиотеке. Словно хранители этого безмолвного святилища, равнодушные к человеческим слабостям. Фейд провёл пальцами по корешкам книг, задерживаясь на некоторых названиях из раздела, у которого он остановился. Политика. Стратегия. Экономика. То, чему его заставляли учиться, чтобы стать достойным Бароном. Его шлифовали, полировали, вытачивали до блеска как орудие, пока в нём не начало меркнуть живое. Фейд умел быть безупречным. Безукоризненность — его вторая кожа. Но сегодня она как никогда натирала, перекрывала доступ к кислороду, точно обернувшись жестким ремнем вокруг шеи. Здесь, среди книг и пыли, он был один, и это одиночество не давило, а открыло пространство для размышлений, почти забытых и давно отложенных в угол сознания. Если я создан из чужих ожиданий, — думал он, — что от меня останется, когда их не станет? Эта мысль возвращалась снова и снова, как тусклое эхо, несущееся сквозь череп. Она не имела начала и конца, просто кружила в голове, будто кто-то медленно водил пальцем по старому шраму. Иногда ему казалось, что дядя не вылепил его, а просто высек из себя кусок. Безжалостно и точно, с мастерством палача. Высек, вдохнул свой заразный тлен, а потом бросил, оставив гнить до конца. И теперь этот кусок существует, но не принадлежит себе всецело. Даже его тщеславие не рождалось изнутри самостоятельно. Оно в нём, как творение, искусно вживленное в кровь и кости, как чёрная нить, тянущаяся прямо из рук Барона. Фейд чувствовал, как эта нить дёргает его: когда он на приёмах, когда выходит на арену, когда смотрит в зеркало. Всё — словно заранее прописанная, уготованная ему роль. Он спрашивал себя: если вычеркнуть из него всё Харконненское, всё, что внушали, вбивали, выжигали на подкорках сознания годами, останется ли хоть что-нибудь? Сможет ли он назвать остаток собой, или там, под кожей, окажется только пустота, что служила сосудом для наполнения из вне? Наследник страшился того, что однажды и вовсе все мысли внезапно зазвучат не его голосом. В нём говорит кровь Харконненов: сильная, жгучая, беспощадная. Но эта сила — как старая сталь, по которой уже пошла ржавчина. Её зовут стойкостью, но в последнее время она начинает разить усталостью. Фейд видел, как дядя утонул в собственном могуществе, захлебнулся им, будто в вязком масле. На-Барон всегда думал, что с ним будет иначе — что он сможет удержаться на поверхности, стать лучше, чище? Но чем дальше шёл, тем яснее понимал: ржавчина уже добралась и до него. Только он ещё слишком молод, чтобы признать это усталостью. Раута называл это жизнью и это слово звучало столь горько, что походило на насмешку. Фейд не впервые смотрит в себя и понимает, что не может отделить свою сущность от тени, в которой вырос. Его «я» создано, сконструировано подобно машине. Быть Харконненом значило жить, пока не сгниёшь заживо изнутри. И, может быть, именно это и было их проклятием? Точно заноза, эта мысль застряла в нём и от неё сразу неизбежно, потянулась другая. Барон не делал ничего просто так. Даже жесты, что выглядели случайными, имели вес, скрытый расчёт, едва уловимый оттенок угрозы. Фейд знал это слишком хорошо. Знал, и потому теперь не мог не думать: зачем вмешивать в свои игры Лиру? Какой толк в его «проверке на выдержку»? Будто вся его жизнь при дворе уже и так не доказывает её наличие. И всё же… Её появление не могло быть случайным. Что-то в нём подсознательно вопило об этом, не давало перестать искать подвох. На Гьеди не бывает случайностей — лишь новые фигуры на доске. Сначала Фейд хотел верить, что это всего лишь прихоть его дяди. Что он забавляется сложившимися обстоятельствами. Что в этом не было посторонней воли. Но чем больше юноша вспоминал взгляд Барона — тот, лениво-самодовольный, будто всё уже разыграно заранее, — тем сильнее росло сомнение. Что, если юноша не доглядел за девчонкой и её уже успели подкупить за его спиной? Может Лиру приставили к