Помочь

Глеб был той еле истеричкой. Вообще по жизни. Любил ныть и утопать в чужих словах поддержки. В теплых руках людей. Больше всего в руках Серафима, который всегда знал что делать. Он мог позволить себе быть слабым. Приходить зареванным и умирающим, а уходил счастливым, с улыбкой до ушей. И чужой рукой, которая крепко обхватывала его татуированные пальцы и поддерживала рядом. Это было для него чуть ли не номер один в жизни по важности, и он очень это ценил. Понимая, насколько ему важен Серафим, он осознавал насколько он важен Саше. Как важно его присутствие и слова, долгая переписка и советы, мелкая забота и много внимания. Конечно, это было не односторонне. Саша тоже при любом вопросе мчался на крыльях к другу. Всегда помогал разрушить что-то, где он сильнее, знает больше. Помогал Глебу не тонуть в рутине и помнить, что такое жизнь. Но тур Глеба все поменял. Куча городов и очень мало времени чтоб общаться. Викторов улетел во все это с головой, совсем забывая про другие, не мало важные, сферы своей жизни. И если с Серафимом он еще как-то немного общался, то на Сашу забил окончательно. Сообщения, зачастую лежащие непрочитанными по двум дням, получали короткие ответы и извинения о том, что не может сейчас говорить. А на те очень редкие моменты когда могли созвониться, успевали обсудить только Глеба и всё происходящее в его жизни. И Ясюкевич, безусловно, был рад. Он был счастлив за друга, который хоть и утопал глубоко, но имел большой успех. Но вместе с этим в его груди копилась сильная крупная буря эмоций, которая нарастала с каждым днем. Невысказанная злость и обида, боль и травмы прошлого душили, вцепляясь мертвой схваткой. Саша правда чувствовал себя очень плохо. Хотелось, чтоб все было как раньше. Прийти в прокуренную, но такую родную квартиру Глеба, лечь к нему на колени и плакать, пока не иссякнут слезы. Чтоб он нежно целовал его по всему лицу, сцеловая соленые слезы. Перебирал густые волосы, шепча, что все будет хорошо. Скучал по дням, когда они записывали на студии совместные песни. Придумывали текст и смеялись при записи, включали дебильную музыку и обсуждали всех, кто существует в мире. Гуляли по ночной Москве, брали самокаты и кушали в кафешках, наслаждаясь часами счастья. Только смысл в этом всем, если этого больше нет. Ничего больше нет. Глеба нет рядом и ему не интересен Саша, ему мысли и мнения, чувства и эмоции. Каждый увлекся своими буднями и не вспоминал про то, каким важным был для другого. Как горели глаза при встречах, а сердце было горело любовью. Они пролетели, как самые яркие кометы, не заметив, как погасли. Нужно признать то, что их больше нет. Саша, когда признался наконец-то в этом себе, не знал что делать и за что браться. Боль выжигала сердце из груди. Осознание этого было худшей пыткой. Слезы лились из уставших глаз. И если с изнеможением от жизни и проблем он мог справиться, он был не уверен, что справится с этим. Прямо сейчас Саша понял, что готов отдать что угодно, лишь бы вернуть все. Если бы можно было окунуться в это, хотяб на минуточку, почувствовать себя нужным и любимым, самым красивым и важным, он бы сделал всё, что прикажут. Ключевым событием стало то, что Глеб возвращался. В Москву. И хотел увидеться. На звонок Саша отреагировал очень бурно: не знал, что ему делать и отвечать ли, но, перепиливая себя, принял его. Совсем ненапряжным голосом, Глеб, как обычно, сказал Сане, что приезжает и скучает. На это у Ясюкевича был только шок, но тепло в груди разлилось и немного согрело все то, что успело заморозиться. Но сомнения все равно закрадывались, шепча, что это плохая идея, но отказаться, значило признать, что все кончено. И их никак не спасти. Тут маленький лучик надежды, который до этого утопал так глубоко, появился и давал Саше хоть какой-то смысл жизни. Встретится договорились у Саши на квартире: так было удобнее. По правде говоря, Ясюкевич очень переживал: ходил с самого утра нервный, успел поплакать