нему, чтобы следить, но за чем? Как далеко он способен зайти со своими амбициями? Или, наоборот, чтобы удержать его от того, что Барон счёл бы ошибкой? Неужто Владимир опасается попытки племянника свергнуть его? Чушь собачья. Если уж и обвинять Фейда в чём-то, то в дерзости, но не в измене. В своём особом смысле он был предан. Не Владимиру — дому. Крови, имени, тому, что в нём течёт и не даёт покоя. Преданность, впрочем, не всегда означает любовь. Она может быть рождена из страха, привычки, гордости или просто из невозможности вырваться. Уж в чём, а в отсутствии этой странной «преданности» На-Барона можно упрекать в последнюю очередь. Пусть он и служит не столько Владимиру, сколько дому и, пожалуй, ещё своей иллюзии свободы, в существование которой сам же не верит. Ведь даже бунт Фейда был бы всего лишь способом доказать себе, что у него есть выбор. И всё же, преданность не исключает неприязни. Только из всего, помогает существовать бок о бок с дядей. Она тлеет где-то глубоко, точно подпаленный уголек под самой кожей, и ожидает повода разгореться сильнее, выйти за пределы и пламенем испепелить всё. Фейд не раз ловил себя на мысли, что Владимир чувствует каждую едва заметную дрожь отвращения в юношеском голосе. Он знает, где скрывается раздражение, где зарождается мысль, опасная для порядка. И, конечно, умеет усмирять её — тонко, без угроз, почти ласково. Иногда это умение пугало больше, чем открытая злоба. И всё чаще Наследнику начинало казаться, что сам факт его существования — не результат благосклонности, а наблюдение. Эксперимент. Даже подарки от Барона имели привкус ловушки. А последним из «подарков» младшего Харконнена была Лира… Мысль медленно кристаллизуется, обретая ясность, от которой становится только хуже. Фейд сам загоняет себя в пучину размышлений. Чем больше парень думал об этом, тем холоднее становилось внутри. На-Барон знает, что мыслит правильно, но предпочёл бы ошибаться. Фейд пытался отмахнуться, сказать себе, что Владимир не настолько изощрён, чтобы втянуть в свою игру кого-то столь ненадежного как Лира, думал он. Но в глубине души знал: Барон способен и не на такое. Глава дома Харконненов не играет в полумеры. Он вырезает шахматные фигуры из плоти и заставляет их двигаться по его схемам. Играть его партию. И, может быть, именно потому Фейду позволено быть свободным в той степени, в какой это необходимо, чтобы иллюзия казалась правдоподобной. Может быть, всё это — просто новая разновидность его рабства. Более изысканная, более жестокая? Фейд не был уверен, что хочет узнать, прав ли он. Потому что если прав, значит, даже в чувствах он не принадлежит себе. И тогда от него действительно почти ничего не осталось. Раута чувствовал, как взгляд дяди всё время рядом. Даже когда того нет нигде поблизости. Этот взгляд как паутина: не давит, не режет, но стоит шевельнуться и вибрация отдаётся по всему плетению и стремительно доходит до ее создателя. Но мысль не остановилась на этом. Фейд сместил взгляд куда-то вверх и почти ожидал увидеть в тени массивную фигуру дяди. На-Барон медленно провёл ладонью по лицу, стараясь стряхнуть наваждение, но кончики пальцев мелко дрожали. В груди тянуло что-то тугое, болезненное — смесь злости, усталости и страха. Всё, что он прятал под кожей, теперь поднималось, вырываясь наружу. Что, если нити тянутся глубже, дальше, чем он способен видеть? И вдруг тихо, будто само его сердце подсказало: Лира… Имя всплыло без разрешения. Наследник не хотел думать о ней, особенно сейчас. Но в этой гулкой тишине оно прозвучало в голове почти как молитва, и от этого стало только хуже. Потому что в ту секунду Фейд понял: практически с нее все и началось. С нее и с того, что он позволил себе поверить, будто хоть что-то в его жизни принадлежит ему. Если за всем этим стоит не только Барон… если это снова чьи-то руки, невидимые и уверенные… Бене Гессерит? От одной лишь мысли о них у Фейда сводило желудок от отвращения. Они плетут из людей нити. Нити, из которых ткут чужие судьбы. Но он чувствует, что и сам — чья-то нить, не знающая, кому принадлежит. Зубы сами начали терзать щеку изнутри, пытаясь отвлечь от неприятной темы, всплывшей на поверхность из пучины мыслей. Только расчёт. Только безмолвное удовлетворение от того, что всё идёт по плану. Все они зачастую говорят медленно, давая знать, что каждое слово заранее взвешено, будь то даже проявление сострадания или благосклонности, для них это — функция, а не чувство. Внутри поднималось тошнотворное чувство, словно кто-то медленно опускал руки и обхватывал его горло. У кого рабыня могла научиться искусству голоса, если не в ордене? Фейд понимал, что ищет в девчонке признаки, едва заметные, но всё же возможные. Манеру держать плечи. Ритм речи. Ту незаметную власть, с которой Бене Гессерит умели смотреть на людей. И если она и правда их творение… тогда это не просто насмешка судьбы. Это наказание. За ту женщину, которую он когда-то любил и собственноручно убил. Может быть, именно поэтому Харконнена тянуло к Лире — потому что в ней соединилось всё, что он ненавидел, и всё, что когда-то не смог спасти. Память не отпускала образ матери. Ассоциации с ней всплывали неожиданно, походили на внезапно замеченную влагу крови, от вскрытого, давно забытого шрама. Он злился на свою собственную беспомощность в прошлом, на несправедливость жизни, на то, что власть не спасает от боли. Для Фейда Гессеритки — воплощение того безжалостного рационализма, руководствуясь которым, чертовы ведьмы оставили его мать и позволили ей медленно, мучительно сходить с ума. И теперь, когда он подозревает, что Лира может быть одной из них или хотя бы связанной с ними, это отвращение окрашено страхом потери, горечью и гневом на судьбу. Потому что всё это возвращает его к старому, не до конца прожитому чувству вины. Он думал, что избавился от него, что похоронил вместе с матерью. А потом появилась Лира. И чем больше он всматривался в неё, тем сильнее ощущал — что-то не так. То, как она умела смотреть вглубь, слишком глубоко. Как будто видела то, что он сам прятал от себя. Ему хотелось встряхнуть себя. Фейд начинал чувствовать себя параноиком и это ему нисколько не нравилось. Стал терять веру в собственную ясность мысли. Но отвращение уже пустило корни.Оно горело под кожей, как яд, смешанный с обреченным ощущением загнанности в тупик и незнанием, как из него выбраться. Сердце, которому он давно не позволял чувствовать, билось неровно, будто протестуя. Мерзкое, липкое ощущение — словно он снова ребёнок. Он презирал это. Презирал её. Эту силу, которой она обладала — ту, что заставляла его задумываться. — Ты ведьма.— шипением сорвалоссь с губ. Эти слова утонули в воздухе, поглощённые каменными сводами. Фейд бы хотел, чтобы это было правдой. Тогда всё можно было бы объяснить просто. Чары. Обман. Голос. Подозрение жгло его изнутри: если она и правда Гессеритка, значит, меня дурачат прямо у меня под носом. И вдруг Лира показалась ему ожившим эхом той женщины, которую он когда-то потерял, духом, который дерзко вторгается в его внутренний мир. Харконнен знал, что эта ночь оставит след: тонкий и едва заметный, но неизгладимый. И все же, если за появлением Лиры действительно стоят козни Владимира или ордена, может Фейду пора это прекратить? Возможно следует сделать ход, который ожидается от него меньше всего. Например, убить Лиру в протест? Эта идея впервые за ночь заставила уголок его губ приподняться. Но, с другой стороны, в этом всем ведь есть что-то занятное, что-то, что разбавляет серые дворцовые будни. На мгновение повисла тишина. Фейд быстро отбросил эту идею, почувствовав, как внутри вдруг возникло сопротивление такому исходу. Лира была живым вихрем, и он понимал, что не способен контролировать даже собственные реакции на неё. Нет уж. Ему интересно, насколько