с утра и выпить 3 банки пива, накрутить и открутить себя полностью. Придумал все сценарии развития их встречи. От мысли о том, что это может быть их последний разговор, появился страх в груди, а сердце перестало биться. Это то, чего он больше всего боялся. В дверь позвонили: он пришел. Одновременно и радость, и страх окутали Сашу, но делать было нечего. Подходя к двери, он молился, чтоб все прошло хорошо. Чтоб они просто легли и плакали друг у друга в руках, доказывая миру, что они все еще есть друг у друга. — Глеб…- прошептал Саня, смотря на фигуру перед ним. Все тот же Глеб. Любимый и родной. Знакомый аромат окутал сразу, заставляя слезам подкатывать к глазам. — Мой маленький, — сказал Викторов, обнимая друга. Наконец-то он почувствовал себя на нужном месте. На своем. Податливое тело сразу обхватило его в ответ, прижимаясь так крепко, как никогда раньше. — Ты правда тут, — чуть ли не скуля, сказал Саша. — Я тут. Конечно, я тут. Видя, как Саша совсем раскис, Глеб, все также обнимая его, завел в квартиру парня. Думая, что тот очень соскучился, Викторов не смел прерывать их объятия. Но и поговорить тоже хотелось. Рассказать все, что случилось, и послушать про жизнь другого, тоже. Поэтому пришлось оторваться друг от друга, но тут Глеб увидел, как Саша незаметно быстро прикрыл глаза рукой. — Братик, ты чего? — Все хорошо. Оба чувствовали небольшую неловкость, незнание, с чего начать разговор. Но Глеб, как самый ответственный, решил взять это на себя. — Саш, как ты? Что у тебя происходило за это время? Какие-нибудь новые ахуенные тексты появились? Названный в ответ усмехнулся. Появились. О том, как ему больно. — Глеб, я правда не хочу на тебя это все вываливать, но я не могу молчать- практически со слезами на глазах, начал Саша. В ответ он получил непонимающий, немного взволнованный взгляд. — Что случилось? — Я чувствую… что мы больше не так близки. Мы мало, блять, общаемся. Я хочу сдохнуть от этого. Я не хочу это видеть. — Всмысле, Саш? — настороженно уточнил Глеб. — В прямом. Я не чувствую, что ты рядом. Что я тебе важен. Мне кажется, что ты меня больше не любишь, — сказал Саша, произнося последнюю фразу совсем тихо, дрожащим голосом. Сказать что Глеб впал с ступор, ничего не сказать. Он и не мог подумать, что у Ясюкевича такие мысли. Конечно, глупо было отрицать, что они общаться меньше, но ведь это из-за работы! Не потому что кто-то не хочет, просто так получается. Саша сидел перед ним, такой сломленный, а он не знал, что сказать. — Саш, ты сейчас это все серьезно? — Да сука, более чем. Я думал, что ты ушел навсегда. Первые за этот вечер, слезы покатились по щекам: Саша уже не мог их сдерживать. — Да ну ты чего…- прошептал Глеб, прижимая парня в свои объятия. Он устроил его на груди, голову на своем плече и баюкал, пытаясь убедить в том, что вот он, рядом, все еще любит. Тем временем у Саши началась истерика. Нервы просто не выдержали. Рыдания начали вырываться изо рта, слезы потекли рекой, система дала сбой и совсем сломалась, заставляя его биться в конвульсиях. Только сильное тело, держащее его, заставляло оставаться сознании. — Тише, тише, я знаю, что больно….- шептал Глеб, даже больше для себя. — Маленький, все хорошо…. Но успокоиться Саша не смог ни через пять, ни через десять, ни через пятнадцать минут. Эмоции нахлынули полностью и не собирались отступать. Глеб немного отстранил его от себя и взял лицо в свои ладони. — Братик, смотри на меня. Тшш…. Пытался успокоить вздрагивающее тельце Викторов. И у него получалось. Когда историка спала на нет, только слезы текли из глаз, и были слышны тихие всхлипы, Глеб спросил: Саш, что-то произошло? Это все из-за меня? -Ты не виноват. Это все я, — дорожащий голос ему ответил. — Июль был таким пиздецовым, таким пиздецовым. Я думал, что потерял тебя. — Я люблю тебя. Саша, блять, я люблю тебя, ты мой друг. Ты моя гордость, ты моя семья. Ты никогда не потеряешь меня, — сказал Глеб, обнимая еще раз.