далеко все может зайти, и ему несомненно хочется продолжения. Фейд знал: это ощущение не уйдёт, как бы он ни пытался его игнорировать, оно останется с ним. Значит игра будет продолжаться. Наконец, словно выйдя из оцепенения Раута сел за длинный стол, усыпанный тонким слоем пыли и мраморными чернильницами. Рука привычно потянулась к перу. Оно скользнуло между пальцами, и он впервые за вечер ощутил вес собственного тела. Суставы заныли, будто напоминая, что даже мыслимое страдание живёт в плоти. Когда он писал, тьма внутри на миг замирала — будто чернила вытягивали из него лишнюю боль. Он долго сидел неподвижно, уставившись в пустой лист. Закрыв глаза на несколько секунд перед внутренним взором под веками вспыхнули оранжевые круги, въевшиеся в сетчатку отражения ламп. Фейд сжал перо сильнее, пока костяшки не побелели. Он провёл пером по бумаге, чтобы услышать звук. Этот мягкий скрип всегда его успокаивал. Потом — будто рука сама знала, что делать, вывел первую строку. Буквы вышли неровными, слишком живыми для дисциплинированной руки Харконнена, они мутнели и слегка двоились перед глазами. Он замер. Чернила дрогнули, растекшись, словно сомнение. Фейд провёл рукой по лицу, усмехнулся коротко, безрадостно. — Поэзия, — пробормотал. — Что за блажь. Но перо снова коснулось бумаги. Строки рождались медленнее, осторожнее, как если бы сам воздух требовал осмысления:

✵ ✵ ✵

Мне в детстве сказали: «Ты должен сиять, Как клинок в руке повелителя». Но блеск этот выжег и разум, и плоть, И стал моим же мучителем. Я рос меж теней и холодных зеркал, Где слово — присяга, где чувство — позор. Там нежность как яд, а любовь это жал, Что бьёт без пощады в упор. И я научился глотать свой страх, Стоять, когда рушатся стены. Но за каждым отблеском — тьма, И в каждом ударе — измена. Пусть не любовь, не спасенье, не сны А просто движенье живого внутри. Я выточен был из обсидиан-тьмы, Но в трещинах свет, что я не просил. Я злюсь на неё и не знаю за что, На собственный жар и паденье. Я вижу в ней пламя, что может сжечь, И всё же ищу в нём спасенье. Я видел рассветы и знал, как ложится Свет на клинок и на грех. Я знаю, как ярость с рассудком грызётся, И кто здесь одержит успех. Иногда я вижу — глаза. Не свет, Не нежность — осколки льда. В них вызов, презренье. Может, ответ. А может — лишь боль стыда. Я сам себе враг. И мне это мило. Мне нравится дохнуть внутри. Но всё же в тиши, где всё остыло, Шепчу смерти: «Не приходи». Теперь — лишь пыль и дрожащий свет, Да шорох страниц в полумраке. И где-то меж строк, как забытый след, Её отраженье во мраке.

✵ ✵ ✵

Фейд отложил перо и откинулся, уставившись в потолочные своды. Он вяло провёл пальцами по векам, чувствуя сухость и тепло тонкой кожи под ними. Откуда вообще пришли эти слова? Он не писал — он извлекал их из себя, как иглы. Каждая строчка царапала изнутри, но давала странное облегчение. Плечи опустились и юноша только понял, насколько они были напряжены до этого. На-Барон медленно отложил перо. Больше продолжать писать он не мог. Ему показалось, что библиотека смотрит с укором. Тени, отбрасываемые на бюсты, искажали лица, превращая безразличный окаменевший взгляд в насмешку: «Слабость, Фейд. Слабость.» Внутри нарастало странное ощущение — смесь раздражения и уязвимости, будто его застали обнажённым. Харконнен встал из-за стола и закрыл чернильницу. На мгновение задержал взгляд на строках. Потом, вдруг резко провёл рукой по пергаменту, размазав чернила, их пятна быстро въелись в кожу ладони, походящие на ожог. Может, именно так метят тех, кто осмелился чувствовать? Он сжал кулак, ощущая, как засыхающая чёрная плёнка натягивает кожу. Фейд закрыл за собой двери, и библиотека снова стала безмолвным склепом, только теперь там в самом деле похоронено нечто живое. За ним ещё долго тянулся запах чернил. И всё же, пока шёл по коридору, внутри что-то ныло, будто слова всё ещё искали выход.